Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Датское лето (Хроники брата Кадфаэля - 18)

ModernLib.Net / Детективы / Питерс Эллис / Датское лето (Хроники брата Кадфаэля - 18) - Чтение (стр. 11)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Детективы

 

 


      - А ты слышал, о чем они говорили? Кадваладр назвал своего гостя по имени?
      - Нет, никаких имен. Он громко воскликнул: "Ты!", но без имени. Кадваладр был удивлен и очень рад. Ты можешь взять обоих, как только заставишь замолчать часового, и пусть этот человек сам назовет свое имя.
      - Мы пришли, чтобы взять одного, - возразил Туркайлль, - и с одним и вернемся. И никаких убийств! Овейн не вмешивается в ссору, но он сразу же вмешается, если мы убьем кого-то из его людей.
      - Он и пальцем не пошевелит из-за брата? - удивился Лейф.
      - А почему он должен бояться за брата? Помните, на Кадваладре не должно быть и царапины! Если он заплатит выкуп, то сможет уйти целым и невредимым. Овейн прекрасно это понимает. Нет необходимости обо всем этом говорить. Итак, вперед, а с приливом мы уйдем.
      Они все спланировали заранее, и их не смутило появление гостя с южной стороны. Нетрудно было справиться с двоими в палатке, которую охранял всего один часовой в дальнем углу лагеря. Человек Кадваладра, пользующийся его доверием, должен потерпеть, если с ним не слишком нежно обойдутся, но вреда ему не причинят.
      - Я займусь часовым, - сказал Торстен, первым перебравшись через борт к поджидавшему Лейфу.
      Пятеро гребцов Туркайлля последовали за своим командиром на песчаное побережье. Впереди шел Лейф, который уже хорошо знал дорогу и перебегал от одного куста к другому, прячась за ними. Он остановился под низкорослыми деревьями, всматриваясь сквозь ветки в темноту. Укрепленный частокол смутно вырисовывался в темноте, а у ворот прохаживался часовой. Это был крупный человек, хорошо вооруженный, и чувствовалось, что он не ждет нападения. Торстен несколько минут наблюдал за ним, затем проскользнул к кустам, росшим всего в нескольких ярдах от частокола.
      Часовой тихонько насвистывал, прогуливаясь по теплому песку. Внезапно на него налетел Торстен, левой рукой обхватив за туловище, а правой зажав рот. Свист резко оборвался. Часовой бешено сопротивлялся, пытаясь оторвать руку, зажавшую ему рот, но не мог дотянуться. Он лягался, но не попал в Торстена и, потеряв равновесие, рухнул на песок. Торстен навалился на него и прижал лицом к песку. К ним подоспел Туркайлль, державший наготове тряпку, чтобы засунуть в рот часовому, как только того поднимут на ноги и позволят выплюнуть набившуюся в рот траву и песок. Ему замотали голову и плечи его собственным плащом и уложили в кустах. После этого датчане прислушались, не слышно ли в лагере сигнала тревоги. Но все было тихо, ведь Кадваладр намеренно выбрал самый отдаленный уголок лагеря.
      Туркайлль, Торстен и еще двое последовали за Лейфом, тихонько проскользнувшим в ворота. Он повел их к тому месту, где узнал голос Кадваладра, в котором прозвучали радость и удивление при виде ночного гостя. Датчане бесшумно крались в тишине, Лейф указал на палатку Кадваладра, но в этом не было необходимости. Даже в военном лагере не забывали о положении Кадваладра и о его удобствах заботились. Палатка была удобной и хорошо защищала от ветра и дождя. У входа виднелась полоска света, пробивавшаяся сквозь щель, и в ночной тишине приглушенно звучали голоса. Говорили так тихо, что невозможно было разобрать слов. Гонец все еще был у своего принца, и, похоже, они вместе размышляли над новостями и строили планы.
      Положив руку на полог, прикрывавший вход, Туркайлль подождал, пока Торстен, обойдя палатку, не найдет задний шов. Кожаные ремни легко можно было разрезать острым ножом. Судя по тому, что свет горел ровно и располагался низко, его источником был фитиль в маленьком блюдечке с маслом, поставленном на табуретку. Выбирая подходящее место, Торстен скорее ощущал, нежели видел две фигуры внутри. Они были совсем рядом. Поглощенные разговором, принц и его собеседник не ожидали нападения.
      Туркайлль быстро откинул полог и ворвался в палатку, за ним по пятам следовали двое других. Кадваладр только успел вскочить на ноги, но когда он раскрыл рот, чтобы издать негодующий возглас, ему к горлу приставили кинжал. Разгневанный принц, разговор которого грубо прервали, быстро понял, что к чему, и застыл на месте. Хотя Кадваладр был безрассуден, его отличала быстрота реакции, и он прекрасно понимал, что против кинжала не пойдешь с голыми руками. Человек, сидевший возле него, кинулся к Туркайллю, пытаясь нанести удар. Но за спиной у него нож Торстена в этот момент разрезал кожаные ремни, скреплявшие шкуры палатки, и сильная рука за волосы оттащила незнакомца назад. Не успел он опомниться, как уже был спеленут в покрывало с кровати и крепко прижат людьми Туркайлля.
      Кадваладр стоял безмолвно и неподвижно, ощущая сталь, касавшуюся горла. Его прекрасные темные глаза сверкали от ярости, а зубы были крепко сжаты, но он не пошевелился, когда его сторонника связали, несмотря на сопротивление, и уложили довольно осторожно на кровать господина.
      - Молчите, и мы не причиним вам вреда, - посоветовал Туркайлль. - А если вы вскрикнете, моя рука может дрогнуть. Отир хочет обсудить с вами одно маленькое дельце.
      - Ты об этом пожалеешь! - произнес Кадваладр сквозь зубы.
      - Вполне возможно, - мирным тоном согласился с ним Туркайлль, - но не сейчас. Я предлагаю вам выбор: можете идти самостоятельно, или вас потащат доверия мы к вам не питаем. - И он приказал гребцам: - Свяжите его! - И потом убрал руку, чтобы вложить кинжал в ножны.
      Кадваладр не успел воспользоваться тем единственным моментом, когда можно было громко закричать, и ему на помощь бросилась бы дюжина человек. Когда кинжал убрали, он собрался было крикнуть, но на голову ему набросили одеяло с кровати, и чья-то рука зажала рот. Кадваладр издал лишь приглушенный стон, отбиваясь руками и ногами, но его плотно завернули в грубую шерстяную ткань и крепко связали.
      Возле палатки дежурил Лейф, зорко всматриваясь в темноту и настороженно прислушиваясь, но в лагере все было спокойно. Кадваладр, пожелавший наедине переговорить с посетителем, оказал хорошую услугу Туркайллю. Они оставили в рощице дозор, и теперь последние члены команды присоединились к ним, тихо посмеиваясь при виде их ноши, подвешенной за веревки.
      - Что часовой? - шепотом спросил Туркайлль.
      - Живехонек, бормочет себе под нос ругательства. Давай-ка уходить, пока его не хватились.
      - А что с другим? - тихо спросил Лейф, когда они, прячась за кустами, пробирались к берегу. - Что вы с ним сделали?
      - Оставили немного передохнуть, - ответил Туркайлль.
      - Но ты же сказал - никаких убийств!
      - А мы никого и не убивали. Не бойся, на нем ни царапины. У Овейна сейчас не больше причин нам мстить, чем в тот момент, когда мы ступили на его землю.
      - А мы так и не знаем, - заметил Лейф, неслышным шагом ступая рядом с Туркайллем по мокрой пене, оставленной прибоем, - кто этот другой и что он там делал. Ты можешь еще пожалеть, что не прихватил его с собой.
      - Мы пришли за одним и уходим с одним. Вот все, что нам было нужно, ответил Туркайлль.
      Матросы, оставшиеся на борту, помогли перетащить Кадваладра на кокпит, между скамейками. Рулевой налег на тяжелый стирборд, гребцы взмахнули веслами, и ладья, легко и гладко пройдя по борозде, пропаханной ею же на песке, спустилась на воду и радостно закачалась на волнах отлива.
      Еще до рассвета они не без гордости доставили свою добычу только что проснувшемуся Отиру. Он вышел с ясными глазами и довольным видом. Кадваладр выбрался из одеяла раскрасневшийся, взъерошенный и разъяренный, но предпочел хранить враждебное молчание.
      - У вас были трудности в пути? - спросил Отир, с удовлетворением разглядывая своего пленника. Ни царапины, ни пятнышка крови, а между тем принца похитили под самым носом у приверженцев. Его грозный брат не обижен, и ни одна живая душа не пострадала. Вот что называется чистой работой.
      - Никаких, - ответил Туркайлль. - Этот человек сам вырыл себе яму, поселившись на самом краю лагеря и поставив на часах собственного человека. И это не случайно! Думаю, он ждал вестей из своих бывших владений и поэтому держал дверь открытой. Весьма сомнительно, чтобы он дождался сочувствия от Овейна, да он на это и не рассчитывает.
      При этих словах Кадваладр с трудом разжал зубы и произнес то, во что сам слабо верил.
      - Ты недооцениваешь силу валлийских кровных уз. Брат стоит горой за брата. Вот увидите, Овейн нападет на вас со всем своим войском.
      - Значит, брат стоял горой за брата, когда вы явились и наняли людей из Дублина, чтобы угрожать вашему брату войной, - рассмеялся Отир резким смехом, не сулившим ничего хорошего.
      - Вот увидите, на что пойдет Овейн ради меня, - пылко заверил Кадваладр.
      - Ну что же, и мы увидим, и вы увидите. Сомневаюсь, чтобы он вас порадовал. Он честно предупредил нас обоих, что не имеет отношения к нашей ссоре и что вы должны уплатить свой долг. И вам придется это сделать, - с удовольствием подчеркнул Отир, - а иначе вы не выйдете из этого лагеря. Я вас не отпущу, пока не получу обещанного. А мы намерены получить каждую монету, каждого теленка или равную сумму прочим добром. А затем вы можете возвращаться на свои земли или нищенствовать - уж это как решит Овейн. И предупреждаю, больше никогда не обращайтесь в Дублин за помощью - теперь мы знаем цену вашему слову. А потому сейчас, когда вы у нас, мы примем меры предосторожности, - продолжал Отир, задумчиво потирая подбородок. И он повернулся к Туркайллю, следившему за этой сценой с отрешенным интересом, поскольку его роль была уже сыграна. - Отдай принца под присмотр Торстену, только сначала пусть его свяжут. Поскольку слово этого господина ненадежно, мы вправе употребить подобные средства. Надень на него цепи, и пусть за ним хорошенько следят.
      - Вы не посмеете! - прошипел Кадваладр и дернулся в сторону обидчика, но его тут же схватили с оскорбительной легкостью, и он забился в руках ухмылявшейся стражи. С ним обращались с такой небрежностью и безразличием, словно его ярость была капризами беспокойного ребенка. Кадваладр с холодной ясностью осознал, что он беспомощен и придется смириться с тем, что удача перестала ему сопутствовать.
      - Заплатите нам долг и тогда ступайте на все четыре стороны, - сказал в заключение Отир и повернулся к Торстену: - Уведи его!
      Глава одиннадцатая
      Два человека из отряда Кюхелина, делая ранним утром обход южной окраины лагеря, обнаружили, что у самых дальних ворот нет часового, и доложили об этом своему командиру. Если бы не Кюхелин, этим делом занялись бы позже. Но для него присутствие в лагере Кадваладра - пусть даже он был в опале - было страшным оскорблением не только из-за покойного Анаравда, но также и из-за живого Овейна. И поведение Кадваладра в лагере только усиливало подозрения и омерзение Кюхелина. То, что Кадваладр поселился в самом дальнем уголке лагеря, другие могли истолковать как нежелание мозолить глаза раздраженному брату.
      Но Кюхелин лучше знал этого человека, надменного и абсолютно равнодушного к чувствам других. Такому нельзя доверять, ведь все его поступки безрассудны и непредсказуемы. Поэтому Кюхелин молча взял на себя обязанность следить за Кадваладром и его сторонниками. Там, где они собирались, нужна была бдительность.
      Узнав об отсутствии часового, Кюхелин поспешил к воротам. Беднягу они нашли в кустах, неподалеку от изгороди. Он был цел и невредим, но походил на сверток шерстяной ткани. Ему удалось немного ослабить путы на руках и частично вытолкнуть кляп изо рта. Часового нашли, услышав приглушенное бормотание в кустах. Когда его развязали, он распухшими губами рассказал, что произошло ночью.
      - Датчане - не меньше пяти! Они пришли с залива. Мальчик, похожий на валлийца, указывал им путь...
      - Датчане! - повторил Кюхелин, несколько удивленный.
      Он ожидал какой-то дьявольской проделки от Кадваладра, так неужели вместо этого попался сам Кадваладр? Это слегка позабавило Кюхелина, хотя он еще не совсем поверил в случившееся. Возможно, тут кроется совсем иное: датчанин и валлиец могли пожалеть о своем разрыве и снова тайно объединиться против Овейна.
      Кюхелин ворвался в палатку Кадваладра без всяких церемоний. В лицо ему дунул сквозняк, трепавший распоротые шкуры палатки. На кровати он обнаружил спеленутую фигуру, которая дергалась и извивалась, произнося нечленораздельные звуки. Увидев вторую связанную жертву, он был окончательно сбит с толку. Если датчане тайно пробрались в лагерь, зачем им было связывать Кадваладра, вставлять ему в рот кляп и оставлять на кровати? Ведь его все равно найдут и освободят, и это так же неизбежно, как восход солнца. Если же они пришли, чтобы снова вступить с ним в заговор или чтобы взять его в плен, поскольку он у них в долгу, все равно ничего нельзя было понять. Так думал озадаченный Кюхелин, с угрюмым терпением развязывая своей единственной рукой веревки, распутывая узлы и разматывая пледы. Когда освободилась рука пленника, он сбросил тряпки с растрепанной темноволосой головы, и показалось лицо, хорошо знакомое Кюхелину.
      Это не было надменное лицо Кадваладра - нет, Кюхелин увидел молодое, серьезное и сосредоточенное лицо своего двойника, словно заглянул в зеркало. Перед ним был Гвион, последний заложник из Середиджиона.
      Они вместе явились в штаб-квартиру Овейна, причем один не столько конвоировал другого, сколько делал вид, что идет позади, а второй шествовал впереди, всем своим видом показывая, что его не ведут, а он идет по доброй воле туда, куда хочет. Между ними возникло чувство, похожее на вражду, чего раньше никогда не было, и такова была сила и болезненность этого противостояния, что оно не могло продлиться долго, Овейн понял это по их напряженным позам и непроницаемому выражению лиц, как только они вошли и встали перед ним, ожидая его решения.
      Два темноволосых, суровых, страстных молодых человека, один из которых был чуть выше и тоньше, а второй чуть плотнее и светлее, - сейчас, когда они стояли плечом к плечу, дрожа от возбуждения, их в самом деле можно было принять за близнецов. Единственным отличием, вопиющим и бросающимся в глаза, была обрубленная рука одного, потерянная из-за подлого предательства человека, верным вассалом которого был второй. Но не это стояло сейчас между ними, застывшими от гнева и вражды, столь непривычных для обоих и причинявших такую боль.
      Овейн перевел взгляд с одного угрюмого лица на другое и спокойно обратился к обоим:
      - Что это значит?
      - Это значит, - ответил Кюхелин, с трудом разжав зубы, - что слово этого человека стоит не больше, чем слово его господина. Я нашел его в палатке Кадваладра, связанным, с кляпом во рту. Он должен сам рассказать вам, как это произошло и почему, так как я больше ничего не знаю. Но Кадваладр исчез, а этот человек остался. Часовой говорит, что датчане пришли ночью с залива и самого его связали, оставив в кустах. Если во всем этом есть какой-то смысл, пусть он расскажет. Но я знаю, милорд, а вы тем более, что он дал клятву не пытаться сбежать из Эбера, а теперь нарушил ее.
      - Однако не очень-то он от этого выиграл, - сказал Овейн, стараясь не улыбнуться, глядя на Гвиона. У того на лице отпечатались складки пледа, черные волосы были растрепаны и развились, а губы распухли от кляпа. Овейн мягко продолжил, обращаясь к молодому человеку, который угрюмо и вызывающе молчал: - Что ты скажешь, Гвион? Ты нарушил клятву и покрыл себя позором?
      Распухшие губы разжались, и Гвион еле слышно, но твердо произнес:
      - Да.
      Кюхелина передернуло, и он отвел глаза. Гвион же не отводил взгляда от лица Овейна. Он тяжело вздохнул, так как признался в самом страшном.
      - А почему ты это сделал, Гвион? Я тебя, кажется, немного знаю. Разгадай мне эту загадку. Я ведь оставил тебя в Эбере, дав поручение, связанное со смертью Блери ап Риса. И ты дал мне слово. Это мы все знаем. А теперь расскажи, как случилось, что ты изменил себе и своему слову.
      - Давайте оставим это! - воскликнул Гвион, весь дрожа. - Да, я это сделал! И за это отвечу.
      - Тем не менее расскажи! - сказал Овейн с удивительным спокойствием. Потому что я хочу знать!
      - Вы думаете, что я буду искать себе оправдание, - начал Гвион. Его голос окреп, он успокоился, настолько безразлична ему была собственная судьба. Он начал на ощупь, словно только теперь впервые пытался разобраться в сложных мотивах своего поведения и боялся того, что мог обнаружить. - Нет, я сделал то, что сделал, и не оправдываюсь - поступок мой постыден. Но выбора не было, так как в любом случае меня ожидал позор и из двух зол надо было выбирать наименьшее. Хотя нет, не мне судить! Я расскажу, что именно сделал. Вы поручили мне отправить жене Блери его тело для погребения и сообщить ей, как он умер. Я подумал, что мог бы лично отправиться к ней с его телом, чтобы оказать ей уважение, а затем вернуться в плен - если только можно так назвать ту свободу, которой я пользовался у вас, милорд. Итак, я поехал к жене Блери в Середиджион, и там мы и похоронили его. И в Середиджионе мы обсуждали поступок Кадваладра, вашего брата, который привел датский флот, чтобы добиться своего. И я пришел к мысли, что в интересах ваших, Кадваладра, всего Гуинедда и Уэльса вам надо объединиться и вместе отослать датчан в Дублин с пустыми руками. Правда, я до этого не сам додумался, - ради точности добавил он. - Так считают мудрые старики, которые пережили войны и образумились. Я был и всегда буду человеком Кадваладра, иначе я не могу. Но когда мне доказали, что ради него самого лучше будет если вы помиритесь, я понял, что они правы. Я связался с преданными Кадваладру командирами, и мы собрали для него войско. Но прежде всего мы хотели примирения. И я нарушил свою клятву, - пылко заявил Гвион. Независимо от того, увенчались бы наши планы успехом или провалились, я открыто заявляю, что сражался бы за него. С радостью - против датчан. С какой стати они заключили подобную сделку? Против вас, милорд Овейн, я бы сражался с очень тяжелым сердцем, если бы до того дошло. Но я сделал бы это. Потому что он мой господин, и я служу ему одному. Так что я не вернулся в Эбер. Я привел к Кадваладру сотню бойцов, придерживающихся тех же взглядов, что и я, и предоставил ему самому решать, каким образом он бы их использовал.
      - И ты нашел его в моем лагере, - улыбнулся Овейн. - И твои планы наполовину осуществились, так как мы с ним помирились.
      - Да, я так считал.
      - И ты обнаружил, что это так? Ведь ты с ним говорил, не правда ли, Гвион? Перед тем как датчане пришли с залива и взяли его в плен, а тебя оставили? Он был того же мнения, что и ты?
      Смуглое лицо Гвиона передернулось.
      - Они пришли и забрали его. Больше мне ничего не известно. Теперь я вам все рассказал, и я в ваших руках. Он мой господин, и, если вы захотите, чтобы я сражался под вашим началом, я все же буду служить ему. Я подумал о том, что он окружен врагами, и мое сердце не выдержало этого. Я поклялся ему в верности, и теперь ради него я поступился честью, и я знаю, это меня не украшает. Поступайте как знаете.
      - Ты хочешь сказать, - медленно произнес Овейн, пристально изучая Гвиона, - что он не успел рассказать тебе, как у нас с ним обстоят дела? "Если вы захотите, чтобы я сражался под вашим началом!" Ну что же, я бы не отказался от такого воина, как ты, если бы собирался сражаться. Но поскольку я могу добиться того, что мне надо, без драки, в мои планы это не входит. А почему ты решил, что я собираюсь дать сражение?
      - Но ведь датчане захватили вашего брата! - запинаясь произнес внезапно растерявшийся Гвион. - Вы, разумеется, собираетесь спасти его?
      - Ничего подобного у меня и в мыслях нет, - резко возразил Овейн. - Я пальцем не пошевелю, чтобы вырвать его оттуда.
      - И это при том, что они схватили его из-за вашего с ним примирения?
      - Они схватили его, потому что он обещал им две тысячи марок за то, чтобы они пришли в Уэльс и заставили меня вернуть ему его земли.
      - Неважно, за что они взяли его в плен! Ваш брат в руках врагов, и его жизнь под угрозой! Вы же не можете бросить его вот так!
      - Ему абсолютно ничего не угрожает, - сказал Овейн, - если он уплатит свой долг. Что он и сделает. Они будут обращаться с ним нежно, как со своими собственными младенцами, и отпустят без единой царапины, когда погрузят на борт скот и разное добро на обещанную сумму. Они хотят войны не больше, чем я. И кроме того, они знают, что, если они покалечат или убьют моего брата, им придется иметь дело со мной. Мы с датчанами понимаем друг друга. Но я не стану рисковать своими людьми, чтобы вытащить его из болота, в котором он увяз по своей воле! Ни одного человека, ни одного клинка, ни одной стрелы!
      - Я не могу в это поверить! - воскликнул Гвион, широко раскрыв глаза.
      - Расскажи ему, Кюхелин, как обстоят дела, - попросил Овейн со вздохом, устав от такой несгибаемой и простодушной преданности.
      - Милорд Овейн предложил своему брату вступить в переговоры, - резко начал Кюхелин, - и сказал, что, прежде чем обсуждать вопрос о возврате земель, Кадваладр должен избавиться от датчан. А единственный способ отослать их домой - это уплатить то, что он им обещал. Это его вопрос, и он должен сам его решать. Но Кадваладр решил, что он умнее всех и, если он нажмет на милорда, тот присоединится к нему и они вместе выгонят датчан из Уэльса. И тогда ему ничего не придется платить! И он бросил вызов Отиру, сказав, чтобы тот убирался назад, в Дублин, так как Овейн и Кадваладр помирились и скинут датчан в море, если они не поднимут якоря и не уплывут. Но он солгал, - произнес Кюхелин сквозь зубы и бросил вызывающий взгляд на Овейна: в конце концов, он брат этого хитреца. - Они не мирились и не заключали союза. Он солгал и, нарушив договор, еще ждал, что его за это похвалят! И что еще хуже, из-за его лжи теперь подвергаются опасности пленники, захваченные датчанами - два монаха и девушка. Но милорд предложил за них выкуп. А вот ради Кадваладра и пальцем не шевельнет. Теперь ты знаешь, - свирепо продолжал он, - почему датчане похитили его ночью и почему так мягко обошлись с тобой - ведь ты не сделал им ничего плохого. Они не пролили кровь и не тронули ни одного человека милорда. А с Кадваладра им надо получить долг. Потому что валлийский принц должен держать слово, даже если он дал его датчанам.
      Все это он произнес ровным тоном, но с такой яростью, что Гвион не проронил ни слова.
      - Все, что тебе рассказал Кюхелин, - правда, - подтвердил Овейн.
      Гвион сказал без всякого выражения:
      - Я верю. Но тем не менее он ваш брат и мой господин. Я знаю, что он безрассуден и поддается порыву. Он действует не думая. Если вы можете отречься от родной крови, то я не могу изменить клятве.
      - Но я от него не отрекался, - возразил Овейн с поистине царственным терпением. - Пусть он сдержит слово, данное тем, кого позвал на помощь, и освободит валлийскую землю от тех, кто вторгся на нее, и тогда он снова станет моим братом. Но сначала я хочу, чтобы он исправил то, что пятнает его честь.
      - А вот я не могу ставить подобные условия, - с болезненной улыбкой заявил Гвион, - и ограничивать свою верность. Я нарушил клятву, даже это у нас общее. Я пойду за ним куда угодно, даже в ад.
      - Ты у меня в руках, - заметил Овейн, - а я не собираюсь отправлять в ад ни тебя, ни его.
      - И однако вы не хотите помочь ему сейчас! О, милорд, - умолял Гвион, подумайте, что о вас скажут люди, если вы оставите брата в руках врагов!
      - Всего какую-то неделю назад, - с ангельским терпением сказал Овейн, эти датчане были его друзьями и братьями по оружию. Если бы он не обманулся во мне и не надул их, они бы и сейчас оставались его друзьями. Мне не нравится, когда меня считают человеком, способным снисходительно смотреть на клятвопреступников.
      - Вы осуждаете меня не меньше, чем его, - с душевной мукой произнес Гвион.
      - Тебя я по крайней мере понимаю. Ты слишком прямолинейно понимаешь преданность. Это не делает тебе чести, - утомленно промолвил Овейн, проявляя редкую выдержку, - но твои друзья от тебя не отвернутся из-за этого.
      - Значит, я у вас в руках. Что вы со мной сделаете?
      - Ничего, - ответил принц. - Оставайся или уходи, как знаешь. Мы дадим тебе кров и пишу, как в Эбере, если ты хочешь остаться и посмотреть, чем закончится дело с Кадваладром. Если нет, можешь идти, когда и куда пожелаешь. Ты его человек, а не мой. Никто не станет тебя задерживать.
      - И вы больше не потребуете от меня повиновения?
      - Мне больше оно не требуется. - И Овейн, поднявшись, движением руки показал, что аудиенция закончена.
      Гвион и Кюхелин вышли вместе, так же как вошли, и, выйдя за порог палатки, Кюхелин резко повернулся и, не говоря ни слова, собрался уходить, однако Гвион схватил его за руку.
      - Он убивает своим великодушием! Он мог бы лишить меня жизни или заковать в цепи - я это заслужил. Ты тоже отводишь от меня глаза? А если бы это Овейна или Хайвела захватили враги, разве ты бы не поставил принесенную им клятву выше данного слова и не нарушил его, стремясь к своему господину?
      Кюхелин стремительно повернулся к Гвиону, лицо его окаменело.
      - Нет! Я бы никогда не принес клятву верности тому, кто не был бы кристально честен сам и не требовал бы того же от тех, кто служит ему. Если бы я поступил, как ты, и принес бы свое бесчестие в дар Хайвелу, он бы меня вышвырнул. А вот Кадваладр, несомненно, был тобой доволен.
      - Это было тяжело сделать, - сказал Гвион с торжественностью отчаяния. - Тяжелее, чем умереть.
      Но Кюхелин уже вырвал руку и зашагал прочь по лагерю, который начинал просыпаться с первыми утренними лучами.
      Гвион чувствовал себя изгоем среди людей Овейна, хотя они не старались его избегать. Здесь ему нечего было делать. А возможности служить своему господину у него не было. Он проходил мимо воинов Овейна, замкнутый и безмолвный, и, забравшись на утес, долго стоял, глядя на далекие дюны, где томился в плену Кадваладр.
      Он видел поля, которые переходили в песчаные дюны, и деревья, разбросанные среди кустарников. Где-то там Кадваладр, возможно, закованный в цепи, ждет помощи, которую его брат отказывается предоставить. Ни нарушенное слово, ни даже убийство Анаравда - если только он действительно был в этом замешан - не могли оправдать в глазах Гвиона то, что Овейн бросил брата на произвол судьбы.
      То обстоятельство, что он сам нарушил клятву, покинув Эбер, казалось Гвиону непростительным, но никакие проступки Кадваладра не могли отвратить этого преданного вассала. Клятва давалась на всю жизнь.
      И он ничего не мог сделать! Правда, Гвион мог уйти отсюда, когда пожелает, и в нескольких милях отсюда его поджидала сотня прекрасных воинов, но что они могли сделать против целого датского войска, да еще находившегося в укрепленном лагере. Попытка взять лагерь штурмом и освободить Кадваладра могла или стоить ему жизни, или, что более вероятно, заставить датчан, забрав пленника с собой в Ирландию, выйти в открытое море, где им не было равных.
      Гвион ломал голову, как ему освободить своего господина, но ничего не мог придумать. Его огорчало, что Кадваладр, и без того уже потерявший так много, вынужден заплатить всем оставшимся за свободу, но и даже тогда нет полной уверенности, что ему вернут отобранные земли. Даже если Овейн прав и датчане не собираются причинять Кадваладру зла, если он уплатит долг, все равно унизительный плен разъедает, подобно язве, этот гордый дух. Гвион проклинал Отира и его людей за каждую марку, причитающуюся им. Конечно, можно сказать, что Кадваладру, выступая против брата, не следовало прибегать к помощи чужестранцев, но такие необдуманные решения были характерны для принца. Те, кто любил взбалмошного принца, мирился с его недостатками, словно это был капризный ребенок. А бросить его сейчас, когда он особенно нуждался в снисходительном отношении, в котором ему раньше не отказывали, было несправедливо.
      Гвион прошелся по утесу, все еще напряженно всматриваясь в дюны на севере. Деревья венчали вершину утеса, деформированную и изъеденную соленым ветром с моря. И тут Гвион наткнулся на человека, стоявшего неподвижно, словно дерево, и тоже смотревшего в сторону невидимого датского лагеря. Ему было за тридцать, и первая седина проступила в каштановых волосах. Человек этот был коренастый, широкоплечий и мускулистый. Взгляд темных глаз под густыми черными бровями был прикован к песчаным изгибам на горизонте, выражение лица казалось мрачным. Он был безоружен, руки и грудь обнажены и подставлены под лучи утреннего солнца. Могучее тело удивительно неподвижно. Хотя он услышал шаги Гвиона на сухой траве под деревьями и было ясно, что он должен их услышать, он не вскинул головы и не пошевелился. Только когда Гвион оказался совсем рядом, он медленно, с безразличным видом повернулся.
      - Я знаю этот фокус, - сказал он, словно они уже давно стояли рядом. Смотри не смотри, ближе он не станет.
      Это были мысли самого Гвиона, но столь четко сформулированные, что у юноши даже перехватило дыхание. Он осторожно спросил:
      - Ты тоже? Кто у тебя там, у датчан?
      - Жена, - произнес человек коротко, но с такой силой, что другие слова и не нужны были, чтобы выразить размеры его потери.
      - Жена! - повторил Гвион, ничего не понимая. - Каким же образом... Что там говорил Кюхелин о трех пленниках, которых Кадваладр поставил под удар - двух монахах и девушке? Два монаха и девушка выехали из Эбера в свите Овейна. Сначала их поймали наемники Кадваладра, потом они были оставлены, чтобы заплатить за предательство того же Кадваладра, если датчане захотят отомстить. Да, счет все возрастал, и становилось легче понять ожесточение Овейна. Но Кадваладр всегда сначала действовал, а потом думал, так же как теперь он, должно быть, сожалеет обо всем, что совершил с того момента, как, сбежав в королевство Дублин, сделал первую роковую ошибку.
      Да, девушка! Гвион вспомнил эту девушку. Чернобровая красавица, высокая, стройная и молчаливая. Она подавала вино и эль, прислуживая за столом принца без улыбки. Время от времени она бросала недобрые взгляды на священника, который, как говорили, был ее отцом, напоминая ему, насколько шатко его положение и насколько он от нее зависит.
      Эту историю передавали из уст в уста слуги в маноре, и она дошла до ушей последнего пленника из Середиджиона, который один из всех бесстрастно наблюдал за происходящим, поскольку Гуинедд не был его домом, Овейн - его господином, а Жильбер из святого Асафа - его епископом. Та самая девушка? Но ведь она, помнится, была в пути - ей предстояло обвенчаться с человеком из Англси, состоящим на службе у Овейна.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14