Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Карлики

ModernLib.Net / Современная проза / Пинтер Гарольд / Карлики - Чтение (стр. 3)
Автор: Пинтер Гарольд
Жанр: Современная проза

 

 


– Да. Вот он там прячется, но я-то его вижу, это я могу тебе точно сказать. По крайней мере я могу его увидеть.

– Ну и как он там? – сказал Марк.

– Ничего. У него-то как раз все нормально. Но в любом случае, как только я получу какие-то результаты наблюдений и исследований, ты об этом узнаешь.

– Договорились.

– Но учти, Марк, ты должен будешь сделать мне одно одолжение: перестань плеваться. Ты просто обязан перестать плеваться. Я понимаю, что ты имеешь Право, но и я имею. У тебя должны быть хоть какие-то манеры, даже если у тебя больше вообще ничего нет. Будь сдержанным, вот все, о чем я тебя прошу.

– Постой минуточку. Я что-то не понял, кто из нас цены поднимает, я или ты?

– Я тебе сейчас объясню, – сказал Лен. – Понимаешь, одна из моих проблем состоит в том, что я склонен принимать отражения дворцов и луны за них самих. Мои предки неоднократно объясняли мне, что представляют собой реальные объекты, и я уважаю старших. Но настало время научиться самому в этом разбираться. Я должен попытаться научиться смотреть сквозь отражения и видеть за ними сами предметы. Что я теряю? Конечно, у тебя есть Право, но, с твоего позволения, и я воспользуюсь своим Правом, тогда и ты сможешь пользоваться своим Правом сколько влезет!

– Это как?

– Видимо, никак.

– А как насчет Пита? У него ведь тоже есть свое Право.

– Пит будет иметь свое Право, – сказал Лен, – даже когда нас с тобой уже в живых не будет. Он-то всех нас переживет. Пит своим Правом все равно воспользуется, нравится тебе это или нет.

Марк закурил сигарету и задул спичку.

– Слушай, Лен, – сказал он, – в конце концов от тебя требуется только одно: взять и написать объявление «Плеваться запрещено». Кто с этим станет спорить? Билеты вон и так сколько стоят. Платить плюс к этому еще и штраф – никаких денег не хватит.

– Да, это неплохая мысль. Так я и сделаю. Но если ты вдруг все-таки случайно плюнешь и не сможешь заплатить штраф, я за последствия не отвечаю.

– Вопросов нет.

– И все-таки ты не понимаешь. Неужели ты не видишь, что поднимать цены я просто вынужден, и, может быть, мне самому придется сесть на переднее сиденье, чтобы не ехать в собственном багажнике. Сам понимаешь, оттуда я ничего не увижу, а когда сидишь за рулем, нужно все-таки на дорогу поглядывать. Места у меня будет предостаточно, вряд ли кто-нибудь сможет покупать такие дорогие билеты. Но и в этом есть свои преимущества: я по крайней мере смогу выбирать маршрут по своему усмотрению и не буду стоять в пробках. Все, решено, так я и сделаю.

Глава пятая

Пит посмотрел поверх ее тела на горбатые тени, заполняющие комнату, а потом, собрав рукой ее волосы, раскидал их снова по подушке. За оконным переплетом была видна полоска луны. Она прижала его к себе. Он положил голову ей на грудь. Над ними, проникая через открытое окно, веял легкий ветерок. Она смотрела поверх его головы на стены. Ей не были видны в темноте места, где стены сходились. Они казались одновременно далекими и близкими. Она посмотрела на сводчатый потолок. Неясный силуэт, свисающий с потолка, постепенно растворялся в окружающей темноте, превращаясь в выпуклую тень. Вдоль стены вытянулась еще одна тень, пересеченная отражением лунного света, падающего из окна. Под ее взглядом темнота, нацеленная на их тела, стала рассеиваться и отступать.

– Я стерла темноту с лица земли, – сказала она.

Пит вытянул руки и, сцепив ладони в замок, потянулся.

– И как же ты это сделала?

– Нет, опять темно, – сказала она. – Еще темнее, чем раньше, из-за того, что ты пошевелился.

– Это все жара. Не было бы так жарко, не было бы и так темно.

– Но летом, – сказала Вирджиния, – день не становится ночью. День – это день. А зимой ночь проникает в день. Летом…

– Я не совсем уверен, – сказал Пит, – что согласен с тобой.

Он зевнул и потянулся, упершись ногами в каминную решетку.

– Но ведь сейчас темно. Еще темнее оттого, что мы такие белые, – сказала она.

– Да.

Он притянул ее к себе и поцеловал, потом повернул обратно на подушку и пристально посмотрел в лицо.

– Ты не закрываешь глаза.

– Нет, – сказала она.

– Почему?

– Хочу видеть тебя.

– Зачем?

– Потому что я тебя люблю.

– Да, – сказал Пит, – и я тоже.

Луна заполнила собой все окно. Ее свет падал на них, огибая решетчатую спинку стула.

– Послушай. Ты не веришь, что я тебя люблю?

– А ты любишь?

– А ты не веришь?

– Нет.

– А вот и не угадала, – сказал Пит. – Я тебя люблю.

Он дотянулся до края кресла, вынул из кармана куртки две сигареты, закурил их и вставил одну ей в губы.

– В некоторых отношениях я очень отсталый. Он подождал, пока над ними соберется облачко дыма, и резким выдохом рассек его пополам.

– Но постепенно я просвещаюсь и избавляюсь от своего невежества.

– От невежества?

– Знаешь, наверное, я учусь тебя любить.

– Как это?

– Наверное, ты меня учишь. Кто же еще?

– Я?

– А кто же еще?

Она села и посмотрела на него.

– На днях ты мне сказал, что для тебя я похожа на парня.

– Я сказал – в каком-то смысле.

– Но…

– Я в тот момент думал.

– О чем?

– Я хочу сказать, что это были мысли вслух.

Он опустил голову на подушку рядом с ее бедрами, вытянув ноги к камину, и она, повернувшись, посмотрела на него сверху вниз. Наклонившись, она поцеловала его, а потом снова села прямо. Он опять притянул ее к себе и прижался губами к ее плечу. Ее волосы разметались по его лицу. Он целовал ее груди. Она смотрела в окно. Луна сияла во всем своем великолепии. Она повернулась на бок и легла на него. Его руки обняли ее, они поцеловались и перекатились на подушках. Она сжимала бедрами его ногу. Они замерли, темная нижняя сторона столешницы нависала над ними, ее руки лежали на его талии. Она провела руками вдоль его тела. Он высвободился из объятий и сел.

– Да, ты очень красивая.

Они передвинулись на подушках и сели лицом друг к другу.

– А что я говорил? – спросил он с улыбкой.

– Что ты думал.

– Нуда.

– Ты все это время думал.

Пит взял сигарету с камина и передал ей.

– Иногда получается, – сказал он, – что ты действуешь быстрее, чем думаешь. Мысленно ты отстаешь от собственного времени и даже не замечаешь этого. Мои внутренние часы, оказывается, давно отстали от моего собственного времени, и я об этом догадывался, но не понимал, что на самом деле происходит. Может быть, просто не хотелось в это верить. Но с некоторых пор я учусь тебя любить.

Вирджиния молчала. Он лег на спину и стал смотреть в темный угол комнаты.

– Ты уверен?

– Нет. Но я хочу верить. И хочу, чтобы ты помогла мне доказать это.

– Да.

– У нас получится. В этом я уверен.

– Ничего не слышно, – сказала Вирджиния.

– Эй.

– Да?

– Я собираюсь остаться на ночь.

– Ты останешься?

– Ну да.

– Я и не припомню, когда такое случалось в последний раз.

– Ну вот, – сказал он, – ты опять.

– Вот опять я, и вот опять ты. Потанцуешь со мной?

– В смысле? Прямо сейчас?

– Да.

– Может, чуть попозже, а? – сказал Пит.

– Ладно.

– Давай выпьем вина.

Он встал, подошел к столу и налил два бокала красного вина.

– Ты очень стройный и очень сильный.

– Твое здоровье.

– Луна так и ходит за тобой.

– Нет, это я попадаюсь ей под ноги.

– Это твое почетное право.

– Ну да, почему бы и нет?

Он встал у окна и посмотрел на улицу.

– Ветра нет.

– Лен однажды сказал мне то же самое, – сказала она.

– Что?

– Он просто посмотрел на меня и сказал, что ветра нет.

– А, – сказал Пит. – Лен. Я завтра вечером с ним увижусь.

Он склонил голову вбок и посмотрел на небо.

– Во всяком случае, все тихо.

– Звучит как-то мрачно, – сказала она.

– Что именно?

– Что ты с Леном завтра вечером увидишься.

– Да нет. Почему? Он сел рядом с ней.

– Кто мы – ты и я? Кто мы, если не просто детали двухместной машины любви?

– Ну нет. Мы наверняка не детали.

– Успокойся. Конечно, ты для меня значишь гораздо больше. Тебе, например, даже не нужно себя украшать – ни внешне, ни каким-то вызывающим поведением. Все это лишнее. Твоя привлекательность совсем другого рода, она чистая. Твое очарование другого сорта.

– Правда?

– Да. Оно существует вне зависимости от тебя самой и от окружающих. Тебе не нужно заигрывать, щекотать нервы, как другим. Это не твое призвание. Тебе написано на роду быть верной ученицей богов. Ты меня слушаешь?

Пит разлил оставшееся в бутылке вино по бокалам. Вирджиния скользнула в постель.

– Я тебе не рассказывал, какой у нас был любимый прикол в те времена, когда мы тусовались с Марком – в той компании? – сказал Пит. – Бронированные женщины. Такие, с которыми трахаться, – все равно что трахаться с железным ломом. Помню, однажды меня резинкой от чулка прищемило. Мы сидели на какой-то могиле на кладбище в Хэкни. Я застрял между застежкой и прочей сбруей. Мне чуть член не передавило. Она была медсестра. Очень квалифицированная. Она щипала меня, чтобы показать, как разложила бы меня на столе в морге, как труп. Очень занимательно, но такие развлечения не по мне.

– А что, вы с Марком тогда постоянно общались?

– Да. Работали в одну смену. Работа. Завтра на работу, – сказал он, зевая. – Представляешь, я тут недавно узнал, что у нас в фирме, в подвале, хранится столько оленины, что если бы погрузить всю ее на корабль, то он бы затонул.

– Для кого же это?

– Для членов совета директоров и для директорских жен.

Он забрался в постель и обнял ее.

– Мне так хорошо, – сказала она.

– И мне тоже.

– Школьной учительнице не пристало все время спать одной.

Церковный колокол пробил два раза.

– У тебя глаза так светятся, – сказала она.

– А я никогда не видел, чтобы у тебя были такие большие глаза.

– Они у меня ночью всегда больше становятся. Он погладил ее брови, веки и щеки.

– Не знаю, уснули я сегодня.

– Нет, – пробормотала она с закрытыми глазами, – мы не уснем.

– Посмотри, – сказал Пит, – на луну. Наклонившись вперед, они посмотрели в окно. -Да.

В обрамлении рваных облаков торчала яркая луна.

Глава шестая

– Делай что хочешь, только не буди кота.

– Я тебя умоляю.

– Ты не понимаешь. Сегодня я играл этому коту Баха. Пытался исполнить сонату для скрипки соло. Можешь себе представить? После этого он, без сомнения, заслуживает отдыха, по крайней мере с его точки зрения. Нет, я не собираюсь тебя убеждать, будто понимаю его точку зрения. И все-таки у нас с этим котом гораздо больше общего, чем ты думаешь. У нас очень много общего.

– Да что ты говоришь, – сказал Пит.

Лен повернул ключ в замке. Они вошли в гостиную. Кот, лежавший в кресле, поднял голову.

– Он не спит.

– Он никогда больше не заснет, – сказал Пит, садясь. – Бах, может быть, прямо-таки создан для тебя, а этого кота он просто уничтожил.

– Ну, не знаю, – сказал Лен.

Он спихнул кота с кресла. Тот упал на пол с глухим стуком и уставился на Пита, недовольно помахивая хвостом.

– Ты, может быть, и не понимаешь его точку зрения, но я думаю, что мою точку зрения он вполне уразумел.

– Ты имеешь в виду свою точку зрения относительно него?

– Да.

– И какова же она?

– Презрение, – сказал Пит, – и пренебрежение. Я о нем невысокого мнения и готов всячески унижать его и нелестно о нем отзываться, чтобы кто-нибудь не подумал, что я его высоко ценю.

– Очень жаль. Печально это слышать.

– Слушай. Любой здравомыслящий человек постарался бы умолчать, что его кот обладает математическими и музыкальными способностями и на этом основании считает себя королем этого курятника.

– Ты сказал – постарался бы умолчать или гордился бы?

– Я сказал – постарался бы умолчать.

– А мне послышалось, ты сказал – гордился бы.

Кот уселся на ковре и стал вылизывать лапы.

– Этот кот – уже не то животное, каким он был раньше, – сказал Пит. – Посмотри на него. Он стал шестнадцатой долей.

– Нельзя все сваливать на Баха.

– Почему бы и нет? Он правит в этом доме железной рукой.

Лен покачал головой и задернул занавески. Продолжая качать головой, он сел за стол, тяжело вздохнул и выдохнул воздух сквозь сжатые зубы. Он опустил очки на кончик носа и оглядел поверх них комнату затем водрузил очки на место.

– Что? – воскликнул он, неожиданно резко срывая очки с носа. – Что такое? Что ты сказал? А? Бах? Бах? Что там насчет Баха?

Пит развалился в кресле.

– Скажи мне кое-что, – сказал он. – Кто такой Бах?

– Кто он такой? Как у тебя язык поворачивается задавать такие вопросы!

– Что ты мне можешь о нем рассказать?

– Да ты с ума сошел.

– Слушай, – сказал Пит, наклоняясь вперед, – пусть и у нас будет что-то общее. Ты наверняка знаешь о нем очень много, учитывая, как ты меня им грузишь. Что в нем такого особенного?

– Нет, – сказал Лен. – Спроси кого-нибудь другого. Я тебе ничего не смогу сказать. Это не обсуждается. Я о нем говорить не могу.

– А что так?

Лен пожал плечами и открыл дверцу буфета. Он снял с полки бутылку вина, вытащил пробку и, сунув горлышко под нос, принюхался, потом поставил на стол бутылку и два бокала. Он мрачно посмотрел на бутылку, поднял ее и прочел этикетку. Потом передал ее Питу. Пит тоже принюхался и вернул бутылку. Лен снял очки, задержал дыхание и снова понюхал вино. Он плеснул вино в бокал, поднял его к самому носу посмотрел в него и сделал маленький глоток. Задержав вино во рту, он начал ходить по комнате, то закатывая глаза, то зажмуриваясь. Он стал полоскать вином горло.

– Бах? – повторил он, сплевывая вино в бокал. – С ним все просто. Самое главное в Бахе… самое главное в Бахе…

Он поднял бутылку, нахмурился и поставил ее обратно в буфет, закрыв дверцу.

– Самое главное в Бахе, это… дай собраться с мыслями… это…

Он сел на угол стола, но тотчас же вскочил, поднял бокал и стал хлопать себя по брюкам, пытаясь стряхнуть капли пролитого вина.

– Эх! Эх! Эх!

– Взял бы тряпку.

– Эх!

– Повернись-ка, – сказал Пит. – Да ничего тут нет.

– Я чувствую, что они намокли.

– Ты вроде говорил про Баха.

Лен расстегнул брюки и снял их. Он схватил их за края штанин и стал энергично встряхивать. Затем осмотрел пятно, снова надел их и застегнул.

– Тридцать девять и шесть лет назад.

– Ты бы еще на голову встал, – сказал Пит. – Господи помилуй, расскажешь ты мне или нет, чего ты помешался на этом чертовом Бахе?

– Бах? Это же элементарно. Самое главное в Бахе то, что он воспринимал свою музыку как эманацию, некое излучение, не исходящее от него, а проходящее сквозь него. Из точки А через Баха в точку С. Больше и говорить нечего.

Он сел в кресло и откинулся на спинку.

– Взять Бетховена.

– Что ты имеешь в виду?

– Что ты имеешь в виду? – повторил Лен. – Бетховен всегда Бетховен. А Бах как холод или жар, как вода или огонь. Он Бах, но и не Бах. Его и сравнить-то не с кем.

– Погоди минутку…

– Видишь ли, – сказал Лен, щупая брюки под ягодицами, – когда я слушаю музыку Баха, я ощущаю, что такое осознание. Не осознание того, что я слушаю Баха, а просто осознание. Нет ни кожи, ни дерева, ни плоти, ни костей, ни оргазма, ни возвращения сознания. Нет жизни, но нет и смерти. Нет действия как такового. Осознание мира сводится к семи ветрам, или к семидесяти семи конечно, в зависимости от того, какой ты и как воспринимаешь мир.

– Так вот прямо?

– Можешь даже не спрашивать. Это осознание мира как бездействия возникает само по себе. И нечего напрягаться. Можно было бы напрягаться, если бы Бах был кем-нибудь другим. Тогда ты мог бы сказать: да, я слушаю это. Я. Но Бах и знать тебя не желает. Бесполезно пытаться постичь его через свое «я». Бесполезно.

– Ну да.

– Бах – композитор для слабых. В то же время он и для сильных, вот почему его музыка потрясает всех тех, кто не слабый и не сильный.

– Bay!

– Бах, – сказал Лен, вставая и подходя к стене, – не имеет ничего общего с такими темами, как убийство, природа, массовая резня, землетрясение, чума, бунт, голод и все такое. Ему нет дела до серьезных вещей как таковых. Вот почему для него всегда найдется место. Веришь ты или нет, но Баха можно положить в задний карман брюк. Просто взять и положить в задний карман. Но если ты кладешь его в задний карман, ты должен понимать, что его ты в задний карман не кладешь.

– Ага.

– Знаешь, Пит, иногда мне говорят, – сказал Лен, садясь опять на угол стола, – что по сравнению с ласковой и горячей женщиной все остальное меркнет и кажется незначительным. Это абсолютно правильно. Даже Шекспир со временем сводится к набору цитат. Но Бах для меня никогда не станет несколькими любимыми нотами.

Наверное, со мной так происходит потому, что я никому не доверяю. Наверное, я просто чувствую и улавливаю тот момент, когда все, что у меня есть, начинает принадлежать и моей женщине тоже, и я готов забыть об этом, не обращать на это внимания. Но моей незыблемой собственностью остается он, его у меня не забрать.

– Понятно.

– Есть еще один, – сказал Лен, вставая, – чисто технический момент насчет Баха: это его невероятная настойчивость и упорство, и его потрясающее умение подыскивать оправдание для этого упорства. Бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу бу. бу тиллеллеллеллеллееллеелалала-лалалала бу бу бу и так далее. Можешь подключаться на любом из этих тиллеллела, но все предыдущие бу бу бу все равно будут в них угадываться. Ты их обязательно услышишь. Вот, собственно, и все, что я могу сказать о Бахе. Мы имеем то, что имеем. Не нужно было меня спрашивать.

– Ладно, – сказал Пит. – По крайней мере кое-что ты мне объяснил.

Они стояли на ковре, держа руки в карманах.

– Как насчет выпить какао?

– Какао?

– Да, – сказал Пит, – поднимем тост.

– Давай. Согласен, возражений нет.

Они вышли из комнаты и спустились в буфетную, кот следовал за ними. Сквозь низкое окно полуподвального помещения светила луна, лучи которой отражались в развешанной по стенам металлической посуде. Лен включил свет и поставил чайник. Потом принес жестяную банку с какао.

– Да, пожалуй, кое в чем ты прав.

– Это невозможно.

– Я выгляжу как покойник, – сказал Пит, посмотрев в мутное пятнистое зеркало над раковиной.

– Это ты точно подметил.

– Знаешь, тут на днях сосед остановил меня на улице и сказал, что я самый красивый человек, какого он только видел.

– И что ты на это ответил?

– А что я мог ответить?

– У меня есть пара рогаликов, – сказал Лен. Пит сел за стол и постучал костяшками пальцев по столешнице.

– Очень крепкий стол.

– Я говорю, у меня есть несколько рогаликов.

– Нет, спасибо. Давно у тебя этот стол?

– Это семейная реликвия, в наследство досталась.

– Ясно, – сказал Пит, откидываясь на спинку стула. – Мне всегда хотелось иметь хороший стол и хороший стул. Солидные вещи. Крепкие, надежно сделанные, чтобы поднять трудно было. Я бы взял их с собой на корабль. Поплыл бы вниз по реке. Есть такие плавучие дома. Сиди себе в каюте и смотри на воду.

– А кто рулить будет?

– Можно просто припарковаться. То есть встать на якорь. Вокруг ни души.

– И куда бы ты поплыл?

– Поплыл? – спросил Пит. – Никуда плыть не надо.

– Держи какао.

Они сделали по глотку.

– Как Марк?

– Отлично, – пожал плечами Лен.

– Что он может сказать в свою защиту?

– Говорит, что не будет больше плеваться. Вчера вечером пообещал.

– Рад слышать это.

– Рад, что могу тебе это сообщить.

– И что ему так нравится плеваться?

– Ну нравится ему иногда смачно плюнуть.

– Да, но интересно, на что он плевал или плевать хотел на этот раз? – спросил Пит.

– На моего аудитора.

– Это еще кто?

– Христос. Иисус Христос.

– Что, – сказал Пит, приподнявшись в кресле, – он всерьез вознамерился обхаркать Иисуса Христа?

– Не совсем так. Но иногда, мне кажется, он просто не может удержаться, чтобы в кого-нибудь не плюнуть.

– Ты хоть сам-то понял, что мелешь?

– Кстати, – сказал Лен, – ты сам ему сказал, что я стал почитывать Новый Завет.

– О! И он что, на это тоже плевал?

– Я же тебе сказал, он пообещал, что не будет больше плеваться.

– Как это великодушно с его стороны.

– Хотя кто его знает. У него ведь все под настроение, заранее никогда не угадаешь.

Пит засунул руки в карманы и рассмеялся.

– Ты говоришь, как Джо Доукс. У него, видите ли, может быть настроение, когда ему захочется наплевать на Иисуса Христа. Обхохочешься. Ну давай, продолжай, мне даже интересно. Выкладывай. Может, расскажешь, что может вызвать у него приступ наплевательского настроения?

– Ты же мне ногти с корнем вырываешь, один за другим.

– Я просто потихоньку тебя опускаю. Давай-давай.

– Ладно. Я думаю, у него на все один ответ, вот и все. Если его у него и нет, я думаю, что я думаю, что он у него есть, и если бы я даже не думал, есть он у него или его у него нет, – если ты еще не сбился с мысли, – то могу тебя заверить, что у человека с таким именем ответ обязательно найдется.

– У человека с таким именем найдется ответ! Ты на своего кота посмотри, он от твоей болтовни под стол заполз. Ты что, каждый вечер так его изводишь?

– Да ладно, – сказал Лен. – Ты явно хотел мне что-то сказать. Почему же не говоришь?

– Нет, – сказал Пит.

Он взял чашку и сделал хороший глоток.

– Нет, – улыбнулся он, – я вовсе не собирался тебе ничего говорить.

– Правда? – нахмурился Лен.

Он посмотрел на потолок, покачал головой, а затем, явно что-то вспомнив, захихикал.

– Ну хорошо, было дело. Сказал он кое-что такое, что ты наверняка оценишь.

– Ну и что он выдал?

– Он говорил про декана Свифта, понимаешь ли, и вдруг заявил, что перестал жрать собственное дерьмо и решил отдать все свои деньги на содержание сумасшедших домов. Ты давно Пита видел? Вот просто так. Прямо так взял и сказал. Что ты об этом. Думаешь?

Пит наклонился вперед и засмеялся.

– Очень забавно.

– Забавно! Это еще мягко сказано.

– Да, очень странно.

– Странно? В каком смысле странно?

– Возвращаюсь я на днях домой с работы, – сказал Пит, – а у меня под дверью сосед стоит. А из моего окна дым валит.

– Что?

– Да все в порядке. Просто я пирог забыл в духовке. Кухня, квартира в целости и сохранности, но от пирога мало что осталось, разве что коту твоему скормить. А на соседа смотреть было страшно, он так перепугался, весь побледнел. Он, видно, решил, что я имею привычку варить суп из человеческих костей.

– Да уж, я его понимаю, – кивнул Лен.

– Понимаешь?

– Да, прекрасно понимаю.

Из крана капала вода. Лен закрутил его потуже.

– Ну что, Лен, как сам-то? – сказал Пит.

– Что?

– Кто это тебя так достал?

– Сейчас объясню, – сказал Лен и пнул стул. – Можно сказать, мне конец. Я теперь акционер без права голоса.

– Иди ты. Ты? Да ты просто Чарли Хант.

– Ну, не без этого.

– Я тебе скажу, в чем твоя главная проблема, – сказал Пит. – Тебе нужно быть более гибким и эластичным.

– Эластичным? Эластичным. А что, ты, пожалуй, прав. Эластичным. Ты о чем это?

– Ну вот какие у тебя отношения с Христом?

– С Христом? Нет, нет, что ты. Нет. Он – это он, а я – это даже не я. Какие у нас с ним, спрашивается, могут быть отношения?

– Расставаться с призраками прошлого, – сказал Пит, зажигая сигарету, – это вовсе не поражение, в худшем случае – тактическая ошибка. Под эластичностью я понимаю готовность принять собственные отклонения от общепринятых норм. Ты же сам не знаешь, где и что у тебя прорвет в следующий момент. Ты похож на старую выношенную рубашку. Разгреби свои мысли. А то они вообще перекроют кислород твоим мозгам, и ты сам не заметишь, как раньше времени впадешь в полный маразм. Тебе надо избавиться от страха, а потом разобраться со всеми этими дурацкими мыслями и играми. Это все чушь собачья. Здравый смысл – вот высшая сила, он может чудеса творить. Для начала я бы тебе посоветовал убить этого кота. Он ведет тебя в никуда.

Лен встал и протер очки. Потом посмотрел под ноги и вздрогнул.

– Нет, – сказал он. – Каждый раз, как я смотрю на небо, оно кажется мне другим. Тучи – они не в небе, а у меня в глазах. Насчет кота – я не смогу.

– Оценка собственного опыта, – сказал Пит, – должна производиться в зависимости от проводимых существенных различий, если мы, конечно, рассчитываем на ценный релевантный результат. Вот этого тебе и не хватает. Ты просто не способен провести различие между одним предметом и другим. Как только ты выходишь из своей двери, то будто оказываешься на краю обрыва. А тебе только и нужно-то – вскормить в себе способность оценивать и устанавливать различия. Как можно в чем-то разобраться и что-то уяснить, если ты все время ходишь, уставившись себе под ноги?

– Знаешь, – сказал Лен, – я никогда не смогу отказаться от Баха.

– Да кто тебя об этом просит?

– А разве нет? Понятно. Ой, как хорошо. Я, видно, тебя не понял.

– Что?

– Ты разве не предлагал мне отказаться от Баха?

– Да за кого ты меня принимаешь?

– Наверно, это был кто-то другой.

Лен вылил остатки чая из чашек и поставил их в раковину.

– Интересно, что Марк делает.

– Наверно, вешает вкусную лапшу на уши какой-нибудь дамочке, – улыбнулся Пит. – А ты как думаешь?

– Пожалуй, ты прав.

– Да, – сказал Пит, – странный он парень, наш Марк. Иногда мне кажется, что он просто человек-сорняк.

Покачавшись на стуле, пытаясь выбрать нужный для равновесия угол, он закинул ноги на стол.

– Да, – сказал он, – иногда мне кажется, что он – человек-сорняк. Но до конца я не уверен. Он не перестает меня удивлять, этот парень, но часто я сам удивляюсь, когда на него гляжу. У меня бывает такое впечатление, что он даже грязь со своих ботинок превращает в золото. Идет по жизни играючи. Но вот в какую игру?

Лен повернул кран и ополоснул миску-соусник.

– Иногда я думаю, – сказал Пит, – какое мне вообще до всего этого дело. У этого парня и в душе, и в башке кое-что есть. У него внутренний мир такой глубокий, что на троих хватит. Вот только знать бы, чем эта глубина заполнена. Что скажешь?

Лен мыл чашку и не отвечал.

– В этом вся загвоздка. Этот его внутренний мир чем-то наполнен или он вообще пустой? Иногда мне кажется, что он не просто пуст, а разрушен в пыль, как после бомбежки. Но я не собираюсь догматично настаивать на своем.

– И правильно, – сказал Лен, вытирая чашки.

– Он какой-то скользкий, что ли. Или верткий. Конечно, спроси меня кто-нибудь, я скажу, что он мне нравится, он мой друг. А другу можно многое простить. Но он же за всю жизнь ни дня не работая, и рано или поздно это ему аукнется. Ведь он живет вроде как альфонс, этого он и сам отрицать не сможет. По мне, так он уж слишком натурально вжился в образ героя-любовника. Но в осторожности ему не откажешь. Между нами говоря, если б у него не было головы на плечах, он давно бы уже попался на удочку и плакал горючими слезами.

– Кис-кис-кис! – позвал Лен.

Кот вынырнул из-под стола. Посмотрев на него, Лен плеснул молока в соусник и поставил на пол. Кот стал лакать.

– Как его зовут? Кота твоего?

– Соломон, – сказал Лен.

Он прислонился к боковой стенке буфета и стал искоса, из-под очков смотреть на кота.

– Слушай, – сказал Пит, – давай я тебе расскажу, какой сон мне сегодня приснился, если ты не против. У тебя настроение сразу поднимется.

– Валяй.

– Я даже не думал, что мне сегодня ночью что-то приснится.

– И что же это было?

– Все было так отчетливо, – сказал Пит. – Я был с Вирджинией в метро, на платформе. Вдруг люди вокруг куда-то побежали. Какая-то паника. Я оглянулся – смотрю, у всех кожа на лицах трескается, рвется, прямо клочьями сползает. Народ стал кричать, прыгать на рельсы, все побежали в туннель. Пожарный колокол зазвонил. Я посмотрел на Джинни, а у нее лицо тоже растрескалось и покрылось струпьями. Как старая штукатурка. Черные струпья и пятна гнили. Кожа стала отслаиваться и падать кусками, как гнилое мясо. Я слышал, как они шипят, когда падают на рельсы под напряжением. Я схватил ее за руку и хотел вытащить оттуда. А она не шевелилась. Стояла как вкопанная, а от лица у нее только половина осталась, и она смотрела на меня в упор. Я стал кричать, просить ее уходить, но она не двигалась. И вдруг я подумал – Господи, а что с моим-то лицом? На что она уставилась? Может, я тоже гнию заживо прямо у нее на глазах?

Лен судорожно вздохнул.

– Как, пойдет для твоей черной книги, а? – спросил Пит.

Лен закрыл глаза руками.

– Ладно, не обращай внимания, – сказал Пит. – Лучше посмотри сюда. Считай, сколько раз я смогу.

– Что?

– Считай, говорю.

Пит лег на пол и начал отжиматься. Лен подался вперед и стал смотреть на него.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11