Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Милосердные сестры

ModernLib.Net / Триллеры / Палмер Майкл / Милосердные сестры - Чтение (стр. 8)
Автор: Палмер Майкл
Жанр: Триллеры

 

 


 – Интерпретация Маргарет Армстронг электрокардиограммы Шарлотты оказались безошибочной, отметил Дэвид. – Учтите, – добавил Хадави, – что присутствие острого инфаркта, отмеченного, скажем, менее, чем двадцать четыре часа назад, часто можно обнаружить только с помощью микроскопического исследования самой мышцы сердца, да и то только в том случае, если мы располагаем правильным срезом.

– Я хочу, чтобы меня известили как можно скорее после того, как будут изучены эти срезы, – приказал Хатнер больше, как показалось Дэвиду, из желания что-то сказать. Хадави бросил на него многозначительный взгляд, давая понять, что слышал его, и принялся за легкие. Немедленно его акций в глазах Дэвида взлетели на несколько пунктов. Оба легких почти наполовину спрессовались от тяжелой инфицированной жидкости. Даже при отсутствии других проблем, вполне возможно, что Шарлотта не смогла пережить такую обширную пневмонию.

Остальная часть обследования была интересна, главным образом, тем, чего не удалось установить. Не располагая, конечно, данными микроскопического исследования лимфатических узлов брюшной полости, Хадави заявил, что не может обнаружить никаких признаков остаточного рака в теле женщины. Киста печени, которую Рыбицки, рентгенолог, ошибочно диагностировал как злокачественную опухоль, заполнила весь орган, и аналогичные заполненные жидкостью капсулы были обнаружены в обеих почках. "Поликистозное поражение печеночной и почечной паренхимы", проговорил Хадави в диктофон.

Наконец патологоанатом отошел от стола, проговорив:

– С телом еще придется немного повозиться, но это не повлияет на мою оценку. Судя по всему, Уолли, картина ясна. Самое важное из того, что я скажу тебе, вот что: пролежень этой женщины настолько глубок и обширен, что я очень сомневаюсь, что его можно было бы залечить даже многослойным лоскутом. Инфекция крестцовых костей уже началась, и ее практически было бы невозможно остановить.

– Кроме того, она имела обширный венозный артериосклероз, который, по моему убеждению, и сказался на сердце. Короче говоря, мое заключение следующее: сердечно-сосудистый коллапс, вызванный легочной и пролежневой инфекцией. Дополнительный стресс был обусловлен частичной и небольшой закупоркой кишечника, которая, как вы можете сами убедиться, вызвана спайками недавнего хирургического вмешательства.

– Доктор Хадави и доктор Хатнер, – сказал Дэвид, – не могли бы мы где-нибудь присесть и поговорить, так как у меня есть несколько вопросов. – Ему претила мысль обсуждать дела Шарлотты над ее разрезанным телом. Хадави понимающе усмехнулся и сел на один из помостов. Хатнер, который продолжал держать руки на груди, неохотно последовал его примеру. Дэвид определил выражение его лица как нечто среднее между отвращением и яростью. Ни в его глазах, ни в манере поведения не было намека на разочарование или сочувствие. Невзирая на тяжелую болезнь, Шарлотта Томас вошла в больницу как пациент Хатнера, была прооперирована и умерла. Таким образом, она попала в число умерших после операции. Ее операция с последующими осложнениями повлечет за собой самое тщательное обсуждение на семинаре по летальной хирургии. От такой перспективы любой не усидит спокойно на месте, решил Дэвид. Он давно привык больше задавать вопросы, чем отвечать на них.

– Ну, Дэвид, – вывел его из забытья Хадави, – что тебя так беспокоит?

– Ты знаешь, больше всего меня беспокоит ее сердце, которое ни на что не реагировало, когда я пытался применить к ней правило девяносто девять. Это может объясняться просто – слишком много времени прошло между моментом остановки сердца и тем, как я приступил к реанимированию, но я чувствую, что здесь... что-то не так. Может... калия оказалось слишком много, что и привело к фатальной сердечной аритмии.

– Всегда существует такая вероятность, – терпеливо объяснил Хадави. – У меня сохранилось несколько пробирок с ее кровью. Пожалуйста, уровень калия можно проверить в любой момент. Но при этом не забывайте о пределах точности. Ведь такое измерение будет проводиться в отношении пациента, который скончался... в особенности такого, который испытал продолжительное наружное сдавливание сердца.

Наконец заговорил Хатнер. Дэвид не удивился, что тот не хотел сдаваться без боя. – Послушай, Ахмед, – произнес он, тыча в его сторону двумя пальцами, на что Хадави никак не реагировал. – Я совершенно не удовлетворен всем этим. Доктор Шелтон говорит дело. Поскольку макроскопическое исследование не указывает на объяснение причины смерти этой женщины, мы должны докопаться до истины прежде, чем зафиксировать в протоколе нечто неопределенное вроде сердечно-сосудистого коллапса. А что если нерадивая сестра дала ей не то лекарство, которое и вызвало аллергическую анафилактическую реакцию того или иного рода? Ведь было известно, что у нее аллергия на пенициллин.

Хадави, очевидно, привык иметь дело с самомнением Хатнера.

– Если хочешь, – пожав плечами, сказал он, – можно попросить лабораторию, чтобы они определили содержание в ее крови пенициллина. Больше ты ничего не хочешь?

Хатнер ухватился за шанс избежать семинара по летальной хирургии, как тонущий моряк хватается за проплывающий мимо кусок дерева. Ошибочно данное лекарство послужило бы прекрасным поводом для оправдания.

– Да, мне кажется, надо провести широкий анализ, – профессиональным тоном произнес он, выдерживая значительные паузы между словами и явно наслаждаясь ими. – Полный химический анализ... да. Уровни антибиотиков, электролиты, токсины... все, что полагается в таких случаях.

– Поскольку мы не располагаем точными ориентирами, это будет очень дорогое удовольствие, – мягко заметил Хадави, как бы ожидая взрыва эмоций, которые могли бы последовать даже за таким невинным возражением.

– Черт с ними, с деньгами, – вспыхнул Хатнер, и его пальцы замелькали еще быстрее. – Мы здесь говорим о жизни человека. Ты проводишь эти чертовы испытания и даешь мне результаты.

– Как будет угодно, Уолли.

Хатнер удовлетворенно кивнул и направился к выходу. Проходя мимо Дэвида, он щелкнул пальцами и бросил через плечо. – Да, почти забыл. Дэвид... Эта конференция по сосудам в Кейп-Коде оказалась совсем не то, что я думал. Я решил не возвращаться туда. Спасибо за помощь, которую ты оказал вчера. Первого января у меня планируется очередное совещание, может быть, ты и тогда меня подменишь.

В его голосе, подумал Дэвид, столько же искренности, сколько в словах Дон Жуана, уверяющего: "Конечно, я буду уважать вас завтра".

Глава XI

В выборе больницы, как и во всем другом, сенатор Кормиер полагался исключительно на самого себя. Тогда как многие, вашингтонские политики считали престижным лечиться в военно-морском госпитале в Бетесте или у Уолтера Рида, Кормиер отверг все возражения помощников и настоял на том, чтобы его оперировал доктор Луис Кетчем в бостонской больнице.

– Всегда доверяй себе подобным, – сказал он. – Луис старый боевой конь, вроде меня. Или он режет меня, или никто.

Стены палаты сенатора сверху до низу были украшены открытками, и пачки нераспечатанных коробок ожидали своей очереди в углу. Присутствие в палате секретаря и двух помощников помогало создать атмосферу такого же хаоса, который вечно царил в его столичном офисе.

– Сенатор Кормиер, я должна дать вам предоперационные лекарства, и этим людям надлежит покинуть палату. – Сестра, дородная женщина по фамилии Фул-лер, производила достаточно серьезное впечатление, чтобы сенатор мог ее ослушаться.

Кормиер провел пальцами по густым посеребренным волосам и, прищурившись, сказал медсестре.

– Еще десять минут.

– Две, – отрезала та.

– Пять, – от заключения сделки у него даже заискрились глаза.

– Так и быть, пять, – сказала она. – Одной минутой больше, и я использую самую тупую иглу для ввода того лекарства. – Сестра решительно направилась к двери, остановилась и строго посмотрела на сенатора, давая ему понять, что она настроена очень серьезно. В ответ Кормиер подмигнул ей.

– О'кей Бет, время заканчивать работу, – сказал он секретарше. – Запомни, ответ с благодарностью всем, кто оставил на карточке обратный адрес. Я подписал чуть ли не тысячу таких посланий вчера, но если они кончились, допечатай, и я надпишу их после операции... Гэри, позвони Лайонелу Герберту и передай ему, чтобы он летел сюда на совещание, которое намечено на послезавтра. Пусть будет готов к уступкам по этой энергетической программе, иначе, о мой Бог, ей снова быть на чертежной доске. Пусть это знает его босс и все те, с кем он связан по нефтяному бизнесу... Бобби, позвони моей племяннице и скажи, что я в полном порядке, чтобы она не беспокоилась, а самое главное, не расстраивалась из-за того, что не может прилететь сюда, так как ей не с кем оставить ребят. Я скоро сам позвоню ей, как только мне снова разрешат пользоваться телефоном. Да, вот еще что, Бобби... у тебя есть фамилии тех, кто посылал цветы? Поблагодари всех от моего имени. Ты не считаешь, что я задену их чувства, если попрошу в следующий раз прислать конфет? Это место смахивает на кладбище и отдает борделем.

Бобби Крисп, молодой юрист, сообразительный и живой, улыбнулся боссу.

– Вы должны больше мне доверять, сенатор. Вы всего лишь четвертый раз просите об одном и том же. Когда я только начинал у вас, вы просили по семи раз. Я уже занимаюсь этим. Список будет у вас под рукой, как только вы сможете писать, что, вероятно, случится через полчаса после того, как вы отойдете от анестезии. Между прочим, вы никого не знаете по имени Камелия?

– Как? – спросил Кормиер.

– Камелия. Видите эти розовые и голубые цветы на том столе? Их принесли этим утром с запиской, в которой говорилось: "Благодарю за все. Камелия".

– Мужчины! – презрительно произнесла Бет. – То, что вы называете розовыми и голубыми цветами, камелии. Дайте мне взглянуть на эту записку. – Она прочитала ее и пожала плечами. – Все так и есть. Больше ничего.

– Спасибо за проверку, – сказал Крисп. – По чтению у меня э школе были низкие отметки.

– Эй, вы, двое, успокойтесь, – прикрикнул на молодых людей сенатор, потирая подбородок – Камелия довольно странное имя, и я должен был запомнить его. Камелии от Камелии, а?.. – он замолчал, стараясь найти связь между названием цветов и женским именем. Потом покачал головой. – Пожалуй, небольшие провалы памяти – незначительная плата за те перетряски, которые я все еще могу вызвать на Капитолийском холме в мои дряхлые годы. Кто бы она ни была, поздравлений от меня ей не видать.

В этот миг в дверях возникла миссис Фуллер.

– Я сказала пять минут, а прошло значительно больше, – грозно произнесла она. – Честное слово, сенатор, вы самый упрямый и вздорный больной. Мне с такими не доводилось встречаться.

– Хорошо, хорошо. Мы закончили. Знаете, миссис Фуллер, если вы не переменитесь в ближайшее время, я переведу вас из класса крейсерских яхт в категорию бой-баба. – Он улыбнулся и добавил: – Но и в этом случае вы останетесь моей любимой медсестрой. Так что, пожалуйста, поосторожней с этой иголкой.

Сестра протерла ватой левую ягодицу Кормиера и сделала ему инъекцию предоперационного средства. Спустя пятнадцать минут он ощутил во рту сухость, и теплое сияние, от которого все становилось безразличным, окутало его. Подобно огням маяка, потолочные светильники в коридоре промелькнули перед ним, когда его везли в операционную.

* * *

Луис Кетчем был высоким, с покатыми плечами ветераном с более чем двадцатипятилетней практикой хирурга. За этот промежуток времени он осуществил сотни операций на желчном пузыре. Ни одна из операций не проходила так гладко, как операция сенатора Ричарда Кормиера. Удаление воспаленного, забитого камнями мешочка прошла очень хорошо, если не считать обычного кровотечения из рядом расположенной печени. Как и сотни раз до этого, Кетчем приказал за последние полчаса операции перекачать больному определенное количество крови.

Анестезиолог, Джон Синглберри, взял пластиковую бутыль с кровью у операционной сестры, молодой женщины, которую звали Жаклин Миллер. Проверив номер бутылки, он подсоединил ее к внутривенной линии. Для ускорения вливания он открыл пошире воздушный патрубок. Кормиер, находясь под глубокой анестезией и дыша через респиратор, спал, лишенный сновидений, и кровь проникала в него из трубки, укрепленной над рукой, подобно огненно-красному серпенту.

Едва перекачиваемая кровь ушла за зеленое покрывало, Жаклин Миллер отвернулась в сторону. Лекарство, которое ей было поручено дать, лекарство, которое она только что ввела в пластиковую бутыль, представляло собой уабайн – быстродействующая и самая сильная форма наперстянки. Его столь трудно обнаружить при химическом анализе, что даже мощные дозы, которые она использовала, практически не поддаются выявлению. Три минуты – все, что требуется для уабайна.

Без всякого предупреждения изображение на кардиомониторе из медленного и плавного сменилось абсолютно хаотичным. Джон Синглберри уставился на золотистый свет, пульсирующий на экране, не веря происходящему.

– Невероятно, Луис! – закричал он. – У него фибрилляция!

Кетчем, который не сталкивался с остановкой сердца в операционной уже много лет, застыл, как парализованный, с погруженными в живот Кормиера руками. Его приказания, когда он все же смог отдать их, оказались неадекватными. Если бы не работа сестер, включая Жаклин Миллер, были бы потеряны драгоценные минуты. Стерильные шторки были быстро вставлены в разрез, и за этим последовали две безуспешные попытки электроимпульсной терапии. Спустя секунды монитор показывал прямую.

Без предупреждения Кетчем схватил скальпель, расширил надрез через нижнюю часть диафрагмы Кормиера. В образовавшееся отверстие он сунул руки, схватил сердце и принялся ритмично его массировать. Ему на помощь бросилась сестра, но все в операционной понимали – это конец. Кетчем продолжал массировать сердце, затем остановился, бросил взгляд на монитор, показывающий прямую линию, и снова взялся за массаж.

В течение двадцати минут он работал руками без какого бы то ни было положительного эффекта. Наконец, он остановился. С минуту в комнате никто не шевелился. Кетчем закусил губу и поверх маски уставился на тело своего друга. Затем две сестры взяли его под руки и, отведя от операционного стола, проводили в комнату для отдыха хирургов.

Стоя поодаль, Жаклин Миллер закрыла глаза, боясь, чтобы они не выдали ее возбужденную улыбку, скрытую под маской. Величайшее приключение в ее жизни закончилось полным триумфом. О, конечно, Георгина сказала ей, куда идти и что делать, но это она сама фактически провела дело. Маленькая Джеки Миллер, повелевающая одним из богатейших людей, самым могущественным нефтепромышленником мира.

Ее охватила нервная дрожь от метаморфозы, происшедшей с ней: девочка из убогого многоквартирного дома, присутствующая на секретном заседании в Оклахоме с президентом "Бичер ойл". Что бы сказал мистер Бичер, если бы он узнал, что женщина, которая передавала ему инструкции, женщина, которая забирала у него четверть миллиона долларов, женщина, которая диктовала каждый его шаг, только что совершила свой первый самостоятельный полет.

Жаклин молча поздравила себя с тем, что судьба свела ее с Георгиной и Садом. Она, правда, мало что о них знает, да это пока и неважно. Когда Георгина будет готова назвать свое Настоящее имя, она узнает больше, а сейчас это ни к чему. Все так занимательно, да и деньги поступают каждый месяц исправно, так что Камелия будет делать все, о чем ее ни попросят, ко всему прислушиваясь и все замечая, что могло бы заинтересовать Сад. Ну, а что касается "Союза ради жизни", они вполне могут обойтись без, дальнейшего участия Джеки Миллер. Хватит бесплатных поездок!

Мексика... Ямайка... Греция... Париж... Жаклин мысленно отметила те места, которые ее манили. Еще один случай, подобный этому, и можно себе позволить побывать там. От перспектив просто кружилась голова.

За ее спиной на узком операционном столе, укрытый по горло простыней, лежал сенатор Ричард Кормиер, и, казалось, что он спит после перенесенной операции. Но этот лишенный сновидений сон отныне будет длиться вечно.

Глава XII

– Леди и джентльмены, пожалуйста, занимайте места и начнем дознание, которое, хочется надеяться, уложится в достаточно разумный период времени.

Подобно стареющей кинозвезде, амфитеатр имени Морриса Твиди в бостонской больнице выдерживал неумолимое давление бегущих лет с грацией и изяществом. Хотя время брало свое и кое-где замечались следы ремонтов, уютный и куполообразный лекционный зал гордо продолжал возвышаться над западным крылом, которое подновляли трижды. Этот зал знавал иные времена, когда семьдесят пять мест, расположенные крутыми рядами, полностью заполнялись обслуживающим персоналом больницы – сестрами, врачами, студентами. Однако в 1929 году после почти пятидесятилетней эксплуатации, главным лекционно-демонстрационным залом больницы стал значительно расширенный амфитеатр, расположившийся в цоколе юго-восточного крыла.

Многочасовые жаркие споры "за" и "против" демонтажа усталой сирены неожиданно прекратились в 1952 году, когда законодательные органы штата провозгласили все сооружение исторической ценностью. Застекленная крыша с витражами, жесткие деревянные сиденья и барельефы-скульптуры, изображающие наиболее значительные события в истории медицины, таким образом были сохранены для новых поколений врачей, жаждущих знаний.

Но несмотря на свою вековую историю, амфитеатр Морриса Твиди не знавал ничего подобного тому, ради чего собралось полсотни взволнованно шумящих мужчин и женщин. Было это 5 октября, в восемь часов вечера – спустя два дня после вскрытия тела Шарлотты Томас.

Как административное лицо, отвечающее за подбор кадров, доктор Маргарет Армстронг сидела за тяжелым дубовым столом, обращенным к сидениям, расположенным полукругом. Рядом с ней, пытаясь навести хоть какой-то порядок в помещении, сидел детектив-лейтенант Джон Докерти, худой, с растрепанной шапкой волос, мужчина лет под пятьдесят, одетый в габардиновый костюм, который был ему велик на два размера. Ленивыми зелеными глазами он обвел зал и принялся изучать стопку бумаг, лежавшую перед ним на столе. Когда он наклонил голову, то непокорная прядь рыжеватых волос упала ему на глаз. Он рассеянно убрал ее, чтобы через мгновение повторить эту процедуру снова.

Его вялая, почти отрешенная манера держать себя заставляла предположить, что он сталкивался с обстоятельствами и похлеще. На самом деле он провел более пятнадцати лет в бостонской полиции, тщательно вырабатывая такую манеру поведения и в совершенстве овладел ею.

Он снова оглядел зал и затем, почти не открывая рта, обратился к Маргарет Армстронг. – Эти люди скорее привыкли отдавать приказания, чем исполнять их.

Армстронг рассмеялась, выражая этим свое согласие, и принялась колотить блокнотом по столу. – Прошу всех садиться, – громко проговорила она.

– Мы можем не сотрудничать с лейтенантом Докерти, но давайте по крайней мере уважать себя. – Не прошло и минуты, как все расселись.

Администратор больницы сидел с одного края зала в окружении своих ассистентов. Это был полноватый мужчина, щеголевато одетый, который в семнадцать лет сбежал из дома в Бруклине, превратившись из Исаака Лифшица в Эдварда Липтона Ш. Годами он сохранял служебное кресло тем, что натравливал своих врагов друг против друга – и делал это так умело, что ни тем, ни другим не удавалось объединиться", чтобы скинуть в первую очередь его.

По другую сторону зала сконцентрировались те, кто составлял совет доверенных лиц больницы: мужчины, гомогенная патрицианская группа, больше озабоченная тем, как возможный удар по их репутации отразится в справочнике "Кто есть кто", чем той ролью, которую они могли бы сыграть в расследовании. Символический негр в совете отличался от остальных только цветом кожи, а четыре женщины вообще были бесцветны и безлики. Тот факт, что все двадцать четыре члена совета присутствовали в зале, подчеркивал важность происходящего.

Возле центрального прохода сидели Уоллас Хатнер, Ахмед Хадави и другие члены Медицинского профессионального исполнительного комитета. В этой группе, занимая кресло рядом с Хатнером, расположился и Питер Томас.

Верхнюю часть амфитеатра заняли медсестры. Восемь женщин, все в верхней одежде, расселись вокруг Дотти Дельримпл, которая в своем простом черном платье походила на большой вулкан. Джанет Поулос была там, наряду с Кристиной Билл, Уинни Эджерли и сестрами из отделения Юг-4, включая Анджелу Мартин.

С правой стороны зала, поодаль от Эдварда Липтона Ш, сидел Дэвид – одиноко, до самой последней минуты, пока Говард Ким, анестезиолог, безуспешно помогавший оживить Шарлотту, тяжелыми шагами не приблизился к нему и не сел рядом.

Джон Докерти подготовил список тех, кого он хотел бы видеть в этот вечер. Организацией встречи занималась доктор Армстронг.

– Я хочу поблагодарить вас за то, что вы все пришли, – начал Докерти. – Вы должны поверить мне, что сегодняшнее расследование, о котором я просил, чаще можно увидеть на телеэкране или прочитать у Агаты Кристи, чем встретить в практической работе полиции. Однако мне как можно скорее хотелось бы продвинуться вперед по делу Шарлотты Томас, делу, к которому все из вас в той или иной мере причастны. Театральность никогда не была, так сказать, моим стилем, но собрание вроде этого мне кажется наиболее эффективным способом получения предварительных сведений, с одновременной информацией о них всех заинтересованных сторон. В ближайшие дни я буду допрашивать кое-кого из вас отдельно. – Он взглянул на Маргарет Армстронг, которая кивком головы приветствовала его вступительную речь. Затем, привычным жестом отбросив назад упавшие на лоб волосы, Доккерти вызвал Ахмеда Хадави и предложил ему сесть на стул, стоящий под углом к дубовому столу, таким образом, чтобы патологоанатом мог глядеть на него, не поворачиваясь спиной к аудитории.

– Доктор Хадави, не расскажете ли вы нам о своей причастности к делу Шарлотты Томас? – спросил Докерти.

Хадави разложил перед собой листки бумаги и ответил.

– Третьего октября я совершил вскрытие трупа женщины, о которой идет речь. Микроскопическое исследование показало, что у нее имелся глубокий пролежень под крестцом, достаточно развитое сужение венозной артерии и обширная пневмония. Мое первое впечатление заключалось в том, что она умерла от внезапной остановки сердца, вызванной инфекциями и общим ослаблением организма после двух операций.

– Доктор Хадави, вы и теперь так считаете? – спросил Докерти.

– Нет, не считаю. Лечащие врачи больной, доктор Уоллас Хатнер и доктор Дэвид Шелтон, присутствовали на вскрытии. Они запросили детальный химический анализ состава ее крови.

– Просветите меня на этот счет, доктор Хадави, – продолжал Докерти. – Разве вы не делаете такие анализы регулярно в отношении каждого... э... больного?

Хадави сардонически улыбнулся и, положив руку на стол, сказал:

– Хотелось бы. К сожалению, расходы по аутопсии должно нести наше заведение, и химический анализ вряд ли можно было бы назвать недорогим, учитывая сложную обработку тканей, писанину и всякое такое. Конечно, мы никогда преднамеренно не упустим из виду важный срез ткани или критический тест, однако мы, в нашем отделении патологии, тем не менее всегда должны соизмерять наш пыл с оценкой, которая позволила бы нам остаться в пределах нашего бюджета. – Он замолчал и враждебно уставился на Эдварда Липтона Ш.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросил Докерти, черкнув несколько слов в блокноте, лежавшем перед ним.

– Из многочисленных химических анализов, – сказал Хадави, сверившись со своими записями, – два имели ненормально высокие уровни. Во-первых, калий составлял семь и четыре, тогда как верхняя предельная норма – пять и ноль. Во-вторых, уровень морфина в ее крови намного превышал тот уровень, который отмечается у больного, когда он принимает обычные дозы сернокислого морфина от боли.

– Доктор Хадави, не могли бы вы высказать нам свое мнение по поводу этих результатов? – в голосе Докерти не слышалось даже малейшего намека на напряжение.

– Видите ли... мое мнение по поводу повышенного содержания калия, – и, пожалуйста, учтите, что это всего лишь предположение, – заключается в том, что он искусственно завышен... – как результат процессов, происшедших в тканях сразу же после остановки сердца. Что касается высокого морфина, то это совершенно другая история. Вне всякого сомнения, его уровень, определенный в крови этой женщины, оказался критически высоким, что могло легко, хотя и необязательно, привести к прекращению дыхания и, в конечном счете, к смерти.

Докерти рассеянно провел рукой по волосам и, помолчав, сказал:

– Доктор, вы даете понять, что смерть была вызвана повышенной дозировкой морфина? – Хадави кивнул. – Скажите, вы считаете такую завышенную дозу случайной?

Хадави вздохнул, взглянул на детектива, затем покачал головой.

– Нет, – произнес он. – Нет, я так не считаю.

По амфитеатру пробежал легкий шум. Выждав, когда воцарится напряженное молчание, Докерти констатировал.

– Итак, леди и джентльмены, смерть Шарлотты Томас превращается в убийство. И именно по этой причине мы и собрались здесь. – Снова гробовое молчание. На этот раз Хадави беспокойно заерзал на своем месте, желая поскорее покончить с допросом.

– Благодарю вас за помощь, доктор, – сказал ему Докерти. – Когда Хадави поднялся, намереваясь идти, детектив добавил: – О, вот еще что... Вы сказали, что химические тесты были затребованы врачами миссис Томас... – он бросил взгляд на свои записи... – доктором Хатнером и доктором Шелтоном. Вы не помните, кто именно из них просил провести эти тесты?

Темные глаза Хадави сузились. Всматриваясь в лицо детектива, он пытался прочесть на нем, какой скрытый смысл он вкладывает в свой вопрос. Затем, недоуменно пожав плечами, сказал:

– Как мне помнится, доктор Шелтон интересовался содержанием калия. Остальные тесты заказывал доктор Хатнер.

Докерти кивком головы отправил патологоанатома на место, одновременно тихо проговорив.

– Спасибо. – После этого он обвел взглядом зал и, не глядя в сторону Дэвида, сказал:

– Доктор Шелтон?

Ховард Ким протянул свою ручищу и ободряюще хлопнул Дэвида по спине, когда тот прошел мимо гиганта, направляясь к проходу. Дэвид, конечно, слышал об анормальных анализах крови; до него даже докатились слухи, распространявшиеся со скоростью огня по больнице о том, что проводится полицейское расследование. Хотя доктор Армстронг не сказала ему, что он будет вызван для дачи показаний, Дэвид ничуть не удивился, когда детектив назвал его фамилию.

Докерти улыбнулся, крепко пожал ему руку и, указав на место, освобожденное Хадави, принялся монотонным голосом расспрашивать о событиях, предшествовавших остановке сердца у Шарлотты Томас. Постепенно речь Дэвида потекла связно и плавно. Докерти умел разговорить людей. Вскоре Дэвид давал показания взъерошенному лейтенанту совершенно непринужденно, как если бы они сидели в баре. Затем, не меняя тона разговора, Докерти сказал:

– Как я понял, доктор Шелтон, незадолго до того, как вы обнаружили отсутствие пульса и дыхания у миссис Томас, у вас произошел разговор о ней и о серьезно больных пациентах вообще с доктором Армстронг и с сестрами, а именно... – он посмотрел на записи... – сестрами Эджерли, Гоулд и Билл. Не могли бы вы передать нам содержание этого разговора?

Прошло пять секунд, десять, пятнадцать... Дэвид словно онемел. Этот вопрос никак не вписывался в схему допроса. В нем не было смысла... если только... Он принялся судорожно искать скрытый смысл вопроса Докерти к Хадави относительно того, кто из врачей на самом деле просил о проведении теста, который установил высокий уровень морфина в крови. Смутное ощущение страха, столь неопределенное и почти мимолетное, который он испытал в ту ночь, в отделении Юг-4, возросло стократно. В висках застучало, а руки налились тяжестью. Боже праведный! он подозревает меня! Он подозревает меня!

В этот момент он заметил, что от доброжелательного взгляда Докерти не осталось и следа, и теперь стальные глаза, не отрываясь смотрят на него, оценивают, изучают, стараются проникнуть в самую душу... Дэвид знал, что он долго молчит... слишком долго не отвечает на поставленный вопрос. Глубоко вздохнув, он постарался отогнать от себя тревожные мысли. Остынь, приказал он самому себе, и не делай из всего трагедии. Просто расскажи этому человеку то, что известно тебе.

– Доктор Шелтон, вы помните тот инцидент, о котором я спрашиваю вас? – В подчеркнуто вежливом тоне Докерти сквозило раздражение.

Еще ничего не сказав, Дэвид понял, что его речь будет путанной и скомканной. Так оно и вышло. После ряда "э..." и "а..." он, наконец, произнес:

– Я просто сказал им... что к больному, который так сильно страдает и лишен шансов на выживание вследствие своей болезни можно... можно применить лечение, связанное... с некоторой умеренностью. В особенности, если терапия... особенно болезненна или... негуманна... как, например, дыхательный аппарат. – Он подавил желание сказать больше, старательно избегая панических слов, которые сами собой вырываются из горла, когда пытаешься оправдаться.

Докерти медленно облизнул губы, постукивая концом карандаша по столу. Затем почесав голову, он спросил:

– Доктор Шелтон, не думаете ли вы, что отказ от надлежащего лечения больного есть форма его умерщвления из сострадания? Или эвтаназия?

– Нет, я не думаю, что это есть форма какого бы то ни было убийства. – Расплавленные капли гнева прорвались сквозь удушающий слой страха. Его голос зазвучал резко, и слова слились в скороговорку. – Это добротная, разумная, клиническая оценка. Ради этого и существует врач. Побойтесь Бога, я никогда не настаивал на отключении респиратора или прописании чего-нибудь летального больному.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20