Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хозяин морей (№2) - Капитан первого ранга

ModernLib.Net / Исторические приключения / О`Брайан Патрик / Капитан первого ранга - Чтение (стр. 22)
Автор: О`Брайан Патрик
Жанры: Исторические приключения,
Морские приключения,
Историческая проза
Серия: Хозяин морей

 

 


Я чрезвычайно разочаровался в вас, капитан Обри. Я послал вас в крейсерство, можно сказать, на новеньком, прямо со стапелей, шлюпе, и как же вы им распоряжаетесь? Возвращаетесь с пустыми руками, да еще приводите корабль черт знает в каком виде: откачиваете воду с утра до ночи, половины рангоута и такелажа нет, пятеро убито и семеро ранено. И сочиняете сказку о том, как вы загнали несчастный капер на более-менее воображаемые рифы, требуете ремонта. Не надо мне рассказывать про укороченные болты и вторично использованные материалы. — Харт поднял ладонь. — Я уже слышал об этом. И слышал, как вы развлекались на берегу до моего приезда. Позвольте вам напомнить, что капитану не разрешается спать вне корабля без разрешения.

— В самом деле, сэр? — спросил Джек Обри, наклонившись вперед. — Не можете ли вы быть более точным? Вы меня упрекаете в том, что я не ночую на борту?

— А разве я говорил, что вы не ночуете на корабле? — произнес Харт.

— Тогда позвольте узнать, как я должен понимать ваше замечание?

— Оставим это, — отозвался Харт, играя ножом для разрезания бумаг. Затем, не в силах удержаться от язвительности, добавил: — Но вот что я вам скажу: ваши марсели — позор для королевского флота. Почему вы не можете свернуть их как следует?

Было совершенно очевидно, что это еще одна придирка. Даже лучшие фрегаты с полным, опытным экипажем могут сворачивать паруса, а не поднимать их с «пузом» только в гавани или же готовясь к параду в Спитхеде.

— Итак, — продолжал Харт, сам понимая, что хватил лишку. — Как я вам уже сказал, я в вас разочаровался. Вы будете сопровождать балтийские конвои, а остальное время, думаю, ваш шлюп будет использоваться для несения службы в Канале. Это вам больше по плечу. Формирование балтийского конвоя будет закончено через несколько дней. Кстати, я получил сверхсекретное сообщение из Адмиралтейства. Вашему судовому врачу, некоему Мэтьюрину, следует вручить этот запечатанный пакет. Он должен получить отпуск. На время его отсутствия доктора заменит ассистент, который будет помогать ему, когда тот сочтет нужным вернуться к выполнению своих обязанностей. Хотелось бы, чтобы он не слишком задирал нос, — запечатанный пакет, подумаешь!

Глава десятая

Почтовая карета быстро мчалась к холмам Сассекса. В ней, за опущенными стеклами, сидели Стивен Мэтьюрин и Диана Вильерс и очень по-компанейски уплетали бутерброды с маслом.

— Выходит, ты повидал свой бассейн, наполненный росой, — произнесла она дружелюбно. — И как он тебе понравился?

— Он полностью соответствовал моим ожиданиям, — отвечал Стивен. — А с каким нетерпением я хотел его увидеть!

— А я с таким же нетерпением хочу увидеть Брайтон. Надеюсь, что получу такое же удовольствие, как и ты. Ведь я это заслужила, верно, Мэтьюрин? Буду целую неделю отдыхать от дуврского «чайного домика»! Даже если все время будет идти дождь, там же есть Павильон. Как мне не терпится его увидеть!

— Разве искренность — не душа дружбы? Поэтому я не стану говорить: «Ах, Вильерс, я уверен, ты будешь в восторге от него», делая вид, будто не знаю, что ты была там на прошлой неделе.

— Кто тебе сказал? — спросила молодая женщина, и бутерброд застыл в воздухе.

— Бабингтон был там со своими родителями.

— А я и не утверждала, что никогда там не была. Да, я побывала там проездом, но Павильон не видела. Вот так! И не будь таким придирчивым, Мэтьюрин: мы же так мило беседовали все это время. Он сказал это на людях?

— Да. Джек сильно расстроился. Он считает, что Брайтон очень развратный город, в нем полно легкомысленных людей — как мужчин, так и женщин. Там на каждом шагу соблазны. Не нравится ему и принц Уэльский. У тебя к подбородку прилип не очень симпатичный кусочек масла.

— Бедный Джек, — произнесла Диана, вытирая подбородок. — Помнишь — как давно это, кажется, было, — я тебе говорила, что, в сущности, он большой ребенок? Я предпочитаю нечто более солидное — зрелого мужчину. Как я скучаю по тому веселью и смеху! Что произошло с его жизнерадостностью? Он становится совершенным занудой. Проповедует, мораль читает. Мэтьюрин, ты не можешь попросить его быть не столь банальным? Он тебя послушается.

— Не могу. Мужчины не столь летко прислушиваются к такого рода рекомендациям, как ты себе представляешь. Во всяком случае, мы с ним уже не в таких отношениях, при которых я осмелился бы ему что-то советовать, теперь я даже не уверен, что у нас были такие отношения. Во всяком случае, после обеда в прошлое воскресенье я в этом разуверился. Время от времени мы немного музицируем, но у нас и с этим ни черта не получается.

— Обед был не очень удачный, хотя я так старалась с пудингом. Он сказал что-нибудь?

— В мой адрес? Нет. Но он сделал ряд нелестных замечаний о всем иудейском племени.

— Так вот почему он был так мрачен. Теперь я понимаю.

Конечно, понимаешь. Ты же не дура, Вильерс. Предпочтение было очень заметным.

— Да нет же, Стивен. Это была обыкновенная учтивость. Каннинг почти незнакомец, а вы оба мои старые друзья. Он должен был сидеть рядом со мной, а я за ним ухаживать. Ой, что это за птица?

— Каменка обыкновенная. С начала поездки мы видели две или три сотни этих птиц, и я раза три говорил тебе, как они называются.

Возница притормозил, обернулся и спросил, не желает ли джентльмен взглянуть на еще один росяной пруд. До него рукой подать.

— Не могу понять, — сказал Стивен, снова забираясь в карету. — Росы, per se [50], выпадает ничтожное количество, однако пруды полны. Полны всегда, и лучшее тому доказательство — лягушка. Она не мечет икру в пересыхающих прудах; ее головастики не достигают зрелости в готовых испариться лужах, но здесь их сотни, — произнес он, указывая на крохотного лягушонка размером с ноготь мизинца, — причем после трех недель засухи.

— Какой милашка, — заметила Диана. — Пожалуйста, положи его на траву. Как ты думаешь, откуда этот дивный аромат?

— Это чабрец, — рассеянно ответил Стивен. — Чабрец, примятый нашими колесами.

— Итак, Обри отправляется на Балтику, — помолчав, произнесла Диана. — Такой восхитительной погоды, как здесь, там не будет. Ненавижу холод.

— Да, его ждет именно северная Балтика, — отозвался Стивен, отвлекаясь от земноводных. — Господи, как бы мне хотелось отправиться с ним. Гага, плывунчики, нарвалы! С тех пор как меня приняли на службу, я мечтаю увидеть нарвала.

— Что же будет с твоими пациентами, когда ты уедешь?

— Вместо меня прислали говорливого веселого молодого человека с золотушными ушами — такая уж у него конституция. Он будет числиться моим помощником. Так что те, которые не умрут, непременно выживут.

— А куда же направляешься ты? Боже мой, Стивен, какая я любопытная. Совсем как моя тетушка Уильямс. Надеюсь, я не была нескромной, задавая этот вопрос?

— О! — воскликнул Стивен, снедаемый желанием сообщить ей, что его высадят на испанском берегу в безлунную ночь, — желание, вполне извинительное для одинокого секретного агента, однако прежде чуждое ему. — Мне придется улаживать скучнейший юридический вопрос. Сначала я поеду в город, затем в Плимут и, возможно, ненадолго навещу Ирландию.

— В город? Но Брайтон совсем в другой стороне. Когда ты предложил подвезти меня, я решила, что ты собираешься в Плимут. Почему ты сделал такой крюк?

— Чтобы увидеть пруды, наполненные росой, каменку обыкновенную, получить удовольствие от езды по полям и лугам.

— Какой ты упрямец и вредина, Мэтьюрин, — усмехнулась Диана. — Больше не стану говорить тебе комплименты.

— Очень жаль, — сказал Мэтьюрин. — Но мне действительно нравится ехать с тобой по этой дороге в почтовой карете, особенно когда у тебя такое настроение. В такой компании я мог бы провести целую вечность.

Пауза затянулась дольше, чем следовало, но он не стал продолжать, и Диана произнесла с натянутой улыбкой:

— Молодцом, Мэтьюрин. Ты настоящий кавалер. Но, боюсь, я уже вижу конец этой дороги. Впереди море, и это должно стать для нас началом других путей — не сомневаюсь, что они будут вымощены благими намерениями. Ты действительно с шиком доставишь меня к дверям дома? А то на случай размолвки в дороге я запаслась башмаками на деревянной подошве. Вдруг пришлось бы идти пешком. Они у меня в корзинке с клапаном. Я так тебе признательна, ты непременно поцелуешь своего нарвала. Скажи, а где ты будешь его искать? Наверное, у торговца домашней птицей?

— Ты, как всегда, слишком добра ко мне, дорогая. Не сообщишь ли адрес, по которому тебя будет возможно отыскать?

— Особняк леди Джерси, на Пэрейд.

— Особняк леди Джерси? — Леди Джерси была любовницей принца Уэльского, и Каннинг был вхож в этот дом.

— Видишь ли, по мужу она приходится Вильерсам кузиной, — быстро ответила Диана. — А в грязных газетных сплетнях нет ни слова правды. Они симпатизируют друг другу, только и всего. Кстати, миссис Фитцхарберт весьма преданна леди Джерси.

— А то как же. Я о таких вещах все равно ровным счетом ничего не знаю. Может, лучше рассказать тебе о руке бедняги Макдональда?

— Ну конечно! — обрадовалась Диана. — Я хотела спросить о его здоровье сразу, как только мы выехали из Дувра.

Они расстались у дверей дома леди Джерси, ничего не добавив к уже сказанному: вокруг суетились слуги, носильщик спрашивал, что и куда нести, да и вообще атмосфера была напряженной, а улыбки — искусственными.

— Какой-то джентльмен желает видеть мисс Уильямс, — заявил дворецкий адмирала Хеддока.

— Кто это, Роули? — спросила Софи.

— Джентльмен не назвал своего имени, мадам. Морской офицер, мадам. Сначала он спросил моего хозяина, затем мисс Уильямс, поэтому я проводил его в библиотеку.

— Это высокий, очень симпатичный мичман? — поинтересовалась Сесилия. — А вы уверены, что он спрашивал не меня?

— Это капитан? — спросила Софи, уронив розы.

— На джентльмене плащ, мадам. Так что я не мог увидеть, какой у него чин. Хотя вполне возможно, что он капитан. На мичмана не похож. Он приехал в фаэтоне, запряженном четверкой лошадей.

Из окна библиотеки Стивен увидел, как Софи бежит по газону, придерживая юбку и сбивая лепестки с кустов роз. Она взлетела на террасу, перепрыгивая сразу через три ступеньки. «Лишь лань могла бы скакать с такой милой грацией», — подумал Стивен. Софи остановилась как вкопанная и на мгновение закрыла глаза, поняв, что джентльмен в библиотеке — доктор Мэтьюрин. Однако, преодолев секундное замешательство, она открыла дверь и воскликнула:

— Какой чудесный сюрприз! Как мило, что вы навестили нас. Вы в Плимуте? А я думала, что вам приказано идти на Балтику.

— «Поликрест» действительно на Балтике, — ответил он, приветствуя Софи сердечным поцелуем. — А мне пришлось взять отпуск. — Он повернул девушку к свету и заметил: — Вы выглядите хорошо, даже отлично — лицо порозовело, и это вам очень идет.

— Вы очень милы, доктор Мэтьюрин, — проговорила она. — Но так здороваться с молодыми дамами нельзя. В Англии это не принято. Я не порозовела, а покраснела: вы меня поцеловали.

— В самом деле? Ну, беда невелика. Вы пьете рекомендованный вам портер?

— Вашими молитвами — из большой серебряной кружки. Он начинает мне нравиться. Чем позволите вас угостить? Наш адмирал в это время пьет грог. Вы в Плимут надолго? Надеюсь, вы задержитесь?

— Задержусь, если нальете мне чашку крепкого кофе. А то в Эксетере меня попотчевали такой мерзкой бурдой… Но задержусь ненадолго — я путешествую. С первым же приливом я отплываю, но я не мог не засвидетельствовать вам свое почтение. Я в дороге с пятницы, и посидеть с вами полчаса — для меня желанная передышка.

— С пятницы? Тогда вы, должно быть, не слышали великолепную новость?

— Какую?

— Патриотический фонд наградил капитана Обри шпагой в тысячу гиней, а купцы вручили ему приз за уничтожение «Беллоны». Разве это не великолепно? Хотя, уверена, он заслуживает большего. Как вы полагаете, он получит повышение?

— За каперское судно? Нет. Да он и не стремится к повышению. Хотя нынче каждый гонится за чином, а кораблей не хватает. Старый Джарви кораблей не строил, а вот капитанов понаделал. У нас, извините, стада безработных капитанов и косяки не получивших очередное звание командиров.

— Но никто не заслуживает повышения больше, чем капитан Обри, — заявила Софи, не желая мириться со справочником офицерского состава флота в его нынешнем виде. — Вы не сказали мне, как его здоровье.

— А вы, в свою очередь, не поинтересовались здоровьем своей кузины Дианы.

— Ах какая я негодница, прошу прощения. Надеюсь, она вполне здорова?

— Вполне. У нее прекрасное настроение. Несколько дней назад мы вместе ехали из Дувра в Брайтон. Она собирается погостить с неделю у леди Джерси.

Очевидно, Софи даже не слышала о леди Джерси. Она ответила:

— Очень рада. Никто не может сравниться с Дианой, когда она… — Софи хотела было сказать «в ударе», но, передумав, произнесла: — …в прекрасном настроении.

— Что касается Джека, то я не могу сказать, что у него прекрасное настроение и вообще какое бы то ни было настроение. Он несчастен. Судно у него — сплошное недоразумение, адмирал — ничтожество. У него уйма забот как на берегу, так и на корабле. Скажу вам откровенно, дорогая: он ревнует меня, а я — его. Я люблю его так, как не любил никого, но в последние месяцы мы смотрим друг на друга слишком косо. Я вызываю у него раздражение и напряженность. Наша дружба ему в тягость. Корабль, который мы с ним делим, мал, а взаимное недовольство очень велико — недоговоренность, подозрительность, недопонимание мешают нам даже музицировать. В открытом океане все было бы по-другому. Но когда мы несем службу в Канале, то и дело бывая на берегу, все идет вкривь и вкось.

— Известно ли ему о вашем чувстве к Диане? Наверняка нет. Наверняка по отношению к вам, своему лучшему другу, он бы никогда не позволил… Он очень любит вас.

— Ах, вы об этом — полагаю, да, по-своему. Полагаю, что если бы не ряд злополучных недоразумений, он бы никогда, по его выражению, не «прошел у меня под форштевнем». Что касается моего чувства, то хочется думать, что он о нем не знает. Я имею в виду: не знает четко и определенно. В таких вопросах Джек соображает туго; он гений лишь на корабле, во время боя. Но время от времени его все же осеняет.

Подали кофе, и некоторое время оба сидели молча, погруженные в раздумья.

— Знаете, дорогая моя, — произнес Стивен, помешивая кофе, — мужчина беспомощен против прямой женской атаки. Я не имею в виду кокетство или обольщение. Речь идет об обыкновенном выражении чувств.

— Я бы не смогла, нет, не смогла бы написать ему снова.

— Конечно. Но если «Поликрест» до осени зайдет в здешнюю гавань, то вы, а вернее, адмирал смог бы попросить капитана Обри подвезти вас в Дюны — вполне уместная, не переходящая границ приличий просьба, которая могла бы многое решить…

— О, я никогда не посмела бы этого сделать. Милый доктор Мэтьюрин, подумайте, какой нескромной я бы показалась, да еще не будучи уверенной в ответном чувстве. Я бы со стыда сгорела.

— Если бы вы видели его слезы, вызванные вашей добротой, вашими гостинцами, вы бы вмиг забыли о своей неуверенности. Он был готов молиться на вас.

— Да, вы сообщали об этом в вашем столь дорогом мне письме. Но для меня это немыслимо. Мужчина смог бы пойти на такой шаг, но для женщины это совершенно невозможно.

— Но как быть с прямотой?

— Как? Она должна быть! Все было бы гораздо проще, если б откровенность не считалась нарушением приличий. Скажите мне, — робко произнесла она, помолчав, — могу ли я сообщить вам кое-что, возможно, совсем неподобающее и ошибочное?

— Я отнесусь к вашим словам совершенно по-дружески, дорогая моя.

— Может быть, треугольник перестанет быть роковым, если вы предложите Диане руку и сердце? Именно этого она и ждет, будьте уверены.

— Я? Ей? Предложение? Софи, душа моя, вы же знаете, что я за партия. Маленький, уродливый человечишка, без имени, без состояния. Вы же знаете ее гордость, ее честолюбивые претензии.

— Вы слишком недооцениваете себя. Вы чересчур скромны. По-своему вы такой же привлекательный, как и капитан Обри, — все так говорят. Кроме того, у вас есть замок.

— Деточка моя, замок в Испании — совсем не то, что замок в Кенте. Это, в основном, романтические руины. Груда камней и овчарня с крышей. Значительная часть моей земли — голые скалы. Даже в мирное время она приносит мне не больше двух или трех сотен английских фунтов в год.

— Но этого вполне достаточно на жизнь. И если Диана любит вас хотя бы немного, а вас невозможно не любить, она будет в восторге от вашего предложения.

— Ваша пристрастность ослепляет вас, дорогая. Что касается любви — этого прекрасного, но пустого слова, какое бы вы ни дали ему определение, — не думаю, что Диана знает ее. Вы когда-то сами сказали мне это. Привязанность, доброта, дружба, приветливость — да, но не более того. Нет. Я должен ждать. Возможно, время ее изменит. Во всяком случае, я согласен на то, чтобы стать pis aller. Кроме того, я умею ждать. Я не хочу рисковать и получить от ворот поворот, да еще и презрительный.

— А что такое pis aller?

— То, что берут за неимением лучшего. Вот моя единственная надежда.

— Вы слишком скромны, чересчур. Уверена, вы ошибаетесь. Поверьте мне, Стивен. В конце концов, у меня есть женское чутье.

— Кроме того, как вам известно, я католик. Папист.

— Какое это имеет значение для нее? Во всяком случае, семейство Говардов — католики. Да и миссис Фицгерберт католичка.

— Миссис Фицгерберт? Странно, что вы ее упоминаете. Дорогая, я должен идти. Спасибо вам за ласку. Вы позволите снова написать вам? Из-за моих писем у вас не было неприятностей?

— Никаких. Я о них никому не рассказываю.

— Я напишу вам через месяц, а то и позднее. Возможно, я загляну в Мейпс Корт. Как ваша мама, сестры? Могу ли я справиться о мистере Боулсе?

— Они вполне здоровы, благодарю вас. Что касается его, — продолжала девушка, и в серых, спокойных глазах сверкнула ярость, — то я сказала ему, чтобы он нашел себе другого идола. Он стал невыносим и спросил: «Может быть, вы привязаны к кому-то другому?» — «Да, сэр, так оно и есть», — ответила я. «А как же разрешение матушки?» — воскликнуло это ничтожество, и я попросила его немедленно удалиться. Таков был самый смелый поступок в моей жизни.

— Софи, остаюсь вашим самым покорным слугой, — произнес Стивен, поднимаясь. — Прошу передать адмиралу мои самые лучшие пожелания.

— Чересчур покорным, — отвечала Софи, подставляя ему щеку.


Приливы, отливы, бухта Корк, судно ждет восхода луны, рослый мул бежит рысцой по безводным горам, подрагивая под лучами солнца среди карликовых пальм. Дон Эстебан Мэтьюрин-и-Доманова припадает к стопам господина аббата Монсерра, просит оказать ему честь и дать аудиенцию. Вьется бесконечная белая дорога, разрезая безжизненный ландшафт Арагона, беспощадно терзают солнце, пыль, сердечная усталость и сомнения. Разве независимость — не пустое слово? Какое значение имеет форма правления? Свобода — во имя чего? Его охватило такое отвращение к жизни, что он припал к седлу, с трудом заставив себя сесть верхом. На Маладетту пролился ливень, и отовсюду запахло чабрецом; под грозовыми тучами кружили орлы, поднимаясь все выше и выше.

— Разум мой слишком смущен и способен лишь на прямые ходы, — произнес Стивен. — Не время парить в поднебесье, время действовать.

Пустынный берег, вспыхивающие со стороны моря фонари, бескрайняя водная гладь. Снова на каждом шагу вспоминается Ирландия.

— Если бы мне удалось сбросить бремя памяти, — произнес Стивен после второй рюмки опиевой настойки, — тогда бы я стал почти вменяем. Твое здоровье, Вильерс, дорогая моя.

Холихедская почтовая карета, двести семьдесят миль тряски, во время которой ты засыпаешь, просыпаешься, а затем оказываешься совсем в другой стране: и дождь, дождь, дождь. Ночью слышна валлийская речь. Лондон, и его доклад, в котором он пытался развязать мертвый узел альтруизма, глупости, энтузиазма, поисков самого себя, любви к насилию, личной неприязни, а также стремления достичь невозможного — дать простой ответ на вопрос: «Объединится ли Испания с Францией в борьбе против нас, и если да, то когда именно?» Затем он снова оказался в Диле и сидел в одиночестве в уютном ресторане «Роза и Корона», наблюдая за судами, плывущими мимо Дюн, и наливая себе чай чашку за чашкой. При этом он испытывал странную отчужденность от реальности — мундиры, мелькающие на улице, были привычны, но между тем казалось, что они принадлежат какому-то иному, бесконечно далекому миру, чьи обитатели — гуляющие, смеющиеся, разговаривающие по ту сторону окна, немы и бесплотны.

Однако превосходный чай (ни с чем не сравнимое желчегонное средство), горячая сдоба, уютное кресло, чувство покоя и отдохновения после многих недель и месяцев непрерывной спешки и постоянных испытаний — напряжение, опасность и вечная подозрительность — незаметно позволили ему стать самим собой, вновь вписаться в ту жизнь, частью которой он был прежде. Его всячески ублажали в Адмиралтействе; очень учтивый, проницательный, умный пожилой джентльмен из Департамента иностранных дел очень хвалил его. А лорд Мелвилл неоднократно подчеркивал, как все они обязаны ему, говорил, что любое пожелание доктора Мэтьюрина будет самым серьезным и внимательным образом рассмотрено. Вспоминая эту сцену и прихлебывая с довольным пофыркиванием чай, он увидел Хиниджа Дандеса, который, остановившись на тротуаре, прикрыл ладонью глаза и заглянул в окно, по-видимому выискивая знакомое лицо. Он прижал к стеклу нос, кончик которого расплющился. «Напоминает ногу какого-то брюхоногого», — пришло в голову Стивену, и, подумав о том, что в поверхностном слое кожи утрачено кровообращение, доктор привлек внимание Дандеса, жестом приглашая его войти и указывая на чай и сдобу.

— Я не видел вас несколько месяцев, — очень приветливо произнес Дандес. — Несколько раз спрашивал о вас, когда видел «Поликрест», но мне говорили, что вы в отпуску. Как вы загорели! Где же вы так прокоптились?

— В Ирландии — скучное семейное дело.

— В Ирландии? Вот те раз! Я там никогда не видел солнца — вечные дожди. Если бы вы мне этого не сказали, я бы поклялся, что вы были на Средиземном море, хаха-ха. Я спрашивал о вас не единожды: мне нужно было сообщить вам нечто важное. Отличная сдоба. Что может быть лучше к чаю, чем хорошо пропеченная булка?

После столь многообещающего вступления Дандес, странное дело, словно язык проглотил. Было ясно, что он хочет сказать нечто важное, но не знает, как приступить и стоит ли это делать вообще. Не хочет ли он одолжить денег? Или же его мучит какая-то болезнь?

— Мне кажется, что вы дружите с Джеком Обри, доктор Мэтьюрин?

— Действительно, я к нему очень расположен.

— Я тоже. Мы познакомились еще будучи гардемаринами и служили вместе на шести кораблях. Но, вы знаете, он моих советов никогда не слушал. Я долгое время был ниже его чином, а это, разумеется, имеет значение. Кроме того, существуют такие вещи, которые трудно сообщить мужчине. Вот что я хотел вам сообщить. Не можете ли вы намекнуть ему, что он не скажу, что губит свою карьеру, но очень близок к этому? Он невнимательно относится к сопровождению конвоев, на что многие жаловались. Останавливается у Холмов, когда погода вполне сносная, — и люди находят тому вполне понятное объяснение, которое не устраивает Уайтхолл.

— Желание задержаться в порту — вполне обычное дело на флоте.

— Понимаю, что вы имеете в виду. Но это дозволено адмиралам, у которых за плечами несколько знаменитых сражений и пэрство, а обычный капитан должен знать свой шесток. Так никуда не годится, Мэтьюрин. Прошу вас, передайте это ему.

— Я сделаю все, что смогу. Бог знает, что из этого получится. Благодарю вас за участие, Дандес.

— Сейчас «Поликрест» пытается пройти мимо Южного мыса, несмотря на штормовую погоду. Я видел его с борта «Голиафа», наблюдал, как он несколько раз не смог совершить поворот оверштаг и пробовал повторить попытку. Он видел французские канонерки в Этапле и не смог к ним приблизиться — нужно было ждать ветра с моря. Боже мой, как сносит это судно! Такие корабли не имеют право даже на выход из гавани.

— Я найму шлюпку и встречу «Поликрест», — отозвался Стивен. — Мне не терпится увидеть своих товарищей.

Встретили его тепло, даже очень. Но моряки были заняты, озабочены и заморены. Обе вахты были на палубе, пытаясь ошвартовать корабль. Наблюдая за их работой, Стивен понял, что атмосфера на корабле ничуть не улучшилась. Напротив. Он достаточно хорошо изучил морскую жизнь, чтобы понять разницу между послушным экипажем и сборищем упрямых, угрюмых людей, которых надо подгонять. Джек находился у себя в каюте, писал рапорт; на палубе распоряжался Паркер. Он был явно не в себе. То и дело слышались окрики, угрозы, оскорбления, перемежавшиеся с пинками и зуботычинами. Он зверствовал еще больше, чем до того, как доктор покинул корабль. Недалеко от него отстал заменивший Макдональда полный, белолицый, румяный молодой человек с толстыми бледными губами. Авторитет он имел только среди своих морских пехотинцев, да и то только потому, что вколачивал его в их спины своей тростью.

Когда Стивен спустился вниз, его худшие опасения подтвердились. Младший лекарь, мистер Томсон, не очень умный человек и не слишком умелый медик, провел камнесечение у Чизлдона, и теперь от бедняги исходил тошнотворный запах гангрены. Но, похоже, Томсон не был ни жестоким, ни даже недобрым человеком. Однако, когда они вдвоем совершали обход, Стивен не увидел ни одной улыбки. Больные внятно отвечали на вопросы, но не было никакого взаимопонимания, дружелюбного отношения, за исключением одного бывшего матроса с «Софи», поляка по фамилии Якруцки, которого снова мучила грыжа. И даже его странный жаргон (он очень плохо говорил по-английски) звучал неуверенно, словно его что-то связывало. На соседней койке лежал моряк с забинтованной головой. Сифилитическая опухоль, последствие старой травмы черепа, симуляция? Охотно стараясь подтвердить свой диагноз, Томсон ткнул пальцем в голову больного, и тот, как бы защищаясь, тотчас поднял руку.

К тому времени, как они закончили обход, корабль ошвартовался. Джек Обри сошел на берег с рапортом, и на шлюпе воцарилось нечто похожее на мир. Слышались лишь мерный скрип помп да негромкая брань старшего офицера, озабоченного тем, чтобы прямые паруса и марсели свертывали аккуратно, словно перед королевским смотром.

Доктор вошел в кают-компанию, где сидел лишь офицер морской пехоты. Он развалился на двух стульях, положив ноги на стол. Повернув к вошедшему голову, он крикнул:

— Должно быть, вы тот самый костоправ, который вернулся назад! Рад вас видеть. Меня зовут Смитерс. Простите, что не встал: совсем умаялся с этой швартовкой.

— Я заметил, что вы были очень деятельны.

— Старался, старался. Я люблю, когда мои люди знают, кто есть кто, что есть что, и резво бегают, а если не слишком резво, я мигом добавляю им прыти — вы поняли, что я хотел сказать, ха-ха-ха. Говорят, что вы здорово играете на виолончели. Как-нибудь вечерком мы должны с вами помузицировать. Я играю на немецкой флейте.

— Вы, должно быть, знаете в этом толк.

— Стараюсь, стараюсь. Не люблю хвастаться, но в свое время, когда учился в Итоне, я был лучшим музыкантом. Если бы я решил стать профессионалом, то зарабатывал бы вдвое больше, чем мне платит его величество за то, что я воюю за него. Разумеется, награды меня не интересуют. На этом корабле довольно скучно, вы не находите? Поговорить не с кем. Никаких развлечений, только вист по полпенни, конвойная служба да поиски французских лоханок.

— Не знаете, капитан не вернулся?

— Нет. Его не будет несколько часов. Давайте сыграем партию в пикет.

— Я играю очень плохо.

— Капитана бояться нечего. Он поплывет против течения в Дувр. Там у него смазливая бабенка, так что вернется он не скоро. Я бы тоже не прочь поиметь такую. Не будь он моим капитаном, я бы отбил ее у него. Вы не представляете, какое впечатление оказывает на женщин красный мундир. Пожалуй, у меня бы это получилось. На прошлой неделе она пригласила к себе всех офицеров и так посмотрела на меня…

— Вы имеете в виду миссис Вильерс, сэр?

— Хорошенькая молодая вдовушка. Совершенно верно, это она Вы ее знаете?

— Да, сэр. И я сожалею о том, что о ней говорят без должного уважения.

— Ну что ж, если она ваша знакомая, — воскликнул Смитерс с понимающей улыбкой, — тогда другое дело. Я ничего не сказал такого. Молчок. Так как насчет картишек?

— Вы хорошо играете?

— Я родился с колодой карт в руке!

— Должен вас предупредить: я никогда не играю по мелочовке. Это меня утомляет.

— О, я вас не боюсь. Я играл у Уайта, играл у Олмака вместе с моим другом лордом Крейвеном до самого утра, когда пришлось тушить свечи! Что вы на это скажете?

Один за другим стали приходить офицеры и наблюдать за игрой. Наблюдали молча до окончания шестой партии, когда Стивен выбросил восьмерку, а за ней кварт — четыре карты одной масти, и Пуллингс, сидевший сзади и болевший за него, воскликнул:

— Ха-ха-ха. Напрасно вы вздумали тягаться с доктором.

— Нельзя ли помолчать, когда джентльмены играют в карты. И перестать курить свою вонючую трубку в кают-компании, превращая ее в грязный кабак. Разве можно человеку сосредоточиться в таком шуме. Из-за вас я проиграл сдачу. Сколько я вам должен, доктор?

— Так как вы ни разу не выиграли, то ваш долг составит сто тридцать фунтов; а поскольку у вас двух до сотни недостает, то следует прибавить ваши очки к моим.

— Полагаю, вы примете у меня расписку?

— Как вы помните, мы договорились расплачиваться наличными.

— Тогда мне придется сходить за деньгами. Я останусь с пустым карманом, но вы должны будете позволить мне отыграться.

— Капитан возвращается, джентльмены, — доложил старшина. Затем, минуту спустя, вернулся и добавил: — Причаливает к трапу левого борта!

— Должен покинуть вас, — произнес доктор. — Благодарю за игру.

— Но вы не смеете уходить, выиграв столько денег! — вскричал Смитерс.

— Напротив, — возразил Стивен. — Самое время.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34