Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Это было под Ровно

ModernLib.Net / Исторические приключения / Медведев Дмитрий Николаевич / Это было под Ровно - Чтение (стр. 4)
Автор: Медведев Дмитрий Николаевич
Жанр: Исторические приключения

 

 


      Кузнецов решил сделаться истым пруссаком. Он перечитал массу книг о Восточной Пруссии, о ее экономике, природе, жителях. Город Кенигсберг он уже так живо представлял себе, как будто на самом деле там родился и жил.
      Мы стали давать ему пленных, но не только для допроса, а для того, чтобы, разговаривая с ними, он узнавал порядки в немецко-фашистской армии.
      Пленные, которые к нам попадали, не удовлетворяли Кузнецова:
      – Это олухи какие-то, заводные манекены! Шаркать ногами только умеют. Какой там с ними разговор, когда они, кроме «хайль Гитлер», ни черта не понимают!
      – Откуда же вам профессора достать? – улыбаясь, отвечал я Николаю Ивановичу.
      – Да я сам себе достану настоящих «языков». Вы только разрешите.
      – Пожалуйста!
      И Николай Иванович придумал ту операцию, о которой я рассказал. Эта операция была особенной. Как указывается в военных учебниках, обыкновенная засада проводится так: притаившись в определенных местах, бойцы ждут появления противника и нападают на него. Ну, а если вам дано открытое шоссе и кругом одни лишь поля, где здесь устроить засаду? Вот почему Николай Иванович решил провести, как он сам сказал, «подвижную засаду» на фурманках.
      Чтобы не вызвать ничьих подозрений, он оделся в мундир немецкого офицера, а остальным партизанам придал вид полицейских.
      Кузнецов недаром облюбовал красивый «оппель-адмирал». Добыча в этой машине действительно оказалась интересной, «языки» – на самом деле «длинными».
      В лагере Кузнецов явился к пленным в форме немецкого лейтенанта. Соблюдая положенный в немецкой армии этикет, он расшаркался перед ними.
      – Садитесь, – хмуро предложил галантному лейтенанту майор Гаан, указывая на бревно. Иного сиденья в палатке не было.
      – Как вы себя чувствуете? – любезно осведомился Николай Иванович.
      Но те были настроены не столь благодушно.
      – Скажите, где мы находимся и что все это означает?
      – Вы в лагере русских партизан.
      – Почему же вы, офицер немецкой армии, оказались в лагере наших врагов?
      – Я пришел к выводу, что Гитлер ведет Германию к гибели и все равно войну проиграет, и добровольно перешел к русским. Вам я тоже советую быть откровенными.
      Немцы упирались недолго, и у Кузнецова полились с ними частые и длительные беседы. «Собеседники» были квалифицированные, с ними Николай Иванович мог вполне проверить свое знание немецкого языка. Весьма кстати граф Гаан оказался «земляком» Кузнецова – из Кенигсберга.
      При обыске у имперского советника связи Райса была найдена карта грунтовых, шоссейных и железных дорог всей оккупированной Украины. Карта была снабжена подробными описаниями. Кузнецов, изучая карту и описания, натолкнулся на очень важный секрет немцев. В описании указывалось, где проложена трасса бронированного кабеля, связывающего Берлин со ставкой Гитлера на востоке, находившейся недалеко от Винницы.
      Кузнецов решил выяснить все поподробнее. Он спросил Гаана:
      – Когда проложен подземный кабель?
      – Месяц назад.
      – Кто его строил?
      – Русские. Военнопленные.
      – Как же это вы доверили русским тайну местонахождения ставки Гитлера?
      – Их обезопасили.
      – Что вы имеете в виду? Их уничтожили?
      Гаан и Райс молчали.
      – Сколько работало военнопленных?
      – Двенадцать тысяч.
      – И все двенадцать тысяч…
      – Но это же гестапо, – пытался оправдаться Гаан.
      Кузнецов выяснил у пленных все, что было нужно. Попутно он проверил себя: у них не возникло даже сомнения в том, что он не немец.
      Гаана и Райса мы повесили. Иного они не заслуживали.
      Можно было уже направить Кузнецова для разведывательной работы прямо в Ровно. Но одно обстоятельство меня беспокоило: иногда во сне Николай Иванович разговаривал по-русски. Этим он мог себя выдать.
      Пришлось сказать Кузнецову об этом и посоветовать ему как можно меньше говорить по-русски.
      – Если уж очень захочется, идите к Цессарскому и разговаривайте с ним… по-немецки. Думайте тоже по-немецки…
      Кузнецов стремился как можно скорее начать, как он говорил, настоящее дело. Он питал смертельную ненависть к гитлеровцам, хотя говорил об этом мало, так как по природе был сдержанным и даже несколько замкнутым человеком. Но большое и доброе сердце этого человека сказывалось во всем.
      Однажды мы с Николаем Ивановичем прогуливались в окрестностях лагеря. День был осенний, холодный. Выпал первый снег.
      Вдруг мы заметили в кустах какое-то живое существо. Мы подошли и увидели мальчика лет семи. Но в каком он был виде! Страшно было на него смотреть.
      От рубашки и штанишек остались лишь клочья, и было видно все его худое тело: выпуклые, обтянутые синей кожей ребра, худые ноги. Волосы буквально шевелились от массы вшей. На одной ноге была гноящаяся рана.
      Мальчик мутными, почти безжизненными глазами посмотрел на нас и немного съежился.
      Я глянул на Николая Ивановича. Он стоял смертельно бледный. Не говоря ни слова, он снял с себя ватную фуфайку, завернул в нее мальчика, бережно взял на руки и быстрыми шагами пошел к лагерю.
      Мальчика, как мы потом узнали, звали Пиня. Каким-то чудом он остался жив при расправе, которую учинили фашисты над евреями.
      Пиню положили в санитарной палатке. Возвращаясь с разведки, Николай Иванович всегда приходил к мальчику с карманами, полными гостинцев.
      – Поправишься – в Москву отправим, – говорил ему Николай Иванович.

СЕРЕБРЯНЫЙ ТЕСАК

      Недалеко от лагеря, у деревни Вороновки, мы подыскали луг, удобный для приема самолетов. Площадка была большая, но ровного места, где мог бы приземлиться самолет, то есть пробежаться и остановиться, было в обрез. От летчика требовалась большая точность, чтобы хорошо посадить самолет.
      Из Москвы нам обещали прислать боеприпасы, а в Москву мы хотели отправить добытые нами важные документы и раненых. Мы сообщили в Москву координаты площадки и получили извещение, что самолет придет.
      Кочетков был у нас специалистом по аэродромным делам. По всем правилам он распланировал костры на аэродроме: одни из них ограничивали площадку, другие изображали букву "Т" – указывали направление и место посадки. На дорогах, ведущих к аэродрому, на расстоянии трех-пяти километров были расставлены наши секретные сторожевые посты.
      Две ночи прождали мы напрасно, и только на третью пришел самолет, но нас подстерегала беда. За час до появления самолета со стороны небольшой речушки надвинулся густой туман. Низко расстилаясь по земле, он совсем закрыл площадку. Что делать? Как принимать самолет? Предупредить летчика, что сажать машину опасно, мы не могли: сигналов для этого не было предусмотрено.
      – Виктор Васильевич, – сказал я, – разжигайте сильнее костры – может, кострами разгоним туман.
      Костры запылали, но туман плотной массой стоял над площадкой.
      В это время все мы ясно услышали гул моторов.
      – Воздух! Поддай еще! – командовал Кочетков.
      Вот где пригодился его зычный голос!
      Еле видный из-за тумана, самолет появился над площадкой, пролетел и ушел куда-то в сторону.
      – Улетел – понял, что садиться нельзя, – сказал я.
      Но вдруг вновь послышались голоса:
      – Летит, опять летит!
      Кто-то за моей спиной сказал:
      – Значит, решился-таки сесть.
      Гул моторов нарастал. Мы не видели самолета, но поняли по гулу, что он уже над площадкой. И вот – мгновенная вспышка и страшный треск.
      Мы поняли, что летчик не увидел буквы "Т" и приземлился не там, где следовало. Все бросились в ту сторону.
      За краем площадки, в нескольких метрах от речушки, уткнувшись носом в землю, стоял самолет. Из него уже выскочили с пистолетами в руках летчики, штурман и радист. Увидев своих, они запрятали пистолеты и беспомощно сели на землю около разбитого самолета. У командира экипажа, с которым я поздоровался, весь лоб был в крови.
      – Вы ранены?
      – Пустяки, царапина. А вот он, – и капитан указал на самолет, – ранен смертельно.
      Вместе с экипажем наш механик Ривас осмотрел самолет и подтвердил, что ничего сделать нельзя: повреждено шасси, пробиты крылья и баки. Нужен не ремонт, а замена частей.
      Как ни жаль было, но мы приняли единственно возможное решение: сжечь самолет. Оставлять его врагам в качестве трофея нельзя было.
      Партизаны быстро разгрузили машину, сняли с нее пулеметы и все, что могло быть отвинчено и оторвано. Потом подложили под крылья и баки солому, полили бензином и подожгли.
      Самолет охватило пламенем, взорвались баки, к небу поднялись клубы дыма. А мы стояли в стороне и молча прощались с ним, как с живым посланцем Родины. В какой-то степени и мы и летчики чувствовали себя виноватыми. Но в чем наша вина? Проклятый туман!
      Произошло это в дни героической обороны Сталинграда. И в эти дни, когда вся страна напрягала силы в борьбе с фашистскими полчищами, Родина не забыла нас, отряд советских партизан, боровшийся в далеких Сарненских лесах…
      Назавтра состоялся митинг партизан нашего отряда. Мы поклялись, что вместо сгоревшего самолета уничтожим десять вражеских и взятые в бою ценности отправим в Москву на постройку новых самолетов. Находясь в тылу врага, мы поддержали патриотический почин рабочих, колхозников, советской интеллигенции, отдававших свои сбережения на постройку вооружения для нашей армии.
      Снова начались поиски более надежной площадки для самолетов. В этих поисках мы встретились с людьми, которые указали нам место, пригодное для посадки самолетов, и принесли нашему отряду большую пользу.
      Незадолго до гибели самолета в двух десятках километров от нашего лагеря неизвестные нам люди напали на немецкий обоз с молочными продуктами. Гитлеровцев перебили, а продукты забрали и роздали крестьянам. Когда мне об этом рассказали, я подумал; «Вероятно, кто-нибудь из наших разведчиков». Опросил товарищей – никто ничего не знает. Через несколько дней опять новость: на большаке кем-то была остановлена немецкая машина, в которой шеф жандармерии района с двумя немецкими солдатами везли пятерых арестованных колхозников. Немцев расстреляли, а колхозников отпустили по домам. Об этом уже рассказали нашим партизанам сами освобожденные колхозники.
      – Да какие там ребята были? – спросили колхозников.
      – Вот такие, как и вы, а точно сказать не можем: со страху не запомнили.
      Я наказал всем разведчикам расспросить жителей и узнать, кто здесь еще партизанит. Но прошла неделя, другая – мы ничего не узнали.
      На поиски новой площадки для самолетов отправился партизан Наполеон Саргсян, молодой, веселый, армянин, с тремя бойцами.
      Они подошли к незнакомой деревне. Саргсян остановился с товарищами на опушке леса, метрах в трехстах от деревни.
      – Вы меня здесь подождите, я пойду один.
      Недолго думая Саргсян «замаскировался»: надел пилотку звездочкой назад и отдал свой автомат товарищу.
      У крайней хаты он увидел какого-то мужчину и тут же заметил, что тот дал знак в окно хаты. Оттуда вышел другой. Саргсян решил, что это засада, быстро повернулся и побежал назад. Незнакомцы – за ним. Наблюдавшие из леса товарищи видели все это и залегли, собираясь прикрыть огнем отступление безоружного Саргсяна. Но в это время они услышали довольно мирный голос одного преследователя:
      – Эй, хлопец, подожди, поговорим!
      Саргсян подбежал к товарищам, схватил свой автомат и стал во всеоружии лицом к врагу.
      – Стой! Стрелять будем! – крикнул он.
      Но те спокойно шли навстречу. Коренастый голубоглазый парень, подойдя к Саргсяну, сказал:
      – Поверни-ка лучше пилотку. Я сам только тогда и успокоился, когда увидел звездочку. Раз звездочка на пилотке – значит, все в порядке, свои.
      – Ну и что? – задорно спросил его Саргсян.
      – Значит, свои. Меня зовут Николай Струтинский. Передайте вашему командиру, что я хочу к нему явиться. У меня тут небольшая группа есть, тоже партизаны.
      Беседа приняла мирный характер. Тут же договорились, как встретиться в следующий раз, и Струтинский подарил Саргсяну в знак дружбы трофейный серебряный тесак, какие обычно носили немецкие коменданты районов.
      По возвращении в лагерь Саргсян рассказал мне об этой встрече, но ничего не сказал о том, как он оставил оружие у товарищей и как потом бежал. Не сказал он и о подарке.
      На второй день после этого разговора вышел очередной номер нашей газеты «Мы победим». В нем был помещен шарж: Саргсян, в перевернутой назад пилотке, идет важно, положив руки в карманы, а позади стоит удивленный партизан с автоматом.
      Но Саргсяна в лагере уже не было, и объясниться с ним мне не удалось. По моему приказанию он отправился за Николаем Струтинским.
      Вскоре они пришли.
      – Привел? – спрашиваю его.
      – Да, товарищ командир.
      – Эту картинку видел? – Я показал ему карикатуру.
      Парень побледнел.
      – Это правда?
      – Правда.
      – Как же ты позволил себе такое? Как ты мог отдать свое оружие другому?
      – Виноват, товарищ командир,
      – Чтобы это больше не повторялось! Пойдем.
      И мы пошли к тем, кого привел Саргсян.
      У крайней палатки лагеря стояло девять человек. Они были вооружены самозаряжающимися винтовками «СВ», немецкими карабинами и пистолетами. Из карманов торчали рукоятки немецких гранат, похожих на толкушки, которыми хозяйки мнут вареную картошку. Тут же. стоял принесенный ими пулемет.
      – Кто старший? – спросил я, глядя на пожилого усатого человека, предполагая, что он и есть старший. Но я ошибся. От группы отделился совсем молодой парень.
      – Николай Струтинский! – отрекомендовался он.
      – Я вас слушаю.
      – Мы хотим вступить в ваш отряд.
      – Кто это «мы»?
      – Да здесь почти все свои. Вот мой отец, – и Николай Струтинский указал на пожилого усатого человека. – Вот мои младшие братья – Жорж, Ростислав и Владимир. Эти двое – колхозники из нашей деревни, а эти убежали из ровенского лагеря. Вот и все.
      Слушая, я внимательно разглядывал отца и братьев Струтинских. Передо мной стояла возрастная лесенка – отец и четыре сына. Между сыновьями разница в летах небольшая – год, полтора. Все они крепкие, здоровые, и все очень похожи друг на друга. У отца Струтинского правильные черты лица, голубые глаза, плотная, коренастая фигура. Этими чертами отличались и все его сыновья.
      Николай Струтинский рассказал мне, что от их группы совсем недавно ушли к линии фронта одиннадцать человек – на соединение с Красной Армией.
      Говорил он медленно, спокойно, обдумывая каждое слово. Отец в упор смотрел на него и беззвучным движением губ повторял его слова.
      – Значит, у вас был целый партизанский отряд и вы – командир.
      – Ну, какие мы партизаны! Это нас немцы так назвали.
      – Ну, а все-таки, что же вы сделали?
      – Да что мы могли сделать! Нас мало очень.
      – А откуда вы узнали о нас?
      – Ну как же! О вас здесь все говорят. Мы вас долго искали, были даже там, где сгорел ваш самолет.
      И тут же он сказал, что у села Ленчин есть очень хороший, большой и ровный выгон для скота, на котором самолет свободно может приземлиться.
      Я посоветовался с замполитом Стеховым и начальником разведки Лукиным, и мы решили всю группу Струтинских принять в свой отряд.
      Через несколько дней я увидел у Саргсяна серебряный тесак.
      – Откуда он у тебя?
      – Товарищ командир, это подарок.
      – От кого?
      – Вот этот самый, Струтинский, подарил.
      Стоп. Вызываю Николая Струтинского.
      – Товарищ Струтинский, откуда у вас серебряный тесак?
      – Да мы тут как-то отбивали арестованных колхозников, а с ними ехал сам шеф жандармерии района. У него я и взял этот тесак.
      – Так это вы были? Ну, вот и разгадана загадка! И обоз вы забрали?
      – Да, мы.
      После этого мы уже подробно узнали замечательную историю семьи Струтинских – семьи советских партизан.

СЕМЬЯ ПАРТИЗАН

      Владимир Степанович Струтинский почти всю свою жизнь проработал каменщиком в Людвипольском районе. Девять детей вырастили и воспитали они вместе с женой Марфой Ильиничной. Когда Западная Украина была воссоединена с Советской Украиной, семья Владимира Степановича зажила полнокровной жизнью. Владимир Степанович стал помощником лесничего.
      Перед самой войной старшие сыновья работали: Николай – шофером в Ровно, Жорж – учеником токаря на судостроительном заводе в Керчи, Ростислав и Владимир помогали отцу в хозяйстве. Остальные дети были еще маленькими.
      Началась война, немцы захватили родной край. В первые же дни оккупации двух сыновей Владимира Степановича, Николая и Ростислава, немцы арестовали и хотели отправить в Германию, но они бежали из лагеря в леса. Скоро к ним присоединился и третий брат, Жорж, которому удалось пробраться в свои края.
      С разбитого немецкого танка Жорж снял пулемет и приспособил его для стрельбы с руки. Вначале этот пулемет был единственным оружием трех братьев. Первым открыл боевой счет Николай: он убил немецкого жандарма. Оружие убитого врага стало оружием Николая.
      Так начали партизанить три брата. Но скоро и отец, Владимир Степанович, пришел в отряд под команду своего сына.
      Партизанская семья Струтинских увеличивалась. Поодиночке к ним присоединились местные жители – колхозники и встретившиеся в лесу бойцы, бежавшие из немецкого плена.
      В селах начали поговаривать о братьях-партизанах. По указке предателя фашисты ворвались в дом Струтинских, где была с четырьмя младшими детьми Марфа Ильинична Струтинская. Палачи били ее ногами, прикладами, били на ее глазах детей, требуя сказать, где муж и сыновья. Но она ничего не сказала. Тогда ей скрутили руки: «Повесим, если не скажешь!»
      Но не повесили. Решили оставить, чтобы выследить сыновей.
      Ночью Владимир Степанович пробрался к своей хате и тихонько постучал в окошко. Марфа Ильинична открыла дверь: она уже ждала этого стука. Младший сынишка, Володя, успел обо всем сообщить отцу.
      – Слушай, мать, – сказал Владимир Степанович. – Зараз собирайся, бери меньших хлопцев, бери дочку и пойдем. Я провожу тебя на хутор к верному человеку. Володю возьму с собой.
      Володе было шестнадцать лет.
      Марфа Ильинична наскоро собрала самые необходимые вещи, разбудила детишек, и вся семья вышла из хаты.
      Под покровом короткой летней ночи Струтинские, никем не замеченные, покинули свой родной угол. Через день немцы сожгли их хату, а оставшийся скарб разграбили.
      Для нас появление в отряде семьи Струтинских было большой находкой. Они хорошо знали свой край, имели во многих деревнях и городах родственников и знакомых, и главное – им был отлично знаком город Ровно, который нас особенно интересовал.
      Николай Струтинский недаром был командиром своего маленького отряда. В нем счастливо сочетались отвага, смелость и хладнокровие. В первые же дни партизаны прозвали его «Спокойный».
      На Жоржа Струтинского, который был на год моложе Николая, мы сначала не обратили особого внимания. Коренастый голубоглазый блондин, как и старшие Струтинские, он отличался от них тем, что был пониже ростом и, пожалуй, был еще более спокоен и молчалив, чем Николай. Ходил Жорж медленно, вразвалку.
      – Это увалень, – сказал как-то про него Лукин.
      Так казалось и мне. Но вскоре мы изменили мнение о Жорже. После первых же боевых операций, в которых Жорж участвовал, о нем стали говорить, как о человеке, не знающем страха.
      – Жорж действует своим пулеметом, как шахтер отбойным молотком, – сказал мне командир взвода Коля Фадеев.
      Жорж стрелял очень метко, а к тому же у пулемета не было глушителя, поэтому стрельба его наводила страшную панику, потом оказалось, что Жорж владел всеми видами оружия, и как-то само собой получилось, что он начал обучать других прицельной стрельбе, учил, как надо разбирать и чистить автоматы, пулеметы и винтовки. Скоро Жорж стал непременным участником наиболее сложных боевых операций. Так же спокойно, как уходил, он возвращался после боя, сидел и молчал, слушая, как другие рассказывают.
      Ругать Жоржа не приходилось – не за что, а хвалить старались сдержанно. За глаза бойцы говорили о нем восторженно, но если кто-нибудь скажет что-либо похвальное о Жорже в его присутствии, он не то что смущался, а просто страдал: густо краснел, ни одна черточка в лице не менялась, но краска ударяла в лицо и лишь постепенно сходила до бледности.
      Девятнадцатилетний Ростислав Струтинский был старательным, дисциплинированным бойцом и во всем подражал старшим братьям.
      Володе Струтинскому шел семнадцатый год. Мы сначала решили послать его в хозяйственный взвод, потому что он был сильно глуховат, но Володя запротестовал, сказав, что хочет воевать. Как ни уговаривали, ничего не вышло: пришлось дать ему оружие. В боевом взводе попытались было держать его в лагере – боялись, что в бою он не услышит команды. Но и это не удалось. Он так рвался на операции, что в конце концов участвовал почти во всех боях.
      Володя любил оружие – все свободное время разбирал, чистил и снова собирал свой карабин. И еще любил он рассказы о боевых делах. От усилия слышать рассказчика у него буквально глаза на лоб вылезали.
      Отцу семьи Струтинских, Владимиру Степановичу, было уже пятьдесят пять лет, но он был крепким и здоровым человеком. Значительная проседь была мало заметна в его светлых волосах. Мы назначили Владимира Степановича заместителем командира хозяйственной части отряда. Он был незаменимым заготовителем продовольствия. Зная украинский и польский языки, он умел договариваться с крестьянами. Где появлялся старик Струтинский, там охотно давали нам картофель, овощи, муку, крупу и другие продукты.
      В наших «боевых» заготовках, то есть в тех случаях, когда мы нападали на немецкие склады, обозы, Владимир Степанович бывал не менее полезен отряду. Он хорошо стрелял из винтовки и никогда не терялся в бою.
      Была одна беда у старика – непомерная доброта. Как «хозяйственник» он ведал у нас спиртом, который мы «брали» на одном немецком спирто-водочном заводе. Расходовался спирт в строгом и определенном порядке. Главным образом он шел на нужды госпиталя. Но вот является какой-нибудь любитель выпить к Струтинскому:
      – Владимир Степанович! Что-то меня лихорадка трясет. Дайте-ка грамм пятьдесят.
      Или:
      – Ой, простыл я; наверно, грипп начался.
      И старик не мог отказать – давал «лекарство».
      Мы крепко ругали и даже наказывали тех, кто ходил и просил спирт, и Струтинскому говорили не раз, но он всегда сконфуженно оправдывался:
      – Вы уж простите меня, товарищ командир. Да ведь жалко, больной человек приходит.
      – Владимир Степанович! У нас есть врач, и больным следует у него лечиться.
      – Да, это уж так, правильно, – покаянно говорил Струтинский.
      Но проходил день, другой – и снова та же история. Пришлось все-таки Струтинского от спирта отстранить.
      По просьбе Николая Струтинского наши разведчики зашли как-то на хутор, где была укрыта от немцев Марфа Ильинична с младшими детьми, и навестили ее.
      Возвратившись, один из разведчиков обратился ко мне:
      – Товарищ командир! Тут один хлопчик письмецо передал, велел обязательно вам в руки отдать.
      И он подал мне клочок серой бумаги, на котором карандашом было написано:
      «Командиру партизанского отряда от Струтинского Василия заявление очень прошу командира могу ли я поступить в партизанский отряд когда я приду я очень поблагодарю командира. До свиданья Василий Струтинский 26 октября 1942 г. Мои братья партизаны и я хочу».
      Грамматические ошибки – дело плохое, но Васе было всего десять лет, и в школу он ходил только один год, когда еще не было немцев. Не успел я подумать, что ответить Васе, как пришел Николай Струтинский.
      – Вот тут твой братишка заявление написал, – сказал я ему.
      Николай улыбнулся.
      – От него нам давно житья нет: все просится в партизаны. Но у меня к вам вот какая просьба, товарищ командир. Ребята рассказывают, что семье там жить опасно: немцы, кажется, о них пронюхали. Разрешите всю семью забрать в лагерь.
      Я согласился, и через несколько дней в лагерь пришла Марфа Ильинична Струтинская с тремя детьми и племянницей Ядзей. Пришел и написавший заявление Вася.
      И все они – старые и малые Струтинские – нашли свое место в отряде.
      Марфа Ильинична, уже пожилая, пятидесяти с лишним лет женщина, ни минуты не хотела сидеть сложа руки. Сама она стеснялась ко мне обратиться и присылала старика ходатайствовать, чтобы я ей поручил какое-нибудь дело. Но я не хотел ее загружать: и без того у нее много хлопот было с детьми. Тогда Марфа Ильинична стала обшивать и своих и чужих, стирала уйму партизанского белья. Целыми днями и ночами она трудилась без отдыха. Я решил, что, пожалуй, ей легче быть поварихой во взводе. Она с радостью взялась за это дело, но штопать и стирать партизанское белье продолжала.
      Васю, несмотря на его боевой пыл, мы все же определили в хозяйственную часть – смотреть за лошадьми. Сначала он надулся, обиделся, но потом ему так понравился мой жеребец по кличке Диверсант и другие лошади, что он смирился со своей должностью. Кроме того – внештатно, так сказать, – он состоял адъютантом у своего отца: бегал по лагерю с разными поручениями.
      Одиннадцатилетний сын Слава тоже помогал отцу, а племянница Ядзя работала поварихой в одном из подразделений отряда.
      Дочь Струтинского, пятнадцатилетнюю Катю, мы устроили в санитарной части. Там она сразу понравилась больным и раненым. В противоположность своим братьям, Катя была необычайно подвижной и быстрой. Сидеть на месте она совершенно не могла. Каждую минуту подскакивала к больным:
      – Что тебе надо? А тебе что?
      И неслась выполнять просьбы вихрем, так что русые косы ее развевались во все стороны.
      Однажды она пришла ко мне. Нельзя сказать «пришла» – влетела в шалаш. Запыхавшись от бега и волнения, сверкая лукавыми голубыми глазами, она быстро застрочила:
      – Товарищ командир, раненые недовольны питанием. И хоть они при штабе питаются – все равно. Там очень невкусно готовят, и всегда одно и то же. А у них разные болезни, им чего-нибудь особенного хочется. Вот… для них надо отдельную кухню.
      – Отдельную кухню? – улыбаясь, говорю я. – А где же достать «особенного» повара? Кто будет им готовить?
      – Хотя бы я. А что ж!
      – Ну хорошо!
      Мы. выделили кухню для санчасти, и Катю назначили главным поваром. Дали ей двух помощников; это были солидные, бородатые партизаны. Ну, разве девчонка могла командовать такими дядями! Поэтому она все делала сама. Бывало тянет огромную ногу кабана, тут же рубит ее топором, варит и успевает к больному подойти. И наши раненые с аппетитом уплетали украинские борщи, свиные отбивные, вареники, похваливая Катю Струтинскую.

КОЛЯ МАЛЕНЬКИЙ

      Наш боец Казаков отбился от своей группы, которая ходила на разведку к станции Клесово. По неопытности и неумению ориентироваться он целые сутки бродил по лесу, не находя дороги к лагерю. Куда ни пойдет, через час-два приходит на старое место.
      Ночь он провел в лесу один, даже костер не мог разложить. Плутал и весь следующий день. Под вечер услышал мычание коров. Осторожно, избегая наступать на валежник, чтобы не производить шума, Казаков направился в ту сторону.
      Вскоре он вышел на лесную полянку, где паслись коровы и волы. На пеньке сидел мальчуган-пастух. Он усердно выстругивал ножиком палочку.
      Озираясь по сторонам, Казаков подошел к мальчику:
      – Здравствуй, хлопчик!
      Белобрысый худенький пастушонок от испуга вскочил и, выпучив глаза, уставился на Казакова.
      – Чего испугался? Ты здешний?
      – Здешний, – ответил мальчик. И, увидев за плечами Казакова винтовку, а на поясе – пистолет и гранаты, бойко спросил: – А ты, дяденька, партизан?
      – Ишь ты какой хитрый!
      – Партизан, сам вижу, – уверенно сказал маленький пастух.
      – А ты видел партизан?
      – Не видел. Но люди говорят, что возле Рудни-Бобровской их богато.
      – А в какой стороне Рудня-Бобровская? Мне туда как раз и надо.
      – Я туда дорогу знаю. Хочешь, провожу?
      – Хочу. Как тебя звать-то?
      – Коля.
      Коля тут же все рассказал о себе. Сам он из Клесова. Отца фашисты замучили. Мать и старшего брата угнали в Германию. Раньше Коля учился в школе, теперь школа закрыта, и он пошел в пастухи, чтобы как-нибудь прокормиться.
      – Вот что, Коля, – перебил его Казаков. – Я почти двое суток не ел. Ты гони скот в деревню и принеси мне чего-нибудь поесть.
      Коля защелкал кнутом, засвистел и погнал свой «товар», как он называл стадо. Вернулся он к Казакову вечером; принес крынку молока, лепешки и сало.
      – Вот, дяденька, кушайте. Это мне на ужин хозяйка дала.
      Казаков с жадностью набросился на еду, а Коля сразу же к нему с вопросом:
      – Дяденька, можно я с тобой к партизанам пойду?
      – Командир заругает, Коля! Ты ведь маленький.
      – Мне уже двенадцать.
      – Мал, мал, хлопец!
      – Тогда давай, дяденька, сами отряд соберем. В лесу богато народу, от немцев убежали.
      Казаков улыбнулся:
      – А если нас немцы поймают и убьют, что тогда?
      – А мы сховаемся!
      Когда совсем стемнело, Коля привел Казакова в какой-то двор, и там на сеновале партизан, не спавший две ночи перед тем, заснул богатырским сном. Коля похаживал неподалеку от сарая, охранял его, а на рассвете разбудил и пошел провожать.
      Утром крестьяне вывели из дворов свой скот, но пастушонок не явился. Его долго искали, окликали по дворам. Коли нигде не было.
      – Да куда же вин сховався? – удивлялись жители.
      А Коля и Казаков были уже далеко от хутора. Они шли к Рудне-Бобровской.
      – Не хочешь, дяденька, взять с собой, а? Ну, тогда я все равно от тебя не отстану… Пойду за тобой, и все.
      Недалеко от деревни Карпиловки они остановились. Казаков укрылся за кустом, а Коля пошел один в деревню достать чего-либо съестного.
      Через час он вернулся, принес хлеба, сала и стал рассказывать Казакову новости:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14