Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мароны

ModernLib.Net / Приключения / Майн Рид Томас / Мароны - Чтение (стр. 5)
Автор: Майн Рид Томас
Жанр: Приключения

 

 


К стене был придвинут секретер, на котором лежало несколько десятков книг. Еще с десяток книг были разбросаны по стульям – все вместе они составляли библиотеку Горного Приюта. Посреди стола лежали также журналы и стоял ящик с гаванскими сигарами – очевидно, павильон служил иногда и курительной. Он назывался «кабинетом», хотя мистер Воган использовал его для самых разных целей и иногда принимал здесь деловых посетителей, которых не удостаивал чести приглашать в «большой дом». Вот сюда-то, как раз в ту минуту, когда Кэт покидала столовую, и вошел вновь прибывший в сопровождении управляющего. Этим вновь прибывшим был не кто иной, как Герберт Воган.

Узнав от Квеши, какой прием приготовил ему дядя, Герберт, оскорбленный и разгневанный, направился прямо к дому. Встретив у лестницы мистера Трэсти, охранявшего вход, Герберт заявил, что он родственник Лофтуса Вогана и желает с ним переговорить. Требование свое он предъявил в такой категорической форме, что поколебал обычную невозмутимость управляющего и заставил его подняться наверх и доложить о нем дяде.

Герберт был так возмущен, что готов был сам, без дальнейших церемоний, подняться наверх, если бы мистер Трэсти не пустил в ход самые вкрадчивые, самые мягкие увещевания, стремясь любой ценой предотвратить катастрофу.

– Подождите немного, сэр, прошу вас, – уговаривал он Герберта, загородив собой лестницу. – Мистер Воган непременно примет вас, но только чуть попозже. Сейчас он занят, у него гости. Они обедают.

Этот последний довод отнюдь не подействовал на Герберта успокаивающе. Наоборот, это было новой горькой обидой. Обедает с гостями! Конечно, это тот пассажир первого класса. Даже не родственник! А он, Герберт, родной племянник… Да, это новое, и умышленное, унижение!

Взяв себя в руки, Герберт поборол искушение и отказался от намерения подняться наверх. Пусть он беден, но он джентльмен. Он не будет врываться в дом непрошеным гостем. Но как теперь поступить? Герберт был уже готов повернуться и уйти, не заходя в дом.

Но в конце концов он решил все же остаться и подождать.

Его провели в павильон и оставили там одного. Ему не захотелось даже присесть, и он нервно расхаживал из угла в угол. Он почти не обратил внимания на окружающую обстановку, хотя ему все же бросились в глаза роскошь и элегантность дома и сада с его аллеями и великолепными цветниками. Но вся эта красота не доставила ему радости. Она только еще острее дала ему почувствовать все свалившиеся на него невзгоды, подчеркнула, как велико расстояние между ним, одиноким бедняком, и спесивым богачом дядей.

Мельком посмотрев через открытое окно на живописный ландшафт, Герберт устремил взор на выходившее в сад заднее крыльцо дома, в сердитом нетерпении ожидая появления дяди.

Если бы он увидел чудные глаза, рассматривавшие его в эту минуту сквозь жалюзи из окна напротив, может быть, гнев, царивший в его душе, утих бы. Но Герберт и не подозревал, что на него с любопытством и даже с восхищением устремлена пара самых прелестных глаз на всей Ямайке. Не переставая шагать, он, уже по крайней мере на двадцатом повороте, чтобы убить время, досадливым жестом поднял одну из лежавших на стуле книг и раскрыл ее. Том, попавшийся ему в руки, едва ли способен был умиротворить взволнованную душу Герберта. Это был свод законов, печально знаменитый «черный кодекс» Ямайки. Герберт прочел в нем, что человек может мучить другого человека, может даже запытать его до смерти и за это будет наказан всего-навсего пустяковым штрафом; что человек с черной кожей, или даже с белой, если в его жилах есть хоть капля африканской крови, лишен права владения недвижимым имуществом, лишен права занимать общественные должности, лишен права давать свидетельские показания в суде, даже если он был очевидцем убийства; он не имеет права владеть лошадью, не имеет права носить оружие, не имеет права защищаться, если на него напали, не имеет права защищать своих близких. Короче говоря, Герберт прочел, что человеку с темной кожей остается одно право – уподобиться во всем покорному, безропотному скоту!

Гневно топнув ногой, он швырнул мерзкую книгу на прежнее место. И как раз, когда возмущение его достигло апогея, Герберт услышал легкий шум – это в доме скрипнула входная дверь.

Разумеется, он ожидал увидеть хмурого, старого дядю и решил встретить его не менее хмурым взглядом. Можно себе представить, как он опешил, когда вместо Лофтуса Вогана в дверях появилась очаровательная молодая девушка, смотревшая на него приветливо, как на старого знакомого. В одно мгновение в его душе пронесся целый вихрь чувств. Гнев на его лице уступил место восхищению, и, будучи не в состоянии произнести ни слова, Герберт замер на месте, не спуская глаз с прелестного видения.

Глава XVII. СМЕЛОЕ РЕШЕНИЕ

Для мистера Вогана, – во всяком случае, для успеха его планов, – было бы лучше обойтись с племянником по-родственному, пригласить его к столу, представить прямо и открыто дочери и важному гостю. Он бы, конечно, так и поступил, если бы предвидел, какой оборот примут события. Это избавило бы его от неприятной необходимости выслушать рассказ мистера Смизи о встрече с Гербертом на корабле. Мистер Смизи завел разговор на эту тему тотчас же, как Лофтус Воган так бесцеремонно выпроводил дочь из зала.

Смизи также кое-что уловил из ответа управляющего, во всяком случае и до его слуха долетели слова «ваш племянник». И тут он вспомнил молодого пассажира третьего класса. Он с неудовольствием припомнил также насмешливый, иронический тон его ответов. Секрет, таким образом, открылся, и спесивому плантатору пришлось выпутываться из затруднительного положения.

Было уже невозможно более поддерживать обман, и Лофтус Воган вынужден был признать свое родство с Гербертом, что еще больше настроило его против племянника. Стараясь выйти из неловкого положения, он сказал, что Герберта не ожидали так скоро. Смизи знал, что это ложь, но промолчал. На этом разговор о Герберте и закончился.

Лофтус Воган, как показывало все его трусливое поведение, был человеком столь же недалеким, как и эгоистичным. Недостойное отношение к племяннику наделило оскорбленного юношу в глазах Кэт романтическим ореолом, чего при других обстоятельствах вовсе не произошло бы, или, во всяком случае, произошло бы не в такой степени. Гонимый всегда вызывает сочувствие в благородном сердце, а сердце у Кэт было благородное. Кроме того, уже самая таинственность, с какой было обставлено появление Герберта в доме, то, что его прятали, словно тюк с контрабандой, – уже одно это должно было подстрекнуть любопытство тех, от кого предполагалось скрыть его приезд. Поэтому, едва покинув зал, – что, надо признаться, она сделала с большим удовольствием, – и вернувшись к себе, Кэт немедленно подбежала к окну, выходившему в сад, и стала с живейшим любопытством глядеть сквозь жалюзи в сторону павильона.

Кэт расслышала слова отца, обращенные к мистеру Трэсти: «Отведите его в павильон». Ее непреодолимо потянуло посмотреть на новоявленного кузена. Любопытство девушки было удовлетворено – прямо перед собой она увидела расхаживавшего по павильону Герберта. Сюртук с отворотами, плотно застегнутый на груди, блестящие высокие сапоги на стройных ногах, красивая треуголка, слегка надвинутая на темные кудри, выгодно оттеняла его внешность, которая была не из тех, что способны испугать или оттолкнуть молодую девушку. Гневное, даже яростное выражение лица, отражавшее негодование, кипевшее в его душе, не портило, по мнению Кэт, привлекательной наружности молодого человека. Да, кузен не внушил ей ни страха, ни отвращения. Наоборот, лицезрение незнакомого родственника, по-видимому, доставило ей удовольствие. Иначе зачем бы смотреть на него, не отрывая глаз?

Некоторое время Кэт продолжала молча смотреть, затем, не отводя глаз от окна, воскликнула вполголоса и как будто невольно:

– Йола, ты только посмотри, как он хорош собой!

– Кто, мисс? – спросила Йола, еще не видевшая предмета восхищения своей госпожи.

– Как – кто? Ну конечно, мой кузен! Видишь? Вон он! Встречала ты когда-нибудь такого красавца?

– Правда, мисс, правда, красавец. Только сердитый.

– Сердитый?

– Очень сердитый. Все ходит и ходит, взад и вперед, взад и вперед. Словно гиена в клетке.

– Это от нетерпения, ему надоело ждать. Но, право, ему к лицу быть сердитым. Смотри, как сверкают его глаза! Ах, Йола, как он обаятелен, как не похож на здешних молодых людей! Ну, согласись, Йола, – он необычайно хорош собой.

– У него кудри, как у Кубины.


– У Кубины темнее кожа, мисс.

– Ха-ха-ха! Весьма вероятно!

– Но Кубина такого же роста и такой же статный.

– Тогда можно поверить, что твой Кубина действительно строен. Я не видела мужчины стройнее моего кузена. Посмотри, какие у него сильные руки! Кажется, этими руками он смог бы вытащить с корнем вон тот высокий тамаринд… Боже, он, кажется, это и собирается сделать! Да, он в самом деле полон нетерпения. Ведь он приехал так издалека, а папа заставляет его столько времени ждать. По-моему, мне следует самой пойти к нему. Как ты думаешь, Йола, прилично мне пойти поздороваться с ним? Он мой кузен.

– А что такое кузен, мисс?

– Это вроде как брат, только не совсем. Но почти как брат – понимаешь?

– Брат? Ах, мисс, если бы он был брат Йолы, Йола побежала бы к нему бегом, пусть он даже сердитый.

– Да, и я бы так поступила, будь у меня родной брат, но, увы, у меня его нет. Кузен – это не совсем то же, что родной брат. Вот я и колеблюсь. И потом, папа почему-то его невзлюбил. Не понимаю, что он может иметь против него… Я, во всяком случае, ничего против него не имею. И раз он мой родственник, я пойду и поговорю с ним. И потом, – уже как бы про себя продолжала Кэт, – видно, что терпение его истощается. А папа может заставить его прождать Бог знает сколько времени. Он так увлечен этим Монтегю… как, бишь, его дальше?.. Может быть, я поступаю неправильно, и папа на меня рассердится? А может, он ничего об этом и не узнает. Как бы то ни было, я иду!

Схватив шарф, висевший на спинке кресла, юная креолка накинула его на плечи и неслышно выскользнула из комнаты в коридор, ведущий к двери в сад.

Глава XVIII. ВСТРЕЧА

Кэт открыла дверь и неуверенно остановилась на пороге. Она вдруг почувствовала смущение и робость, мешавшие ей поступить согласно принятому несколько второпях решению. Но колебания ее длились одно мгновение. Она решительно вышла в сад и, слегка покраснев, направилась к павильону. Герберт еще не успел прийти в себя, когда нежный голос спросил:

– Вы мой кузен?

Вопрос, заданный столь наивно, некоторое время оставался без ответа. Приветливый тон был для Герберта новой неожиданностью. Молодой человек слишком смутился и не смог сразу ответить. Впрочем, он скоро снова обрел дар речи:

– Если вы дочь мистера Лофтуса Вогана…

– Да, я его дочь.

– В этом случае я счастлив назваться вашим кузеном. Я – Герберт Воган из Англии.

Все еще памятуя о нанесенной ему обиде, Герберт произнес последние слова несколько сухо, что не ускользнуло от внимания молодой девушки. Между ними как будто пробежал холодок, и Кэт, которую привела сюда только доброжелательность, была смущена резкостью его тона, причины которой не понимала. Это не помешало ей, однако, вежливо продолжать начатый разговор.

– Отец получил ваше письмо, и мы вас ждали. Но не сегодня. Папа сказал, что вы прибудете не раньше завтрашнего дня. Добро пожаловать на Ямайку, кузен!

Герберт отвесил глубокий поклон. И вновь юная креолка почувствовала, что ее сердечный порыв не нашел отклика. Покраснев от растерянности, Кэт стояла, не зная, как вести себя дальше. Герберт, сердце которого таяло, как снег под тропическим солнцем, почувствовал, что он говорит с несвойственной ему грубостью, которая к тому же стоит ему некоторых усилий. Почему за грехи отца должна отвечать дочь?

Молодой человек поспешил отбросить натянутый, холодный тон.

– Спасибо за добрый прием, – признательно сказал он. – Но, кузина, я еще не знаю вашего имени.

– Кэтрин. Хотя обычно меня называют Кэт.

– Кэтрин? Наше семейное имя. Мать моего отца – и вашего тоже, конечно, – в общем, нашу бабушку так же звали Кэтрин. А ваша мать носила это же имя?

– Нет. Ее звали Квашеба.

– Какое необычное имя!

– Старики на плантации, знавшие мою мать, и меня иногда называют Квашебой – Лили Квашебой. Но папа им это запрещает.

– Ваша мать была англичанкой?

– О нет, она здешняя уроженка. Она умерла, когда я была еще совсем маленькой. Я не помню ее. Сказать правду, я даже не знаю, что такое иметь мать.

– Я тоже. Моя мать умерла рано. Но скажите, вы моя единственная кузина? У вас есть сестры или братья?

– К сожалению, нет.

– Почему к сожалению?

– Ах, как вы можете спрашивать? Конечно, потому, что мне не хватает общества сверстников.

– Я полагаю, милая кузина, стоит вам только пожелать, и вы сыщете себе сколько угодно друзей на этом чудесном острове.

– Да, разумеется. Но мне здесь никто не нравится. Во всяком случае, нет никого, к кому я относилась бы, как к сестре или брату. Да, – прибавила Кэт задумчиво, – порой я чувствую себя очень одинокой! Впрочем, теперь, когда у нас гости, может быть, все изменится. Мистер Смизи такой забавный!

– Мистер Смизи? Кто это?

– Как! Вы не знаете мистера Смизи? Разве вы не ехали с ним на одном корабле? Папа мне так сказал. Только он думал, что вы приедете к нам не раньше завтрашнего дня. Он был, по-моему, просто поражен, что вы прибыли сегодня. Но почему вы не приехали с мистером Смизи? Он опередил вас всего на час и только что отобедал с нами. Они с папой остались в зале курить. Но, простите, кузен, может быть, вы еще не обедали?

– Нет, – ответил Герберт довольно уныло. – И не очень надеюсь, что мне придется сегодня пообедать.

Бесхитростные расспросы Кэт разбередили утихшую было обиду.

– Но почему же? – спросила Кэт удивленно. – Если вы еще не успели пообедать, это не поздно исправить. Ведь вы пообедаете у нас?

– Нет! – Молодой человек гордо выпрямился. – Я предпочту остаться голодным, чем обедать там, где я – нежеланный гость.

– Что вы, кузен!

Но в этот момент скрипнула дверь, и из дома вышел Лофтус Воган.

– Кэт! – сурово крикнул плантатор. – Мистер Смизи выразил желание послушать твою игру на арфе. Я заходил к тебе в комнату, я искал тебя по всему дому. Что ты здесь делаешь?

Его манеры были вульгарны, и чувствовалось, что за обедом он много пил.

– Ах, папа, приехал кузен Герберт!

– Кэт, немедленно возвращайся в дом, мистер Смизи ждет тебя! – сказал отец повелительно и, круто повернувшись, исчез за дверью.

– Кузен, я должна вас оставить.

– Да, конечно, другой гость, более достойный, требует вашего общества. Поторопитесь же! Терпение мистера Смизи иссякает!

– Ах, это все папа!

– Кэт! Где ты? Что ты? Что ты мешкаешь? – вновь послышался голос мистера Вогана.

– Идите же, мисс Воган. И прощайте!

– «Мисс Воган»? «Прощайте»?

Удивленная и огорченная, молодая девушка несколько секунд стояла в нерешительности, но новый сердитый зов отца заставил ее покориться. С упреком и недоумением посмотрев на Герберта, Кэт неохотно покинула павильон.

Глава XIX. НЕЛЮБЕЗНЫЙ ПРИЕМ

Юная креолка скрылась в дверях, а Герберт остался стоять, не зная, как ему поступить. Ему уже не хотелось разговаривать с дядей, требовать у него объяснений. Теперь нечего было и сомневаться в том, что он нежеланный гость в доме дяди, и никакие извинения на заставили бы его забыть те обиды, которые ему пришлось здесь вынести. Юноше хотелось уехать немедленно, не сказав никому ни слова, и в то же время он испытывал потребность расквитаться за все. И он решил остаться хотя бы только затем, чтобы, оказавшись с глазу на глаз с Лофтусом Воганом, высказать ему в лицо все, что он о нем думает. А что из этого получится, Герберту было совершенно безразлично. Скорее всего, грубую натуру дяди не проймут упреки. Пусть так, но Герберту просто необходимо было высказать все начистоту, чтобы хоть этим удовлетворить уязвленное самолюбие.

Из дома донеслись приглушенные звуки арфы. Они не оказали на Герберта умиротворяющего действия. Наоборот, музыка еще больше разожгла его гнев. Она казалась насмешкой над его жалким, унизительным положением. Но он тут же откинул подобные мысли. Нет, не может быть, чтобы его намеренно терзали этими сладкими звуками – ведь это играла Кэт!

Мелодия была знакома Герберту – она как нельзя более соответствовала его печальному положению. Вскоре к звукам арфы присоединился женский голос. Герберт сразу узнал голос прелестной кузины.

Он внимательно вслушался, и ему удалось разобрать слова. Как подходили они к его думам!


«Печален мой жребий, – поведал мне горестно странник. —

И зверю лесному найдется приют в непогоду.

Один лишь я крова не ведаю, бедный изгнанник,

И нет мне защиты в дни тяжкой и горькой невзгоды».


Слова романса проникли в самую глубину его души, преисполнив его грусти и нежности. Может быть, певица выбрала этот романс, чтобы выразить ему сочувствие?

Но очарование длилось недолго. Едва замерли последние аккорды, как раздался громкий хохот плантатора и его гостя. Может быть, оба потешаются на его счет, смеются над «бедным изгнанником»?

Вскоре послышались тяжелые шаги. Дядя наконец решил почтить племянника своим присутствием. На лице его не было и следа веселости, которой он предавался всего минуту назад. Всегда красное, сейчас оно казалось почти багровым – очевидно, он выпил слишком много вина. Тяжелый, массивный лоб его был зловеще нахмурен, что не сулило любезного приема бедному родственнику.

Первые произнесенные им слова были оскорбительно холодны и грубы:

– Так, значит, ты сын моего брата?

Он не подал племяннику руки, даже не потрудился придать лицу сколько-нибудь приветливое выражение. Герберт подавил возмущение и коротко ответил:

– Да.

– Каким это ветром, скажи на милость, занесло тебя на Ямайку?

– Если вы получили мое письмо, – а вы его получили, я полагаю, – вы должны были найти в нем ответ на этот вопрос.

– Ах, вот как! – Мистер Воган не ожидал, очевидно, такого решительного и даже дерзкого ответа. – И чем же ты собираешься здесь заняться?

– Понятия не имею, – ответил Герберт с нарочитой небрежностью.

– Есть у тебя профессия?

– К сожалению, никакой.

– Ну, владеешь ты хоть каким-нибудь ремеслом?

– Тоже нет.

– На какие же средства ты рассчитываешь существовать?

– Как-нибудь проживу.

– Попрошайничеством займешься, наверно, как твой отец. Всю свою жизнь он клянчил у меня.

– В этом отношении я ему не уподоблюсь. Вы – последний человек, к которому я обращусь за помощью.

– Ты что-то уж очень заносчив! И это еще в довершение к тому позору, какой ты навлек на меня своим приездом. Ехал, словно нищий, третьим классом! И еще хвастал своим родством со мной, всем разболтал, что ты мой племянник.

– Хвастал родством с вами? – Герберт презрительно рассмеялся. – Вы, очевидно, имеете в виду мой ответ на расспросы этого огородного пугала, которому вы расточаете любезности. Хвастать родством с вами! Знай я тогда, что вы такое, я постыдился бы признаться, что вы мой дядя!

– Ах, вот как! – совсем побагровев от злости, загремел Лофтус Воган. – Вон отсюда! Чтобы ноги твоей в моем доме не было!

– Это вполне совпадает с моими намерениями. Я только хотел перед уходом высказать вам свое мнение о вас.

– Как ты смеешь, дерзкий мальчишка! Как ты смеешь!

Взбешенный юноша уже собирался бросить дяде в лицо самые обидные слова, какие только мог вспомнить, но, взглянув случайно вверх, увидел в окне напротив обворожительное личико юной креолки. Кэт смотрела на отца и кузена. Она слышала весь разговор – об этом свидельствовал ее взволнованный вид. «Он ее отец, – подумал Герберт. – Нет, ради нее я смолчу».

И, не добавив больше ни слова, он вышел из павильона.

– Подожди! – крикнул ему вслед плантатор, несколько огорошенный непредвиденным оборотом дела. – Прежде чем уйти…

Герберт остановился.

– В письме ты писал, что остался без средств. Пусть не говорят, что родственник Лофтуса Вогана вышел из его дома, не получив помощи. Вот, возьми кошелек, в нем двадцать фунтов. Только при одном условии: никому не рассказывай, что здесь произошло. И не болтай, что ты племянник Лофтуса Вогана.

Герберт молча взял протянутый ему кошелек, но через мгновение послышался звон золотых монет о гравий, и кошелек упал на дорожку к ногам Лофтуса Вогана. Смерив изумленного плантатора уничтожающим взглядом, Герберт повернулся на каблуках и, высоко вскинув голову, пошел прочь.

Брошенное ему вслед «Вон!» он оставил без всякого внимания. Возможно, он даже ничего не слышал, ибо выражение его лица явно говорило, что мысли его заняты другим. Он шел, глядя на окно, в котором только что мелькнуло прекрасное лицо. Но жалюзи были опущены, за ними никого не было видно.

Герберт обернулся. Дядя стоял нагнувшись, подбирая рассыпавшиеся по дорожке золотые монеты. Кусты скрывали от него Герберта. Молодой человек уже собирался подойти к окну, чтобы окликнуть кузину, как вдруг услышал, что кто-то совсем рядом, как будто за углом дома, шепотом произнес его имя.

Герберт поспешил на голос. Едва он завернул за угол дома, как в ту же минуту наверху открылось окно и в нем показалась та, кого он искал.

– Ах, кузен, не уходите от нас так! – умоляющим тоном сказала Кэт. – Папа поступил плохо, очень плохо, я знаю. Но он выпил лишнее за обедом. Он не такой уж бессердечный. Кузен, не сердитесь, простите его!

Герберт хотел было ответить, но Кэт снова заговорила:

– Я знаю, у вас нет денег, и вы отказались взять их у папы. Но вы ведь не откажетесь принять помощь от меня? Здесь немного – это все, что у меня есть. Возьмите!

Какой-то блестящий предмет со звоном упал к ногам Герберта. Он увидел, что это шелковый кошелечек. Герберт поднял его. В нем лежала одна золотая монета.

Герберт постоял, раздумывая, готовый, казалось, принять дар, но затем пришел к иному решению.

– Спасибо, – сказал он. И прибавил более сердечно: – Спасибо, кузина Кэт. Вы были добры ко мне, и хотя, может быть, мы никогда больше не встретимся…

– Не говорите этого! – прервала его молодая девушка, умоляюще на него глядя.

– Да, нам едва ли суждено встретиться, – продолжал он. – Ваш дом для меня чужой. Мне остается только покинуть его. Но, где бы я ни был, я не забуду вашей доброты. Как знать, удастся ли мне отплатить вам за нее – чем может быть полезен вам такой бедняк, как я? Но, если вам понадобятся сильная рука и преданное сердце, помните, Кэт Воган, – на свете есть человек, на которого вы можете твердо положиться. Спасибо вам за все!

Оторвав от кошелька голубую ленту, Герберт кинул его вместе с монетой обратно в окно. Затем, прикрепив ленту к пуговице на груди сюртука, он сказал:

– С этой лентой я буду чувствовать себя богаче, чем если бы мне подарили все имение вашего отца. Прощайте, милая кузина, и да благословит вас Бог!

Кэт не успела сказать ни единого слова совета и утешения, как Герберт повернулся и скрылся за углом.

Глава XX. ФЕРМА ДЖЕСЮРОНА

Пока в доме Вогана разыгрывались только что описанные сцены, еще более волнующие события происходили на плантации Джесюрона.

У работорговца Джекоба Джесюрона, помимо «загона» в укромном месте в бухте, где он держал рабов, предназначавшихся для продажи, имелось большое поместье, в котором он проживал вместе с дочерью. Оно находилось по соседству с сахарными плантациями Горного Приюта и отделялось от них грядой лесистых холмов. Когда-то, до того, как земля оказалась в руках Джесюрона, на ней также были сахарные плантации, но теперь поля, на которых прежде под легким южным ветерком колыхался золотистый сахарный тростник, поросли сорняками. С быстротой, характерной для тропической растительности, здесь в самый непродолжительный срок успели вырасти и огромные деревья – сандаловые, хлебные, тыквенные, сейбы. Лишь кое-где сохранились открытые лужайки, но на них ничего не выращивали. Они были покрыты посеянными самой природой дикорастущими цветами: мексиканским маком, ласточкиным цветом, вест-индской вербеной и мелким страстоцветом. Порой среди гущи зелени виднелся кусок ограды, сложенной из камней, не скрепленных ни известью, ни цементом и потому большей частью развалившейся. Руины эти были почти сплошь увиты всевозможными ползучими растениями. И, все собой оплетая, как паутина гигантского паука, буйно разрослась желтая безлистная американская повилика.

Посреди плантации, вновь почти отвоеванной у человека природой, находился «большой дом». В сущности, это было не одно, а несколько строений, скучившихся под общей крышей: самое жилище владельца и бывшие сахароварни. Неподалеку стояли хижины невольников, конюшни, сараи, и все это было окружено высокой стеной, что придавало усадьбе вид тюрьмы или казармы. Стена была возведена уже при новом владельце и служила целям, не имеющим ни малейшего отношения к производству сахара.

Сада не было, но повсюду имелись признаки того, что когда-то он существовал. Еще сохранились фруктовые деревья – полудикие лимоны и груши, манго, гуавы, папайи. Одни были увешаны роскошными плодами, другие стояли все в цвету, источая аромат. И кокосовые пальмы высоко вздымали над более скромными обитателями одичавшего сада свои подобные коронам верхушки, изогнув книзу длинные перистые листья, как будто оплакивая окружающее запустение.

Возле дома росло несколько необычайно мощных деревьев. По узловатым сучьям, в это время года лишенным листвы, легко было узнать сейбу. Сучья, каждый толщиной в ствол большого дерева, были сплошь оплетены различными паразитическими растениями. Испанский мох, длинными фестонами развевающийся по ветру, словно седая борода, напоминал белый саван, что служило как нельзя более подходящим пологом для гнезда черных грифов, постоянно восседавших в мрачном молчании почти у самых вершин деревьев.

В давние времена поместье именовалось «Счастливой Долиной», но, когда оно оказалось в руках Джесюрона, название это, казавшееся уж очень малоподходящим, постепенно вышло из употребления. Он устроил там скотоводческую ферму, и теперь поместье иначе не называли, как «ферма старого Джесюрона». Плантации, ныне заросшие ценными кормовыми травами, служили прекрасными пастбищами для скота.

Разводя лошадей и коров на продажу плантаторам, а также поставляя их на городской рынок, старый делец обнаружил, что это приносит не меньший доход, чем его прежнее занятие, – хотя он и не оставил торговлю рабами, но теперь она стала для него второстепенной статьей дохода. К старости у него сильно развилось честолюбие, он жаждал занять видное место в обществе. Он надеялся, что более почетная торговля скотом заставит забыть о торговле людьми, и действительно вскоре добился того, что стал мировым судьей. На Ямайке, как и повсюду, должность эта всегда оказывается в руках не наиболее достойного, а наиболее богатого.

Свои доходы Джесюрон пополнял также разведением пряностей – вернее, их сбором, ибо заросли ямайского перца, покрывавшие холмы в пределах поместья, не требовали никакого ухода – оставалось только собрать и просушить душистые перечные зерна.

На ферме целый день кипела работа. И неподалеку от дома и на более отдаленных пастбищах – повсюду слышалось конское ржание и мычание стад полудикого рогатого скота. По полям носились на лошадях черные, почти нагие пастухи. На холмах, в рощах ямайского перца постоянно раздавались возгласы и болтовня негритянок, собиравших перечные стручки. Наполнив большие корзины, негритянки ставили их себе на голову и, распевая песни, шли к сушильням.

За воротами, на широкой аллее, выходившей к большой проезжей дороге, негры-невольники ежедневно объезжали только что пригнанных из табуна двухлеток. В огромном загоне ежедневно закалывали тучных быков для рынка в Монтего-Бей. На куче отбросов с бойни пировали тощие псы, а чернокожие мясники, обнаженные по пояс, ходили по загону, размахивая окровавленными топорами, ножами и другими орудиями своей кровавой профессии.

Подобные зрелища были обычными на ферме Джесюрона. Но на следующий день после того, как работорговец безуспешно побывал в Горном Приюте, на ферме должна была разыграться иная сцена.

Прямо перед широкой, но запущенной и грязной верандой хозяйского дома тянулся большой двор. В конце его против веранды стояло второе здание. От обеих сторон каждого из них шли высокие, массивные стены, образуя квадратный двор, двумя другими стенами которого служили сами здания. В середине одной из стен были крепкие двойные ворота, выходившие в наружный двор.

Отсутствие окон и дверей и весьма примитивная архитектура второй постройки могла дать повод думать, что это сарай или склад для зерна. Но стоило заглянуть внутрь, чтобы убедиться в ошибочности такого предположения. Там находились люди – десятки людей с темной кожей всех оттенков: от черной, как эбен, до цвета охры. Они сидели, стояли и лежали на полу; многие были скованы попарно.

Выражение лиц несчастных и их позы не отличались разнообразием. Почти все здесь были печальны и хмуры. Некоторые пугливо осматривались, словно только что очнулись от кошмарных сновидений и еще не вполне пришли в себя. Иные смотрели перед собой бессмысленным взглядом. Другие, сбившись в кучку и, очевидно, откинув всякие помыслы о прошлом, будущем и настоящем, беспечно болтали на неведомых наречиях.

Да, это был склад, но хранившимся в нем товаром были люди. «Запасы» были только что пополнены грузом с невольничьего корабля. От прежнего «запаса» оставалось всего несколько человек. Они в качестве хозяев знакомили новичков с местными порядками. Гостеприимство их было по необходимости скудным, о чем свидетельствовали пустые тыквенные бутыли и дочиста выскребанные деревянные миски, расставленные прямо на полу. От жалких порций грубой пищи не осталось ни единой крошки, ни единой капли. Хоть бы зернышко риса, хоть бы ложка перечной похлебки или огрызок банана!

Некоторым посчастливилось избегнуть духоты тесного помещения – их разместили прямо во дворе. После корабельного трюма и это казалось привольем. Новички небольшими группами теснились возле ранее попавших сюда земляков, которые уже испытали горести рабства и могли поведать, какая участь ждет здесь каждого. Все то и дело настороженно поглядывали в сторону веранды, очевидно, чего-то ожидая.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23