Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Совсем рядом

ModernLib.Net / Научная фантастика / Мартынов Георгий Сергеевич / Совсем рядом - Чтение (Весь текст)
Автор: Мартынов Георгий Сергеевич
Жанр: Научная фантастика

 

 


Георгий Мартынов

Совсем рядом

ЗНАКОМСТВО С ИВАНОМ СТЕПАНОВИЧЕМ

Отот вечер был самым обычным, как десятки других. — А то, что для меня он стал памятным на всю жизнь, произошло случайно. Просто мне и Ивану Степановичу оказалось по пути… Было часов десять.

В кафе Ленинградского дома писателей сидела группа фантастов. Нас было четверо. Разумеется, разговор очень быстро перешел на фантастические темы.

В полукруглом зале кафе мы были одни, если не считать человека средних лет, сидевшего в некотором отдалении от нас. Видимо, он собирался ужинать.

Темой разговора служила статья, недавно появившаяся в одном из журналов. Автор, известный ученый и писатель, доказывал в ней, что разумные обитатели иных миров не могут резко отличаться внешностью от людей Земли. Я защищал мнение автора, трое других возражали, и в том, что несогласных оказалось большинство, не было ничего удивительного. Писатели-фантасты не любят подобных теорий.

Этот разговор послужил первым звеном в цепи дальнейших событий. Спор был горячим, но вскоре прекратился сам собой, ввиду беспочвенности доводов, как той, так и другой стороны. Ведь разумных существ иных миров никто никогда не видел.

Затем мы, видимо по инерции, перешли к «вечному» вопросу—были или не были на Земле пришельцы с других планет?

Здесь мы, все четверо, оказались по одну сторону баррикады. Да, пришельцы на Земле были, но только очень давно!

И если для первого вывода основанием служило горячее желание, чтобы так было, то второй выглядел вполне обоснованно. В истории человечества нет упоминаний о пришельцах, значит они могли быть на Земле только тогда, когда еще не началась «история»…

Было около половины двенадцатого, когда я попрощался с товарищами и вышел на улицу.

Весна в этом году выдалась очень теплой. Днем стояла прекрасная погода, и я приехал без пальто. И был неприятно удивлен тем, что идет мелкий противный дождь. Первой мыслью было вернуться и вызвать такси. Потом я подумал, что придется долго ждать и будет совсем поздно. Остановка нужного мне троллейбуса находилась не очень далеко. Немного промокнув, я буду дома через полчаса.

Так бы и случилось, если бы…

Но тут читатель, конечно, и сам догадался, что незнакомец из кафе помешал мне. Если бы это было не так, автору ни к чему было вообще упоминать о нем.

Он догнал меня через несколько шагов. На нем был плащ. Я позавидовал его предусмотрительности и высказал это вслух.

Он ответил:

— Я ленинградец и привык к капризам нашей погоды.

— Я тоже ленинградец, но, как видите…

Он сказал задумчиво:

— Никогда не был в таком обществе. И жалею…

— О том, что были?

— О том, что никогда не был раньше.

— Вам понравилось?—спросил я из вежливости.

— Не то слово! До сих пор я имел дело с учеными. Они так недоверчивы и скептичны. Впервые присутствовал при беседе людей, готовых поверить, казалось бы, невозможному.

— Не совсем так…—начал я, но он перебил:

— Вот, например, вы верите в пришельцев.

— Это специфика нашей профессии,—пошутил я.

— Вот именно. А я так нуждался…—Он замолчал, не закончив фразы.

— Д разве сейчас уже поздно?

— Прошло двадцать восемь лет. И нет доказательств.

— А они были?

— Да! Мне трудно решиться. Люди не верят сказкам.

— Если это «сказка».

Он остановился и посмотрел на меня с удивлением.

— Вы говорите так, что можно подумать, вы знаете о чем идет речь.

— Нет,—сказал я,—не знаю. Но у меня разыгралась фантазия. В том, что кроется за вашими словами, мне чудится тайна.

В этот момент моросящий дождь внезапно сменился ливнем. Мы кинулись к стене дома, но, увы, ни одного подъезда, где можно было бы укрыться, вблизи не было. Я мгновенно промок до нитки.

— Я живу совсем близко отсюда,—сказал он. — Зайдемте ко мне. Вам надо обсохнуть, а затем вызовем такси.

— Удобно ли?

— Я живу один, — просто ответил он. — И мне очень нужно сказать вам… Не здесь же, под дождем.

— Почему именно мне?

— Не только потому, что я слышал ваш разговор в кафе, и не потому, что мне понравилась ваша точка зрения. Есть существеннейшая причина.

Ливень прекратился, сменившись прежним моросящим дождем. У меня были все основания отказаться и перенести разговор хотя бы на завтра, но что-то в выражении его лица меня остановило.

— До моего дома всего сотня шагов,—сказал он.

— Хорошо, я согласен.

«Сотня шагов» обернулась двумя кварталами. Мы шли минут пять, поневоле быстрым шагом.

Я не упрекнул его в обмане. Было ясно, что у этого человека очень серьезная причина настойчиво добиваться моего визита. Эта причина отчасти выяснилась, когда он сказал:

— Я совсем примирился с мыслью, что унесу свою тайну в могилу. Но сегодня…

Его манера не договаривать фраз не мешала мне понимать его. Все было ясно из предыдущего. Ведь он сказал, что прежде имел дело с учеными, которые, видимо, не поверили чему-то, о чем он пытался рассказать им. Он примирился с тем, что обречен на молчание. И вот сегодня явилось желание все-таки поведать кому-то «тайну». Вероятно, она была достаточно фантастична, если он избрал своим слушателем писателя-фантаста. Я вспомнил его фразу о людях, «готовых поверить, казалось бы, невозможному», к которым он причислял меня…

Жил он в отдельной квартире, состоящей из одной большой комнаты, маленькой кухни и ванной. Было очень чисто, но я сразу заметил отсутствие женской руки, которая всегда угадывается в мелочах обстановки. Хозяин был холост или вдов.

Непропорционально большая прихожая свидетельствовала о том, что эта однокомнатная квартира прежде -была частью более обширной.

— Меня зовут Иваном Степановичем,—сказал он, как бы между прочим.—Ванна будет готова через несколько минут. Здесь есть горячая вода.

Я энергично запротестовал, ссылаясь на то, что меня ждут дома.

— Тогда раздевайтесь, надо подсушить вашу одежду.

С этим я вынужден был согласиться.

Он заставил меня выпить горячего чая с рюмкой коньяку, укутал одеялом, а когда моя одежда подсохла, принялся за утюжку, не слушая моих протестов.

А я, мне стыдно теперь в этом признаться, все это время думал о том, что предстоит выслушать какую-то историю, которая меня в тот момент совершенно не интересовала. Но оказалось, что я недооценил деликатности моего нового знакомого.

Когда я наконец оделся, он взялся за телефон.

— Думаю, что такси не придется долго ждать,—сказал он при этом.—То, что я хочу вам сказать, отложим на завтра, если не возражаете.

Такси почти совсем не пришлось ждать.

Он заставил меня взять его плащ.

— Не спорьте! Завтра вы мне его вернете. Я буду дома весь день. Но на всякий случай запишите номер телефона.

Действовал ли он только из чувства доброжелательности, или хотел гарантировать мой вторичный визит, не знаю. Думаю, что второе играло все же какую-то роль.

Приехал бы я к нему на следующий день, если бы не было необходимости вернуть плащ? Безусловно да! Он не оставил мне ни малейшей возможности ответить на его заботы неблагодарностью.

ТО, ЧЕГО НИКТО И НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ

«Утро вечера мудренее».

Эта очень старая пословица вспомнилась мне сразу по пробуждении на следующее утро. И вспомнилась потому, что, расставаясь с Иваном Степановичем, я был уверен в том, что его «тайна», кроме как для него, не представляет интереса ни для кого другого. Теперь же я чувствовал нетерпение узнать ее и странную уверенность—«тайна» интересна и важна!

Единственное, что меня несколько смущало, была его фраза о том, что доказательства были, а теперь их нет. Очень уж это было похоже на стандартный литературный прием. Но, как оказалось, именно в этом вопросе и заключалась моя ошибка.

Мне стоило труда не отправиться к нему слишком рано. Только в начале двенадцатого я наконец решился и позвонил ему по телефону, осведомляясь — когда можно приехать и привезти плащ?

— Какой плащ?—спросил он (это прозвучало убеждающе искренно).—Ах, да! Но дело не в плаще. Приезжайте, когда хотите. Я жду вас с нетерпением.

Проще всего было ехать на троллейбусе, но я вызвал такси. В результате я появился в его квартире на полчаса позже. Он встретил меня как старого знакомого, но сразу же огорошил неожиданным вопросом:

— Когда вы уезжаете? Вчера я забыл спросить об этом.

— Куда уезжаю? — спросил я удивленно, хотя мог бы догадаться, о чем он спрашивает.

— Насколько я вчера понял,—ответил он,—вы собираетесь ехать в Коктебель.

Только тут я вспомнил, что действительно говорил в кафе о моем отъезде.

— В следующую среду. Двадцать пятого.

— Мне следует поторопиться,—сказал он.

— Что-то я плохо вас понимаю.

Он улыбнулся (впервые с момента нашего знакомства), и его лицо сразу помолодело от этой открытой улыбки. Я подумал, что он, видимо, значительно моложе, чем показался мне вчера.

— Помните, я говорил вам, что у меня есть существенная причина рассказать все именно вам? Так вот, эта причина заключается в том, что вы едете в Коктебель, или Планерское, как называется теперь это место. А торопиться мне надо потому, что я должен быть там одновременно с вами. Ведь путевки у меня нет.

— То, что вы сказали мне, ничего не объясняет.

— Объяснит, когда я расскажу вам…

— Я готов выслушать вас.

— Не перебивая и не улыбаясь?

Я понял, что он хотел сказать последними словами, и ответил вполне серьезно:

— Обещаю вам это!

— Тогда садитесь поудобнее и запаситесь терпением. Рассказ будет длинным.

Его рассказ действительно оказался длинным. И столь подробным, что я только поражался его памяти, ведь все это происходило двадцать восемь лет назад!

Решив опубликовать рассказ Ивана Степановича, я должен был подумать о том, чтобы читатели не знали все с самого начала. Поэтому наш дальнейший разговор я излагаю сокращенно, умалчивая о некоторых его деталях, вернее об одной детали, которая послужила, выражаясь его словами, «существенной причиной» того, что он рассказал все именно мне…

Дальше мы говорили примерно так:

— Что вы думаете обо всем этом?—спросил он, — Только откровенно.

— Как вы могли столь подробно запомнить все свои разговоры?—спросил я вместо ответа на его вопрос.

— Поставьте себя на мое место,—ответил Иван Степанович,—и вы легко это поймете. Каждое слово врезалось в мою память навсегда. Иначе не могло и быть. Но я заключаю из того, что вы сейчас сказали,—вы мне не верите!

Я решил сказать ему правду.

— Думаю, что все это сюжет для фантастического рассказа. И понимаю, почему вам не поверили ученые. Но слушал я вас с большим интересом.

Он поморщился.

— А вы внимательно меня слушали?

— Даже очень внимательно.

— В таком случае вы должны помнить о том, как в мои руки попала…

Я вздрогнул, только сейчас поняв, "то его рассказ еще не окончен, что он может получить продолжение, которое все изменит.

— Вы хотите сказать, что она…

— Существует,—перебил он.—Точнее, я очень надеюсь, что существует. Понимаю, конечно, что с моей стороны было непростительно не сделать попытки найти ее раньше, но так сложились обстоятельства. Честно говоря, я давно решил, что найти ее невозможно. И вот вчера, слушая ваш разговор и узнав из него, что вы едете в Коктебель, то есть на то место, где все это произошло, я внезапно, совершенно неожиданно для себя, решил сделать попытку… с вашей помощью.

— Не вижу, в чем может выразиться моя помощь.

— В том, что вы будете жить на территории Дома творчества в Коктебеле. А именно на этой территории… Я понял.

— Предприятие почти невыполнимое,—сказал я. — Может быть, официальным путем?

Иван Степанович посмотрел на меня умоляюще.

— Очень прошу вас,—сказал он,—никому не передавать того, что вы услышали от меня. Если мы ее не найдем, я стану посмешищем. Вот если найдем, тогда другое дело.

— Будьте спокойны. Я никому ничего не скажу. Но, говоря откровенно, просто не представляю себе, как подступиться к такой задаче.

— Увидим на месте. Ну, а если окажется, что нельзя, то все останется как было. Моя совесть будет почти спокойна, а вы ничем не рискуете.

— Как сказать!

— Тогда откажитесь сейчас, и дело с концом! Видимо, во мне есть авантюристическая жилка. Я подумал, что рискую несколькими минутами неприятного разговора с администрацией Дома творчества, и ответил:

— Поедем! Чем черт не шутит. А вдруг! Мы договорились ехать вместе и что билеты до Феодосии купит Иван Степанович.

— Так будет удобнее,—сказал он.—Мне еще надо оформить отпуск на работе и дозвониться к знакомым в Планерском. Кроме того,—улыбнулся он,—у меня хороший знакомый в городской билетной кассе.

— Если так, тогда пожалуйста!—сказал я. В течение полутора недель до отъезда мы виделись почти каждый день. Меня непреодолимо тянуло расспрашивать о подробностях его невероятного приключения, а он охотно отвечал на мои вопросы. Как ни тщательно передал он мне все, что произошло, выяснилось, что кое о чем он все же забыл. Мои расспросы помогли ему вспомнить.

Сезон массового отъезда ленинградцев на юг уже начался, но в купе мы оказались вдвоем, что было весьма кстати. Я попросил его еще раз повторить весь рассказ с самого начала, что он и сделал, а я аккуратно записал каждое слово. Уже в то время у меня зародилась мысль о публикации.

Я привожу здесь конец его повествования. Это поможет читателю понять ближайшие события, прежде чем я начну основной рассказ.

* * *

«Я уже говорил, что на следующий день мы должны были покинуть Крым, немцы были совсем близко. Но, когда я пришел домой и сделал попытку рассказать о том, что со мной произошло, никто не захотел, да и не мог меня выслушать. Только что было сообщено, что эвакуация гражданского населения закончится сегодня, а не завтра, обстановка на фронте изменилась.

Я понял, что рассказ придется отложить, и принялся помогать домашним. Мое волнение гармонировало с состоянием всех окружающих, и его не заметили. Было решено закопать часть вещей в землю, мы твердо верили, что очень скоро вернемся. Закапывали наиболее ценное, чего нельзя было увезти с собой, в том числе книги моего отца, которыми он очень дорожил. Он сам тщательно завернул каждую книгу в газету, а затем их пачками обертывали вощеной бумагой, клеенкой, чем попало, что могло хоть как-то предохранить от сырости. Правда, мы очень надеялись на сухость крымской земли. Впоследствии эта надежда оправдалась, книги почти не пострадали, хотя им и пришлось пролежать в земле значительно дольше, чем мы рассчитывали. Все это заняло много времени, и мы едва не опоздали на последний катер. В пути у меня не было никакой возможности поделиться с родными теми невероятными событиями, которые я пережил и воспоминания о которых буквально жгли мою память. И только устроившись кое-как на новом месте, перед дальнейшим путем далеко на восток, я выбрал минуту и попросил родителей меня выслушать. Реакция на мой рассказ, кстати говоря, во много раз более сжатый, чем слышали вы, была такой, какую и следовало ожидать. Отец с матерью тревожно переглядывались, и мне было ясно, что у них зародилось подозрение относительно благополучия с моей головой.

Я ожидал этого и заранее предвкушал эффект, когда я покажу им доказательство ясности моего рассудка.

Но увы! «доказательство» исчезло! Куда оно могло деваться? После настойчивых расспросов отец припомнил, что нечто похожее он видел, но в спешке не обратил внимания и использовал, как он думал, по прямому назначению. Итак, единственное и бесценное доказательство оказалось закопанным в крымской земле, и добыть его оттуда можно было только тогда, когда Крым будет освобожден.

Для меня это явилось тяжелым ударом. Мое отчаяние и тот факт, что отец видел «его», несколько успокоили моих родителей, и они если и не полностью мне поверили, то во всяком случае перестали думать, что их сын помешался. Вскоре я был мобилизован в армию и до конца войны находился на фронте, к сожалению, далеко от Крыма. Иначе я как-нибудь да попытался бы достать из земли свое сокровище. Отец умер в эвакуации, мать поселилась после войны в Ленинграде, откуда была родом и где жили все ее родственники. После демобилизации я также переехал в Ленинград и поступил в институт.

В сорок шестом году мать ездила в Крым и с помощью знакомых выкопала из земли наши вещи. Можете себе представить, с каким жадным нетерпением я ожидал ее возвращения. Я помню, как дрожали мои руки, когда я вынимал из свертков книги отца. Но того, что я ждал, что было так необходимо мне, не оказалось. У меня сразу явилось естественное подозрение, что по крайней мере один сверток остался в земле, мать не знала точно, сколько их было. Составив список наличных книг и напрягши память, я убедился, что подозрение основательно, нескольких книг, о которых я помнил, не хватало. Надо было вторично ехать в Крым. Мне не скоро удалось это сделать. Прошло лет пять. За это время я окончил институт и женился. Со временем, воспоминания о пережитом как-то тускнели, блекли и иногда казались мне сном, хотя я никогда не забывал ни единой подробности пережитого.

В пятьдесят втором году мы с женой были в Крыму и я съездил в Коктебель. Место, где мы с отцом закапывали вещи, оказалось на территории разросшегося парка Дома творчества писателей. Администрация Дома не позволила мне производить раскопки, резонно доказывая, что за одиннадцать лет все давно сгнило. Рассказать им все я не решился, все равно никто мне бы не поверил. Да я и сам сомневался в возможности найти сверток. Так я и уехал ни с чем. Как-то в Ленинграде я рассказал мою историю одному археологу, с которым был немного знаком. Его реакция была почти такой же, как и моих родителей, одиннадцать лет назад. Искать другого ученого? У меня пропало такое желание, я упал духом и махнул на все рукой. Этому способствовали семейные несчастья: смерть матери, а затем и жены.

Я почти перестал вспоминать о случившемся. Но в этом году моя память словно пробудилась от спячки, я вспомнил, что близится день, после которого мое доказательство перестанет быть таковым, потеряет всю свою неповторимую ценность. И тут я встретился с вами, с человеком, который имеет какую-то возможность помочь мне. И я решил сделать последнюю попытку. Вот, собственно, и все!»

* * *

Даже прослушанный второй раз, его рассказ произвел на меня неизгладимее впечатление.

— Вы точно помните место, где зарывали книги?

— Совершенно точно!

— Где оно находится?

— Почти у самой ограды парка. Эту часть называют «ленинградской». Там много выросших за последние годы кустов. Было бы хуже, если там выстроили бы дом.

— Почему в последние годы? Ведь, насколько я понял, вы были там лет семнадцать назад.

— Нет, я ездил в Крым еще раз три года назад. Был в командировке в Феодосии. И не мог удержаться, чтобы не съездить в Коктебель на такси.

— Выходит, что ваша память «проснулась» не в этом году, а значительно раньше,—пошутил я.

— Я не думал о свертке. Просто хотел посмотреть на места, где прошла моя юность. Посмотреть в последний раз.

— Зачем такой пессимизм? Вы еще не стары.

— Мне сорок пять лет, но у меня неизлечимая болезнь печени.

Он сказал это будничным тоном, видимо давно примирившись со своим положением.

В Планерском он поселился у знакомых, очень близко от Дома творчества, и в тот же день показал мне место. Оно находилось в промежутке между каменным фундаментом ограды парка и грядой кустов. И если раньше у меня были серьезные основания считать всю затею неосуществимой, то теперь я уверился в успехе, если… рассказ правдив. А в этом я сомневался, несмотря на то, что только сумасшедший мог предпринять поездку в Крым, зная, что ничего там нет. Более того, я понял, что он мог бы сделать все сам, без моего участия, настолько скрытым и удаленным от ближайшего строения было это место. Даже днем можно было выбрать время и вырыть яму, не привлекая ничьего внимания.

Я сказал ему это.

— По-моему,—сказал он,—вы не правы. Рыть землю на чужой территории, без позволения хозяина, граничит с преступлением. А вы, в известной степени, хозяин. Этот парк принадлежит вашему союзу.

Меня рассмешило это соображение.

— Если нас застанут за работой,—сказал я,—неприятностей не оберешься, как вам, так и мне—«хозяину». Подумайте, сколько ям придется нам вырыть.

— Очень мало,—ответил он неожиданно для меня. — Ямы рыл я сам. Мы торопились, и они не глубже одного метра. Здесь, под слоем земли, сплошной песок. Хорошо помню, что, копая, я не встретил ни одного камня. В моем багаже есть щуп. Рыть будем только тогда, когда нащупаем сверток. Это я сделаю сегодня ночью.

— Один, без «хозяина»?

— У меня есть его разрешение,—пошутил он. — Уверен, что придется рыть только одну яму.

— Хорошо бы так!

— Я сделаю это перед рассветом,—сказал он. — Все спят, а сторож находится у ворот, далеко отсюда.

— И тоже спит…

Этой ночью я несколько раз вставал и выходил в парк. Маршрут моих прогулок был один и тот же. Я не встретил ни одного человека, в том числе и… Ивана Степановича.

Утром, когда мы встретились, его лицо сияло.

— Найдено! — сказал он.—Как раз там, где я и ожидал. Дело в том, что я рыл ямы близко друг от друга, и только одну, последнюю, пришлось вырыть метрах в трех от остальных, из-за корней дерева. Эти корни есть и сейчас, только самого дерева нет. Теперь мне понятно, почему моя мать не нашла этого свертка. Он там, на месте!

— Поздравляю вас! — сказал я.

Как ни странно, но я не почувствовал никакого волнения при известии, что сверток найден. В тот момент я не сознавал всего значения этого факта.

— И знаете что,—сказал он,—предоставьте мне одному все остальное. Я убедился, что это совсем просто.

— Ну уж нет!—ответил я.—Достаточно того, что вы один работали со щупом. Раз уж вы привлекли меня, до конца доведем вместе.

— Пусть будет так! Кстати, надо быть очень осторожными. Раза три сторож подходил так близко, что мне приходилось поспешно прятаться.

— Скорее всего это был не сторож, а я.

— Вы? Зачем?

— Вот именно—зачем? Сам не знаю. А вы хотите отстранить меня от участия в последнем акте «трагедии».

— Приходите к ограде ровно в три часа,—сказал он. — Лопату я принесу. И не нервничайте. Все будет хорошо.

* * *

Все произошло, действительно, очень хорошо. Правда, было темнее, чем хотелось бы, но при свете отдаленного уличного фонаря мы могли работать не на ощупь. Сменяя друг друга, за полчаса мы вырыли довольно объемистый пакет, завернутый в клеенку и перевязанный веревкой, которая тут же буквально расползлась на части. Но сама клеенка хорошо сохранилась, хотя и пробыла в яме более четверти века.

Благословенна крымская земля!

Сверток мы отнесли в дом, где остановился Иван Степанович, в его комнату, и конечно, оба оказались не в состоянии дожидаться утра или хотя бы рассвета.

Иван Степанович тщательно завесил окно и зажег лампу. Сверток лежал на столе, весь облепленный песком, плотно прилипшим к клеенке.

Я смотрел на него не отрываясь. Как-то сразу я полностью уверился в правдивости рассказа, и меня охватило сильнейшее волнение. Ведь через несколько минут я увижу то, чего не видел никто и никогда!

Иван Степанович, наоборот, был совершенно спокоен, или казался спокойным. Он твердой рукой, с видимым трудом, оторвал края обертки друг от друга и развернул сверток.

Там были книги, каждая завернута в газету, слегка пожелтевшую от времени. Иван Степанович неторопливо стал вынимать одну за другой и откладывать в сторону. Но вот он замер… Его рука так задрожала, что он едва не уронил книгу.

Как я уже говорил, все газеты слегка пожелтели. Но та, в которую была завернута эта книга, была настолько стара, что выглядела бледно-коричневой.

Иван Степанович осторожно развернул ее и положил передо мной, не произнося ни слова.

Я знал, что должен увидеть…

Это была «Московская правда», газета, которую я привык прочитывать каждый день, только очень старая на вид. Я невольно взглянул на дату.

«Четверг. 3 июля 1969 года».

А у нас только-только начинал заниматься день субботы—28 июня 1969 года.

РАССКАЗ ИВАНА СТЕПАНОВИЧА

«Это произошло глубокой осенью сорок первого года. Страна была охвачена пожаром войны. Немецко-фашистские войска фельдмаршала Манштейна ворвались в Крым и приближались к Феодосии. Началась героическая эпопея обороны Севастополя.

Я этой весной окончил среднюю школу в Феодосии, где жил в доме своего дяди, брата отца, и намеревался осенью держать экзамены в институт. Война нарушила мои планы. Она застала меня в Коктебеле у .родителей, в доме, где я родился и вырос и где проводил каждое лето. Вместо подготовки к экзаменам я готовился к вступлению в армию.

Мои родители не допускали и мысли о возможности остаться в родном доме, под властью оккупантов, но по ряду причин, о которых долго рассказывать, отец вынужден был задержаться, и мы эвакуировались последними из гражданского населения Коктебеля.

Моя мать была очень заботливой и аккуратной хозяйкой. Все вещи, которые мы должны были взять с собой, заранее отобранные, утром этого дня были упакованы. Отец ушел заканчивать свои дела на работе, а без него мы не могли приступить к закапыванию в землю того, что не могли увезти и не хотели оставлять фашистам.

Около четырех часов дня я оказался свободным и сказал матери, что хочу пройти на берег, проститься с нашей бухтой.

— Только не опаздывай к обеду,—сказала она. — Отец вернется к шести. У нас еще много дела.

Я обещал ей вернуться ровно через два часа. При этом я посмотрел на часы, подаренные мне отцом по случаю окончания средней школы.

Стрелки показывали ТРИ ЧАСА ПЯТЬДЕСЯТ МИНУТ.

Я вышел из дому.

Обычно в ноябре приезжих бывало значительно меньше, чем даже в октябре, но все же всегда можно было встретить гуляющих по берегу. Но этой осенью приезжих вообще не было, а местным жителям было не до прогулок. Пляж был совершенно пустынным. Я сел на гальку, не выбирая места, и, как всегда, залюбовался переливчатой красотой моря, которой не уставал любоваться с того времени, когда впервые сознательными глазами взглянул на окружающий меня мир.

Могло ли прийти мне в голову, что это место, на которое я случайно опустился и где бывал, наверное, сотни раз, чем-то отличается от других мест на пляже, что оно представляет собой единственное место на земном шаре, где уже двадцать восемь лет (в каком смысле, вы поймете позже) существует… впрочем, не будем забегать вперед!

Я узнал о тайне этого места ровно в четыре часа.

Произошло это так.

Я посмотрел на Кара-Даг. Меня всегда поражало сходство части его вершины с маской Пушкина, копию с которой я несколько раз видел в музее.

«Кто знает,—подумал я,—уцелеет ли эта игра природы после того, как над Кара-Дагом промчится вихрь войны? Достаточно одного снаряда — и „маска“ исчезнет…»

КОГДА Я ПОВЕРНУЛ ГОЛОВУ, РЯДОМ СО МНОЙ СИДЕЛ КАКОЙ-ТО ЧЕЛОВЕК!

Это показалось мне очень странным, я не слышал, как он подошел, хотя и обладал всегда острым слухом.

Этого человека я прежде никогда не видел и понял, что он не местный житель. В то же время я точно знал, что в поселке нет ни одного приезжего. Откуда же он взялся?




На вид ему было, примерно, лет сорок. Он был чисто выбрит, очень смугл, и чертами лица походил на грузина. Блестящие черные волосы были аккуратно расчесаны на боковой пробор. Зелено-карие глаза восточного разреза смотрели на меня пристально и, как мне показалось, с интересом, даже с любопытством.

Больше всего меня удивила одежда этого человека. На нем был очень хорошо сшитый черный костюм, кремового цвета рубашка и черный галстук. На ногах шелковые дорогие носки и лакированные, также черные, полуботинки. На безымянном пальце правой руки, где обычно носят обручальное, я заметил кольцо, но не золотое, а из какого-то синего металла. Таких колец мне не приходилось видеть.

Весь его вид, нарядный, даже изысканный, был совершенно неуместным на пляже. Он подошел бы скорее к театральному залу.

Странный человек сидел рядом со мной на гальке, перемешанной с песком, видимо нисколько не опасаясь за свой праздничный костюм. И смотрел на меня не отрываясь.

А потом НЕОЖИДАННО ОБНЯЛ МЕНЯ, НА МГНОВЕНИЕ ПРИЖАЛ К СЕБЕ, ОТОДВИНУЛ и, продолжая так же пристально смотреть в мое лицо, сказал:

— Так случилось! Здравствуй, мой юный друг!

—Здравствуйте!—ответил я машинально, еще не придя в себя от неожиданности.

— Ты меня не бойся,—сказал он.—Я Друг!

— Почему я должен вас бояться?

— Тем лучше, если так!

Он говорил по-русски чисто, но я понял, что он иностранец. Не из-за акцента, у него не было никакого акцента, а из-за старательности, с которой он произносил каждое слово, заметно отделяя их друг от друга. У него не было немецкого языка, «слитности речи», свойственной людям, говорящим на родном языке. Но наш язык он знал хорошо.

— Кто вы такой? —спросил я.

— А разве я не похож на местного жителя?

— Не похожи. Вы одеты необычно для здешних мест и говорите по-русски как иностранец. И странно себя ведете. Я не понимаю, чего ради вы меня обняли.

— Ты прав,—сказал он.—Мое появление и образ действий должны показаться странными.

— Я не заметил, как вы подошли.

— Я не подходил,—сказал он.

— Это еще более странно. Если вы были здесь, то почему я вас не видел?

— Я не совсем точно выразился. Я был здесь и не здесь. Для тебя я здесь только несколько минут.

— Ничего не понимаю, — сказал я.

Думал ли я в тот момент, что передо мной сумасшедший? Точно помню, не думал. У безумных не бывает таких ясных и умных глаз. Весь его облик внушал доверие и, одновременно, был загадочным. Одежда, иностранный выговор, странные фразы—все было непонятным. У меня мелькнула мысль, что он немецкий шпион, это я помню.

— Раньше ты не мог меня видеть, — пояснил он. — Для тебя я появился здесь как бы из ничего.

— Жаль, что я пропустил этот момент, — сказал я (сам теперь удивляюсь тогдашнему моему спокойствию). —Я смотрел в другую сторону.

— Я начинаю думать,—сказал он,—что мне очень повезло. Ты понимаешь, кто я такой?

— Я же вас спрашивал, кто вы. Значит, не понимаю. Если бы не ваш внешний вид, я мог бы сказать, что вы выходец с того света.

Он не понял смысла моей фразы. Вернее, понял совсем иначе, чем следовало. Об этом свидетельствовал его ответ.

— Поразительно!—сказал он.—Разве у вас были уже посланцы другого мира?

Сейчас, в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, любой юноша моих лет сразу бы понял смысл его слов. Но я тогда все еще ничего не понимал. Почему-то я решил, что он шутит.

— Нет, — ответил я, — не были. Но когда-нибудь они должны появиться. Я читал об этом… у Беляева.

Я не помнил, было ли у Беляева хоть одно произведение на тему об обитателях других миров, но мне казалось, что у него такое произведение должно быть.

— Беляев — это ученый? — спросил он.

— Нет, писатель.

— Ты спокойный и выдержанный юноша, — сказал он. — И это очень хорошо. Но если я человек с другой планеты, то разве тебя не удивляет, что я говорю на твоем языке?

— А кто вам сказал, что это меня не удивляет? Наверное, вы у нас не в первый раз.

По этой фразе можно подумать, что я наконец понял, кто он такой. Но это было не так, я по-прежнему ничего не понимал и вел шутливый разговор, ожидая, когда он сам начнет говорить серьезно.

— Да, — ответил он. — Я второй. Двадцать восемь лет назад к вам приходил первый.

— Почему же мы ничего об этом не знаем?

— По двум причинам. Он ни с кем у вас не встретился, потому что попал сюда ночью и пробыл всего несколько минут. А вторая причина в том, что вы могли узнать об этом через двадцать восемь лет.

Только потом, уже в воспоминаниях, я обратил внимание на грамматическую странность этой его фразы. Тогда я удивился только ее прямому смыслу.

— Двадцать восемь и еще двадцать восемь,—сказал я.—Трудно понять, что вы хотите сказать этим.

— Трудно потому, что ты меня вообще не понимаешь. Двадцать восемь лет для нас — это те же двадцать восемь лет для вас, но только не назад, а вперед.

Только тут я начал понимать, что он и не думает шутить со мной, а говорит вполне серьезно. И мое странное спокойствие сменилось волнением. Я хорошо помнил уроки математики в школе и основные понятия о теории относительности, о которых, сверх программы, рассказывал нам учитель. Как-то внезапно до моего сознания дошло… и я понял все необычное значение этой встречи на пляже. Понял потому, что поверил…

— Объясните! — попросил я, заметив, что мой голос невольно дрогнул.

Видимо, и он заметил это, потому что МЯГКИМ ДВИЖЕНИЕМ ПОЛОЖИЛ СВОЮ РУКУ НА МОЮ И СЛЕГКА СЖАЛ ЕЕ, КАК БЫ УСПОКАИВАЯ МЕНЯ.

— Не волнуйся,—сказал он.—Все это естественно, хотя и необычно для тебя. Мы живем в параллельных мирах, но наше время течет, относительно вашего, в обратную сторону.

Прикосновение его руки действительно успокоило меня. Может быть, потому, что я все же не до конца осознал происходившее. Я спросил первое, что пришло мне в голову:

— Значит, вы родились не в прошлом, а в будущем?

— Для тебя—да! Так же, как и ты для меня родился тоже в будущем.

— Или, иными словами, еще не родился.

— Для моего восприятия именно так. Тут у меня появилась нелепая мысль, которая показалась мне глубокой.

— Значит, — сказал я, — находясь здесь, у нас, вы молодеете с каждой минутой. И можете вернуться в ваш мир ребенком.

— Странная идея!—сказал он.—Время едино, это абстрактное понятие. Я нахожусь здесь и продолжаю жить точно так же, как прежде, если не считать, что я на другой планете. И с каждой минутой не молодею, как ты сказал, а старею.

— Но, вернувшись в ваш мир, вы попадете в прошлое?

— Да!

— Я не знаю, сколько вам лет,—сказал я с непонятным ожесточением,—но, пробыв у нас столько же и вернувшись, вы сможете присутствовать при собственном рождении.

Мне казалось, что мои рассуждения глубоки и безупречно логичны.

— У тебя что-то путается в голове по этому вопросу,—сказал он.—Но это неудивительно. Когда первые ваши люди приходили к нам, у нас возникла такая же путаница.

— Наши люди приходили к вам? Когда это было?

— В вашем мире это не было, а будет. Через триста лет.

Я опять начал волноваться. Все, что он говорил, было так странно, что у меня стали путаться мысли.

Он понял и это.

— Наш разговор нельзя вести бессистемно, — сказал он.—Ты все поймешь, но не сразу. Давай говорить по порядку. Ты согласен?

Я молча кивнул.

— Мы очень надеялись,—продолжал он,—что я попаду к вам днем и встречу не одного человека, а многих. И что среди них окажется человек, близкий к науке…

— Вы можете… — перебил я его и осекся. Я вспомнил, в какое время он к нам попал.—Вы могли бы поехать в большой город, но сейчас это невозможно.

— Почему?

— У нас идет война.

— Война, — повторил он. — Мы допускали нечто подобное. Видимо, мы не все поняли и сильно ошиблись в сроках. (Я не обратил внимания на эту странную фразу, только впоследствии поняв ее смысл.) Когда первые ваши люди приходили к нам, войн у вас уже не было. Не будет,—поправился он.—Ну, что ж! Раз так случилось, это вторая причина, что придется воспользоваться тобою. А первая заключается в том, что я все равно не смог бы никуда ехать.

— Почему? — в свою очередь спросил я.

— Потому что я не могу покинуть этого места. Техника перехода только начинает развиваться у нас. Пока это опыты, не более. Придется воспользоваться тобою,—сказал он еще раз.

— В каком смысле воспользоваться?

Он улыбнулся.

— В том, что от тебя мы хотим узнать кое-что о вашем мире. Теперешнем, — подчеркнул он. — О вашем мире через триста лет мы немного знаем,

— Немного?

— Да, очень мало. Я уже говорил тебе, что мы живем в параллельных мирах. Приход ваших людей был так же внезапен для нас, как мой для тебя. И их пребывание у нас было столь же кратким, как будет мое.

— Вы уйдете, никого не увидев, кроме меня?

— Да, так случилось. — Он повторил это уже в третий раз. — Но если ты согласишься нам помочь, то сделаешь много.

— Я с удовольствием помогу вам.

— Тогда не будем терять времени. Расскажи мне коротко, кто ты.

— Я могу сказать очень мало.

— Это ничего.

Я рассказал ему мою краткую биографию и, более подробно, о последних событиях в Крыму.

Он слушал очень внимательно, и было видно, что старался запомнить мои слова.

— Значит,—сказал он,—в твоем распоряжении часа полтора. Мы встретились примерно полчаса назад.

Я посмотрел на часы. Они показывали ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ ПЯТОГО.

— Прошло только пятнадцать минут, —сказал я. — В моем распоряжении час и сорок пять минут. Я обещал вернуться домой к шести. Но я могу задержаться.

— Ни в коем случае, — сказал он. — Но и этого времени достаточно, если правильно им воспользоваться. Он на минуту задумался.

— Да!—сказал он, видимо, сам себе.—Так будет лучше всего.—Потом, повернувшись ко мне, спросил:— Ты готов повторить мой опыт? — И, видя недоумение на моем лице, добавил:—Хватит ли у тебя смелости перейти ненадолго в наш мир?

Сказать, что это неожиданное предложение меня ошеломило, значит не сказать ничего. Чувство, которое я испытал, когда до моего сознания (не сразу!) дошел смысл сказанного, трудно передать словами. Я, во всяком случае, не берусь его описать.

Не забудьте о том, когда все это происходило. Возможно, и даже наверное, юноша моих лет, живущий теперь, в наше время, отнесся бы иначе, чем я. К мысли о чужепланетниках, контактах с иным разумом, о посещениях других планет теперь привыкли. И не потому, что вы, писатели-фантасты, приучили молодежь к этим мыслям. Они навеяны всем ходом развития науки, началом космической эры в истории человечества, всем, что происходило и происходит на наших глазах. В то время обо всем этом никто не думал или почти никто. Молодежь моего времени, как это и полагается молодежи, зачитывалась произведениями Жюля Верна, Уэллса, Беляева, но не так, не с такими мыслями, как теперь. Встреча с чужим разумом выглядела сказкой, и именно так воспринимался роман Уэллса «Борьба миров». Возможно, я ошибаюсь, но на меня, например, этот роман произвел, в свое время, впечатление сказки, увлекательной, но совершенно неправдоподобной. К тому же, я вообще мало читал фантастику, которая меня почти совсем не интересовала, предпочитая ей исторические романы, вроде «Айвенго».

Все это я говорю для того, чтобы вы ясно представили себе, к какому типу молодого человека я тогда принадлежал. И вот именно мне, менее других подготовленному, никогда прежде не думавшему ни о чем подобном, семнадцатилетнему пареньку, только что покинувшему школьную скамью, неожиданно и совсем просто было сказано:

— Хватит ли у тебя смелости перейти в наш мир?

Словно этот человек, внешне ничем не отличавшийся от других людей, спрашивал, не соглашусь ли я съездить на часок в Феодосию.

Я уже упоминал в своем рассказе, что до сих пор не перестаю удивляться тому, что встреча с тем, кого в наше время назвали бы «пришельцем», не произвела на меня особо сильного впечатления. Возможно, что в этом сыграло роль поразительное тождество его с человеком Земли. Я как-то сразу поверил в его реальность, если можно так выразиться. И ни на секунду не усомнился в полной серьезности его более чем необычайного предложения.

Еще больше меня удивляет, что я тогда, не задумываясь, ответил согласием и даже ВСКОЧИЛ, выражая этим полную готовность к немедленному действию.

ОН ОДОБРИТЕЛЬНО УЛЫБНУЛСЯ И, ПОТЯНУВ МЕНЯ ЗА РУКУ, ЗАСТАВИЛ ОПУСТИТЬСЯ НА ПРЕЖНЕЕ МЕСТО.

— Не торопись,—сказал он.—У нас времени немного, но его можно использовать полностью или частично. Я хочу использовать его полностью. А как ты?

— Конечно,—ответил я,—но пока не понимаю…

— Сейчас поймешь,—сказал он.—Ты обратил внимание на мое поведение?

— Вы очень спокойны.

— Не только спокоен. Я сижу почти неподвижно. Это имеет большое значение. И прошу тебя делать то же. Старайся шевелиться как можно меньше. Зачем это нужно, я объясню потом. Так вот, — продолжал он, после небольшой паузы, — из твоего рассказа я понял, что тебя ждут дома к шести часам. И будет лучше всего, если ты вернешься именно к шести. Мне кажется, что это просто необходимо! Чтобы иметь больше времени в нашем мире, ты совершишь переход за минуту до шести часов. Тогда в твоем и нашем распоряжении будет более полутора часов. По-моему, этого достаточно.

— Почему же не два? — спросил я, легко поняв, что он имеет в виду.

— Потому, что первые минуты нашего знакомства ты был очень неспокоен, много двигался и у тебя были слишком острые ощущения. Законы перехода еще не изучены нами, мы проходим стадию первых опытов. Никому неизвестно, что может произойти, если ты, например, вернешься назад раньше, чем пришел сюда, на берег, и встретился со мной. Получится совмещение двух разных событий в одном отрезке времени. К чему это приведет?.. Ваши отдаленные потомки, приходившие к нам триста лет назад, тоже этого не знали. Но они предупреждали, что риск велик и его допускать нельзя. Мы следуем этим указаниям.

— А еще более давно?—спросил я.—Разве наши люди приходили к вам только один раз?

— Не знаю! У нас нет никаких сведений о более ранних посещениях людей вашего мира. Почему нет? Это загадка для нас. И мы уже никогда этого не узнаем. Вы—другое дело. Точно так же будет и с вами. Ты сам сказал, что о приходе первого нашего человека у вас никто не слышал…

— Вы же объяснили мою ошибку, — вставил я.

— Погоди! Переход этот произошел для вас в будущем, и потому вы еще не можете о нем знать. Но твои слова свидетельствуют и о другом. Вы ничего не знаете о нас вообще. Этого не могло быть, если бы мы посетили вас в третий и в четвертый раз. Ведь эти посещения были бы для вас в прошлом.

— Может быть, я не знаю.

— Это вряд ли. Такое событие должно быть известно всем.

— Выходит,—сказал я,—что вы больше никогда к нам не придете.

— Получается так.

— Как странно!—сказал я.—Для вас второй визит наших людей произошел раньше первого, а третий раньше второго. Если они были, конечно. Вы говорите, что вы — второй, а первый ваш визит еще только будет. Трудно представить себе все это реально.

— Да, очень трудно, —согласился он. — Но это факт. В будущем мы узнаем эти законы и научимся пользоваться ими. Так же, как вы.

— Вы говорите так, будто мы уже знаем эти законы.

— Верно! Но это происходит именно вследствие трудности, о которой ты сам только что говорил. В моем сознании ваша наука находится на триста лет впереди нашей. Для вас, конечно, наоборот.

Он задумался, а я не решался прервать его размышления. Мы просидели молча минут пятнадцать. В моей голове роились бесчисленные мысли, полный сумбур. Все же я отчетливо помню каждую из них. Странным и очень необычным было тогда мое состояние. Еще более странно, что я совсем не думал о том, что мне предстояло через какой-нибудь час.

Ожидая, когда он опять заговорит, я машинально следил за маленьким, неведомо откуда взявшимся на безоблачном небе облачком, которое медленно, СЛОВНО ЛЕНИВО, ПРИБЛИЖАЛОСЬ К СОЛНЦУ И НА МИНУТУ ЗАКРЫЛО ЕГО.

Он сказал:

— Разве тебе нечего спросить у меня?

— Слишком много,—ответил я.—Мне трудно разобраться в своих мыслях.

— Это пройдет, — сказал он.

— Например, так. Почему вы легко оперируете временем? Я имею в виду минуты, часы, годы. Разве у вас они те же, что и у нас?

— Да, те же. Мы живем в параллельных мирах. Наша планета и ее обитатели тождественны вашей планете.

— А история?

— Именно этот вопрос занимает нас больше всего. Потому-то мы и хотим, чтобы ты посетил наш мир. Нам хочется знать вашу историю. И сравнить ее с нашей.

— Где находится ваша планета?

— На этот вопрос тебе никто не ответит. Она здесь, совсем рядом! Но мы не видим вас, а вы не видите нас, Почему? Мы этого не знаем.

— Как же вы могли вообще заподозрить существование нашей планеты?

— Мы узнали о вас от ваших людей, пришедших к нам.

— А откуда они могли узнать?

— Этого мы также не знаем. Очевидно, научный прогресс пойдет у вас быстрее, чем шел у нас. Через триста лет вы будете знать больше, чем мы сейчас. Я не могу тебе сказать ничего более определенного.

— Почему вам понадобилось двадцать восемь лет для того, чтобы повторить первый опыт, о котором вы говорили?

— Потому что для осуществления перехода нужна огромная энергия. Мы не могли накопить ее раньше, чем за двадцать восемь лет. Не можем же мы для научных опытов лишать энергии всю планету.

— А сейчас?

— Сейчас мы воспользовались запасами, специально собранными за эти годы.

— И эта энергия расходуется непрерывно, пока вы находитесь здесь?

— Нет, она нужна только для самого перехода от нас к вам и обратно.

— А ее хватит для моего перехода? Ведь вы на это не рассчитывали.

— Рассчитывали, — ответил он. — И даже на большее.

— На что?

Он не ответил. Казалось, что его что-то беспокоит. И я впервые подумал, что опыт, на который я дал согласие, может оказаться небезопасным для меня.

Он догадался о моих мыслях. Как? Возможно, по выражению моего лица. Вообще этот человек был необычайно прозорлив и наблюдателен. Он сказал тут же:

— Для тебя нет никакой опасности. Иначе я не предложил бы тебе перейти к нам.

— Но вас что-то беспокоит.

— Да, — ответил он. — Я вспомнил… Когда мы планировали переход вашего человека, то упустили из виду мое положение.—Он снова задумался, а я замер от страха. Что, если то, о чем он вспомнил, помешает мне перейти в их мир? Что, если этот переход не сможет состояться? Я понял, что мне мучительно хочется увидеть их мир, что для меня будет огромным несчастьем, если этого не произойдет. А ведь казалось бы, что это должно меня обрадовать, не правда ли? Потом он снова заговорил, но как-то отрывисто, не связно, точно думал вслух:

— Ты перейдешь к нам на полтора часа… Вернешься полтора часа тому назад. Для меня пройдет тут три часа… Нет, этого делать нельзя… Как быть?..

— По вашему желанию,—сказал я,—мы оба участники одних и тех же событий. Объясните, чтобы я понял.

— Ты прав!—сказал он.—Слушай меня! Мы наметили мое пребывание у вас на два часа. На всякий случай я провел в неподвижности, в изолированном помещении, два с половиной. А потом состоялся мой переход. Они могли бы вернуть меня не через два часа, а через два с половиной. Это так! (Под словом «они» он подразумевал своих соотечественников.) Но что будет, если я проведу здесь три часа? Или если ты вернешься и не застанешь меня? Об этом мы не подумали. Это будет тем самым совмещением разных событий в одно время, о котором нас предупреждали ваши потомки. Единственный выход, — перейти к нам не тебе одному, а нам обоим. Тогда физические условия останутся неизменными. Да, только так! — Он опять думал вслух (почему-то по-русски).—Тогда не будет разницы… Но дадут ли они достаточный импульс для двоих?.. Что случится, если он окажется недостаточным?.. Конечно, мы просто останемся здесь… Именно здесь… Оба!—Тут он перешел на свой язык, и я, естественно, ничего понять не мог.

— Рискнем?—спросил он вдруг, как мне послышалось, с веселой ноткой в голосе.

— Рискнем! —сказал я с готовностью.

— Ты молодец! —сказал он.

Я думал, что он протянет мне руку, но он остался неподвижным. И, вспомнив его просьбу, я тоже старался не шевелиться. Зачем это нужно, я не понимал, но чувствовал, что это очень важно.

Он посмотрел на мои часы (своих у него, видимо, не было). ОНИ ПОКАЗЫВАЛИ ПОЛОВИНУ ШЕСТОГО.

— Теперь скоро!—сказал он.

Мы опять надолго замолчали. Я всеми силами старался совладать с волнением, но оно становилось все сильнее.

В этот момент на пустынном пляже показался какой-то человек, шедший в нашем направлении. Когда он приблизился, я узнал его. Это был наш сосед по дому.

Быстрым шагом ОН ПРОШЕЛ МИМО, НЕ ГЛЯДЯ НА НАС.

Я знал, что если буду молчать, мое волнение только усилится,и спросил:

— Откуда вы так хорошо знаете наш язык? Или наши потомки триста лет спустя… то есть я хотел сказать триста лет назад, говорили на таком же языке?

— На очень похожем, но не на таком.

— Откуда же?

Он снова посмотрел на мои часы. Видимо, и он волновался не меньше, чем я. А может быть, и больше. Ведь он знал, что нас ожидает и какие опасности нам грозят, тогда как я не знал ничего.

Говорят, что неизвестная опасность пугает больше, чем известная. Мне кажется, что, возможно, и наоборот. В тот момент, во всяком случае, было вполне вероятно, что его волнение сильнее. Если я готовился впервые проникнуть в иной мир, то и он был у нас впервые, да к тому же брал на себя ответственность (хотя бы моральную) за мою жизнь. Его фраза: «Иначе я не предложил бы тебе перейти к нам»—говорила о том, что эту ответственность он сознавал и относился к ней отнюдь не легкомысленно.

Помню, что при этом я подумал, что, рассказав ему мою биографию, не спросил его, кто он сам. Задавать этот вопрос человеку, по крайней мере вдвое старшему, казалось невежливым. Почему? Видимо, потому, что он был до неправдоподобия похож на обычного человека, «землянина», как пишут теперь в фантастических книгах.

— Не будем пока касаться этого вопроса,—сказал он.—У нас осталось мало времени. Через полтора часа мы встретимся снова на этом месте, и тогда я отвечу подробно на любой твой вопрос.

Неожиданно у меня появилась мысль, которую я не мог не высказать, хотя он явно не хотел больше разговаривать.

— Когда мы «уйдем» к вам,—сказал я,—то исчезнем с этого места?

— Конечно!

— А если в это время кто-нибудь будет смотреть в нашу сторону?

— Кто-нибудь мог видеть и мое появление, — ответил он. — Мы хотели, чтобы произошло именно так. А я хотел бы, чтобы увидели твое и мое исчезновение.

— Зачем?

— Чтобы твой рассказ был достовернее.

— Вы хотите, чтобы люди узнали о вас?

— Разумеется!—сказал он.—Но они не узнают.

— Почему вы так уверены в этом?

— Потому что ваши потомки ничего о нас не знали. Признаюсь, что при этих словах я вздрогнул. И именно потому, что они меня испугали.

— Может быть,—робко сказал я,—это произошло потому, что мне не суждено вернуться.

— Ты странно говоришь,—сказал он.—«Суждено»… Впрочем, это понятно. Не вернуться ты никак не можешь. Никаких причин опасаться этого нет.

— Почему же они не знали?

— Я попал к вам в неудачное время. Нас никто не увидит и твоему рассказу никто не поверит. Вот и все!

— А разве нельзя принести от вас доказательства?

— Нет, нельзя. Но об этом мы поговорим также потом. Время истекает. Молчи! И лучше всего закрой глаза.

Я послушался его совета, но, прежде чем закрыть глаза, посмотрел на часы.

БЫЛО БЕЗ ДВУХ МИНУТ ШЕСТЬ.

Он безусловно понял, что я испугался, но не счел нужным спросить меня еще раз, согласен ли я после его слов идти с ним. А я чувствовал себя словно подопытный кролик, которого привязывают к лабораторному столу. И страшно и нет сил для сопротивления. Скорее всего, это чувство появилось потом при воспоминаниях об этих секундах. Тогда я, видимо, ни о чем не думал.

Он сказал почему-то шепотом:

— Сними с руки часы.

Я ответил, сам не знаю почему, тоже шепотом:

— Я очень дорожу ими.

— Они не пропадут. Не бойся! Ты ничего не почувствуешь.

Здесь он ошибся, я почувствовал.

Покорно отстегнув ремешок, Я ПОЛОЖИЛ ЧАСЫ НА ГАЛЬКУ, ПОДЛЕ СЕБЯ.

И только успел это сделать, как внезапно «взлетел»! Именно такое было у меня ощущение—стремительный взлет на огромную высоту. Явилось мгновенное желание открыть глаза и посмотреть вниз, но я не успел этого сделать. Так же стремительно «взлет» сменился «падением». Я заключаю эти слова в кавычки, потому что в действительности мы никуда не взлетали и не падали, а оставались на том же месте. «Удара о землю», которого я невольно ожидал, конечно, не последовало.

Почувствовав себя в неподвижности, я открыл глаза.

Крымского берега и Черного моря не было. Нас окружала совсем иная обстановка. Я сказал «нас» потому, что такова была моя первая мысль в параллельном мире. На самом деле я был один. Мой спутник куда-то исчез.

* * *

Вы, конечно, заметили, что я хорошо помню каждую минуту, проведенную мною в обществе пришельца, и каждое слово, произнесенное нами за те два часа, что мы просидели на берегу. Спустя еще два часа я снова оказался на том же месте с тем же человеком, и это я также помню во всех подробностях. Но то, что происходило со мной в параллельном мире, запомнилось намного хуже, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. В чем тут дело, я не знаю. Может быть, это случилось потому, что с пришельцем мы были вдвоем, в привычной для меня обстановке, где ничто не отвлекало моего внимания, а там меня окружало много «пришельцев» и обстановка была мне чужда. У меня «разбежались глаза», и обилие впечатлений перегрузило память. Я думаю, что это самое правдоподобное объяснение. Как бы то ни было, но об этих двух часах я могу рассказать далеко не так подробно.

Вы спросите, почему двух? Ведь речь все время шла о полутора часах. Так случилось, и вы узнаете почему.

Итак, я открыл глаза и увидел, что сижу на полу, вернее на небольшом круглом возвышении, в центре помещения, замкнутого со всех сторон глухими, без окон, стенами, полукруглым потолком голубого цвета и, как мне показалось, пластмассовым полом, тоже голубым. Какого цвета были стены, я не помню. Кажется, они были белыми или светло-бежевыми.

Возвышение, на котором я сидел, поднималось над полом сантиметров на двадцать и было покрыто чем-то вроде циновки. Обстановка была более чем скудной. Пять или шесть стеклянных шкафов, очень низких, лабораторного типа, и несколько кресел, больше ничего. Прямо напротив меня находилось что-то вроде одностворчатой двери, гладкой и без ручки.

В помещении никого не было.

Как я узнал потом, с этого самого возвышения двадцать восемь лет тому назад отправился к нам первый пришелец. Это наводило на мысль, что возвышение в центре лаборатории в параллельном мире и то место пляжа, где мы сидели с пришельцем, всегда находятся в одном и том же положении относительно друг друга и, следовательно, вся их планета неподвижна относительно нашей Земли.

Но такое заключение было не совсем верно. Мне сказали, что Земля номер два (будем называть так их планету, чтобы не путаться) меняет свое положение относительно Земли номер один. Эти изменения происходят крайне медленно, и за двадцать восемь лет «точка контакта» сместилась всего на несколько метров. В каком направлении происходит это смещение, удаляются ли друг от друга обе планеты или сближаются, мне не могли сказать, они сами этого не знали. Им было известно только то, что сообщили им наши потомки триста лет назад.

Учитывая, что обитатели Земли номер два не могут видеть Землю номер один, не приходилось этому удивляться. Оставалось недоумевать, как могли наши ученые конца двадцать третьего века узнать о существовании Земли номер два и даже рассчитать ее движение. Это подтверждало слова моего спутника о том, что, видимо, наука нашей Земли через триста лет будет (для них— была) на более высоком уровне, чем наука Земли номер два сейчас.

Это не тогдашние мои мысли. Они явились потом, когда я вспоминал все, что видел и слышал в том мире. Вообще, вам надо иметь в виду, — я не могу теперь разделить то, что думал тогда и что потом. Мысли школьника и пожилого инженера основательно спутались. Поэтому не удивляйтесь, слыша о выводах, которые не могли прийти в голову семнадцатилетнему парню. Они принадлежат мне—теперешнему.

Основной вывод я сообщу вам сразу. Я увидел там нашу Землю, какой она будет через триста лет. Или, во всяком случае, такой, какой она может стать.

Но вернемся к моему рассказу.

Открылась дверь — и вошли восемь человек, одетых в длинные халаты голубого цвета, из под которых виднелись такие же, как на моем спутнике, кремовые рубашки и черные галстуки. Черты их лиц были различны, но в целом того же типа, что и лицо первого пришельца. Хорошо помню, что у меня мелькнула мысль—не стал ли я жертвой мистификации? Может быть, эта лаборатория находится вовсе не в каком-то параллельном мире, а попросту в Грузии и меня окружают грузинские ученые, проводящие научный опыт.

Мысль была нелепа и сразу пропала. Я подумал, без всякого перехода, о том, что пришелец явился к нам безукоризненно одетым, а я предстал перед ними в весьма затрапезном виде.

Но и эта мысль только мелькнула. В конце концов, я не был виноват в том, что одет неподобающе для посещения другого мира. Они должны это понимать.

Один из них жестом попросил меня сойти с возвышения, что я и сделал, подумав с тревогой, что никто здесь не знает русского языка. Но я ошибся, они знали его. А молчание в первые минуты объяснялось просто, — они волновались. Ведь перед ними впервые находился человек иного мира. Роли переменились,—теперь я сам был «пришельцем».

Первые слова, которые я от них услышал, были те же, какие сказал мне мой спутник два часа назад:

— Здравствуй, наш юный друг!

— А где тот, который пришел со мной?—спросил я, все еще опасаясь, что меня не поймут. Я даже забыл ответить на их приветствие.

— Он тут,—ответили мне,—но ты его не увидишь. Только потом, когда вернешься на свою родину.

Меня усадили в кресло, и все восемь сели в такие же, стоявшие передо мной полукругом. Восемь пар глаз, пристально меня рассматривающих и следящих за каждым моим движением, очень меня смущали, но я понимал, что их внимание ко мне естественно и неизбежно. Как ни странно, но первый вопрос задал я:

— Почему ваш человек, пришедший к нам, не сказал мне, что заранее знал о встрече со мной?

— Он этого не знал.

— Как же так? Ведь с вашей точки зрения я появился здесь раньше, чем он отправился к нам.

Они переглянулись. Было ясно, что мои слова чем-то их удивили. Но чем? Мне казалось, что я рассуждал вполне логично. Помню, я даже гордился тем, что говорю с их учеными, как человек, хорошо разбирающийся в вопросах перехода.

Тот, который ответил мне на первый вопрос, сказал:

— Мы на мгновение забыли о том, что ты представитель человечества, но не того, с которым наши предки встретились триста лет назад. — Он улыбнулся, а я покраснел, поняв, что, демонстрируя им свою «эрудицию», в чем-то просчитался.—Разве наш посланец не объяснил тебе, что мы живем во времени, обратном вашему?

— Он говорил об этом.

— Тогда ты должен понимать, что нашего посланца мы не увидим до его окончательного возвращения из вашего мира. Сейчас он находится там, где был до того, как встретился с тобой, и останется в том же положении на все время твоего у нас пребывания. Он спит и проснется только у вас, после перехода, который с твоей точки зрения уже произошел, а с нашей произойдет. .Через два часа.

— Хорошо,—сказал я,—вы отправите его к нам через два часа, как наметили. Но и я должен уйти с ним.

— Ты имеешь в виду, что с твоей точки зрения мы его уже отправили. Но ведь для нас это не так. Ты пришел к нам раньше. И мы учтем, что переход совершит не один, а двое. Импульс будет дан для двоих.

Я вспомнил, как пришелец, сидя со мной на берегу Черного моря, беспокоился именно о том, будет ли дан двойной импульс, или нет. Выходило, что для него всё, что сейчас происходит, было так же туманно, как и для меня. Теперь я понимаю, что он не мог знать обо мне, прежде чем заснул. А то, что его товарищи обо мне уже знали, просто ускользнуло от его внимания, что было совсем не удивительно. Ведь он, так же, как я, впервые попал в иной мир.

— Но вы уже знаете обо мне, — сказал я, — и можете разбудить его и сообщить ему об этом.

— Да, можем, но это будет совмещением разных событий в одно время. Делать этого нельзя.

Я кивнул головой. Я помнил, что мой спутник говорил мне о том же. Но я ничего не понял, как не понимаю и теперь, спустя двадцать восемь лет. Видимо, подобные вещи станут доступны разуму человека только в двадцать третьем веке.

Я вспомнил, что в моем распоряжении мало времени, и сказал:

— Вы хотели встретиться со мной и узнать от меня историю нашей планеты. Но и мне хочется хоть что-нибудь узнать о вашей.

— Ты прав. Не будем терять драгоценных минут. Расскажи нам, кто ты.

Я вторично поведал краткую свою биографию. И закончил словами:

— Как видите, вам не повезло. Я не ученый, а всего лишь вчерашний школьник.

Искренне или только из вежливости, но они не согласились со мной.

— Человек с возрастом забывает то, что учил в юности,—сказали они.—Ученый нам не нужен, слишком мало времени в нашем распоряжении. То, что ты недавно учился в школе, очень хорошо. Ты должен помнить вашу историю.

— По истории у меня всегда было «отлично»,—довольно глупо сказал я.

— Вот и расскажи нам ее.

Они ничего не записывали. Как я узнал потом, уже на нашей Земле, каждое слово фиксировалось на пленку. Но в то время я ничего не знал о магнитофонах.

Мой рассказ занял примерно минут двадцать. Хорошо помня уроки истории, я рассказал им достаточно подробно, хотя и сжато, как на экзамене. Начал я почему-то со средних веков. Они этим удовлетворились, во всяком случае не попросили начать с более ранних времен. Само собой понятно, что главное внимание я уделил русской истории и, особенно, последним двадцати пяти годам.

Когда я замолчал, один из них встал и вышел. Он тотчас же вернулся и протянул мне… газету.

Мне сразу бросилось в глаза, что она на русском языке. Потом я увидел название и от удивления даже вскочил. Это была московская «Правда»!

— Посмотри на число,—сказал тот, кто принес ее.

Я посмотрел. Газета была старая на вид, но… от третьего июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года!

Я ощупал газету, точно сомневался,—не призрак ли она. В тот момент я ничего не мог понять.

— Наш посланец не говорил тебе, что он не первый, посетивший вашу планету?

Я ничего не ответил, буквально впившись глазами в сильно пожелтевший газетный лист.

— Мы решили показать ее тебе потому, что видели, как тревожит тебя сегодняшнее положение твоей родины. Из этой газеты ты можешь узнать, чем закончилась война. — Я молчал, и он прибавил: — Мы не знали, что война уже началась. Иначе отложили бы опыт.

Я слышал его слова, но они не доходили до моего сознания. Я лихорадочно искал в газете ответа именно на этот вопрос.

Ни с чем не сравним был момент, когда мои глаза наткнулись на очерк, напечатанный на последней, шестой странице — «Фронт теперь иной — мирный». Я прочел его с такой быстротой, с какой никогда, ни прежде, ни теперь, читать не мог. Я понял из этого очерка главное — война окончилась нашей победой. В сущности говоря, я мог бы сделать этот вывод из любого другого материала, помещенного в номере, но этот очерк попался мне на глаза первым.

Вам никогда не понять чувство, которое охватило меня в тот момент. Ведь я, единственный человек на Земле, достоверно знал будущее. Никто у нас не сомневался в победе над фашизмом, но одно дело верить, а совсем другое знать!

Я попросил их подарить мне газету. Но они отказались это сделать. Смысл их слов сводился к тому, что нельзя вмешиваться в ход чужой истории, что ничего, кроме вреда, от такого вмешательства не получится.

Тогда я попросил разрешения прочесть все, что имелось в газете.

— Мы хорошо понимаем твое состояние,—сказали Они,—но посуди сам. У нас осталось всего полтора часа. Пока ты будешь читать, пройдет половина этого времени.

Я вынужден был согласиться, что они правы. Единственное, о чем я пожалел, это о том, что газета от третьего июля, а не от первого мая, или седьмого ноября. Тогда я узнал бы все более подробно и более быстро из предпраздничного доклада.

Со вздохом я отложил газету в сторону. Но они тут же взяли ее и спрятали в один из стеклянных шкафиков. Видимо, они опасались, что ее вид будет меня отвлекать.

Наверное, это так и было бы.

— Послушай, нашу историю;—сказали они.

Теперь я могу сказать, что показав мне газету, они совершили ошибку. Им следовало сделать это позднее. Мое волнение помешало мне внимательно слушать, а главное, запомнить то, о чем они мне рассказывали.

Они начали с более древних времен, чем я, и их рассказ занял больше времени. Главное, что я уловил, — это поразительное, до неправдоподобия, сходство их истории с нашей. Различия были, и я их заметил, но мне стало ясно, что слова моего спутника о тождестве наших двух планет и их обитателей относятся не только к внешнему виду людей, одинаковому отсчету времени (если исключить «направление времени») и природным условиям, но и к истории, к ходу развития человечества. Даже мне, юноше, неискушенному в таких вопросах, стало ясно, что различия вызывались действиями отдельных людей, а не законами развития общества, которые были одинаковыми на обеих планетах.

Когда они закончили рассказ, я сразу же заявил, что хочу увидеть их жизнь, насколько это возможно за столь короткое время.

— Выходить отсюда тебе нельзя,—сказали они.

— Почему?

— У нас нет уверенности в том, что микроорганизмы нашей планеты точно те же, что и на вашей. Ты можешь заразиться болезнью, с которой ваша медицина не сможет справиться. Здесь, в лаборатории, воздух специально очищен.

— Но ведь и ваш человек, пришедший к нам, тоже мог заразиться.

— Для нас это не страшно, наша медицина на триста лет впереди вашей.

— Значит, я ничего не смогу увидеть? — спросил я, глубоко разочарованный.

— Нет, почему же. Кое-что мы тебе покажем. Но не выходя отсюда.

Эту часть своего пребывания в параллельном мире я запомнил хуже всего. Потому что они показали мне слишком много.

Мне сказали, что программа была подготовлена заранее, так как они были уверены, что их посланцу удастся уговорить жителя Земли посетить их мир. И все же, по моему мнению, они не продумали ее до конца. То, что я видел, было бессистемно, не оставило цельного впечатления. Я думаю, что они снова забыли о том, что их посетит человек иного уровня развития, чем те люди, которые приходили к ним триста лет назад.

Как я уже говорил, меня посадили в кресло. Оно было мягко и удобно. И вот за все время путешествия по их планете я чувствовал под собой это кресло. Я увидел жизнь Земли номер два, не выходя из лаборатории, как они и сказали.

И не на экране!..

Тот, который рассказывал мне их историю, сказал:

— Мы покажем тебе наиболее интересные места на нашей планете. Ты увидишь их так, как будто сам находишься в том или ином месте. Но в действительности ты будешь здесь, в этом кресле. Пусть это тебя не пугает, все это только техника, никакого вреда она тебе не принесет.

— Я нисколько не боюсь,—сказал я.

Мне прикрепили к вискам два электрода. Они были очень малы и не соединялись ни с каким прибором.

— Ты готов? — спросили меня.

— Готов!

И вдруг я очутился на улице…

Примечание автора: В этом месте своего рассказа Иван Степанович предложил сделать хронологический перерыв и сразу перейти к концу его пребывания в параллельном мире. Он мотивировал свое предложение тем, что ему так будет легче. Я не мог и не хотел мешать ему рассказывать так, как он находит нужным. Как я мог ожидать того, что случилось через несколько дней. Я не виноват, но все же меня мучает совесть. Благодаря моей уступчивости люди узнают, как выглядит Земля номер два и жизнь на ней, только через триста лет. Потому что он так и не успел, до разным причинам, завершить свое повествование.

Когда мое мнимое путешествие по планете закончилось, я словно пробудился от сна и увидел себя в той же лаборатории, в том же кресле, которое не переставал ощущать все время, и вокруг меня сидели те же восемь «пришельцев».

Они сказали, что прошло более полутора часов и мне пора возвращаться.

— Сколько было времени на твоих часах, когда ты перешел к нам?—спросили они.

— Мои часы,—ответил я,—остались там. Но я помню, что на них было ровно шесть. Ваш посланец говорил, что первые полчаса я много двигался и потому могу провести у вас не более полутора часов.

— Мы этого не знали. Ты пробыл у нас один час и пятьдесят пять минут. Еще десять минут займет подготовка перехода. Но мы думаем, что ничего не случится, если вы оба встретитесь снова с самого начала.

— Мы совершим переход вместе?

— Нет. Вы отправитесь раздельно. Ты—с этого места, а он — с того, где находится сейчас.

— Вам виднее,—сказал я машинально. Думал я о другом. «Оказавшись» снова в лаборатории, я сразу же вспомнил о газете. Прочесть ее всю не было уже времени, а мне мучительно хотелось узнать, что произошло на Земле в июльский день шестьдесят девятого года. Я вспомнил, что видел мельком заголовок «Американский космонавт в Москве», и только сейчас внезапно осознал, ЧТО означает этот заголовок.

Первым моим побуждением было попросить у них газету на несколько минут, которые займет подготовка к обратному переходу. Но я промолчал.

Шкаф, где лежала газета, находился от меня в трех шагах. И дерзкая мысль завладеть этой газетой уже не покидала меня. Я не верил, что знакомство с будущей газетой может причинить какой-нибудь вред. Вернее, я просто не думал об этом. А «пришельцам» она была совершенно не нужна. «Значит, и совесть моя может быть спокойна»,—додумал я.

Но, как осуществить мой замысел? Вокруг было восемь человек, ни один из них не позволил бы взять ,газету. Они четко выразили свое мнение по этому вопросу полтора часа назад.

Все восемь возились с каким-то прибором, которого я раньше не заметил, и, видимо, торопились. На меня никто не смотрел. Но я понимал, что, если встану и подойду к шкафу, это будет сразу замечено.

Минуты бежали, и каждая из них уменьшала мою надежду взять с собой бесспорное доказательство моего необычайного посещения другого мира. Я уже тогда опасался, что моему бездоказательному рассказу никто не поверит. Минуты уходили, а я мучился бессилием.

Тот, который всегда говорил со мной, подошел ко мне и сказал:

— Все готово! Еще три минуты — и ты уйдешь от нас. Мы благодарны тебе за то, что ты согласился посетить нашу планету. Прощай, дорогой друг! Когда останешься один, закрой глаза.

Он обнял меня и вышел. Остальные, по очереди, подходили ко мне и молча прощались. Последний жестом попросил сесть в центре круга, на то место, где я впервые оказался в их мире.

Он ушел, не ожидая выполнения просьбы. Я остался один.

«Он сказал три минуты,—молнией мелькнула у меня мысль. — Прошло от силы полторы. Их не было, когда я появился здесь, значит, в момент перехода находиться здесь нельзя. Никто не войдет!»

В следующую секунду я метнулся к шкафу.

Я не подумал о том, что они могли наблюдать за мной из другого помещения. Думаю, что они видели похищение мною газеты. Но помешать мне не смогли.

Я едва успел взойти на возвышение, но не успел сесть. Уже знакомое ощущение перехода показало мне, что я покинул параллельный мир…

* * *

Открыв глаза, я не увидел ожидаемого .берега.

Я находился дома!..

Почему это случилось? Как могли ошибиться ученые «пришельцев»? Мне кажется, что единственное объяснение заключается в том, что, как несколько раз повторял мой спутник, они проводили лишь второй опыт, не овладели еще полностью техникой перехода. Другого объяснения не вижу.

Они ошиблись на десять минут.

Для меня эта ошибка не оказалась роковой случайно. Просто так случилось, что эти десять минут точно совпали по тому, что я делал, с десятью минутами в прошлый раз.

И. когда я теперь думаю, а что бы произошло, если ошибка Оказалась бы большей, скажем, на тридцать минут, то прихожу к выводу—ничего страшного не случилось бы. И это нисколько не противоречит тому, что всего несколько секунд назад я произнес слово «роковая». У человека есть сознательная воля!

В этом, я убежден, и заключается «их» ошибка. Они боятся «совмещения разных событий в одно время», потому что не учитывают воли человека. Я был молод, но у меня хватило сознательности не противиться ходу событий. Я понимал, что попытка что-то изменить ни к чему хорошему привести не может.

Итак, я открыл глаза и увидел, что нахожусь дома. Стоя у двери, я смотрел на часы. Те самые, которые были оставлены мною на берегу. Теперь они находились на моей руке.

Стрелки показывали ТРИ ЧАСА ПЯТЬДЕСЯТ МИНУТ.

Я повернулся и вышел. Хотелось ли мне уходить? Нет! Но я чувствовал — иначе поступить нельзя!

Не зря же наши потомки, которые будут жить через триста лет, в двадцать третьем веке, предупреждали «их» ученых!

Мог ли я не уйти, остаться дома, и тут же рассказать матери обо всем? Несмотря на последующие события, о которых вы сейчас узнаете, мне все же кажется, — да, мог! Но что бы тогда произошло? Вот этого я не знаю, не знают «их» ученые, не узнали и наши, через триста лет.

Естественно, возникает вопрос, — рискнули ли в двадцать третьем веке произвести такой опыт? Рискнут ли «они»? В первом случае люди узнают ответ через триста лет, во втором не узнают никогда.

Я много думал об этом. И пришел к заключению, что скорее всего не рискнут. Вероятно, узнают не из опыта, а из знания законов перехода, теоретически…

Я пошел к морю той же дорогой, что и в первый раз. И сел на гальку в том же самом месте. Сознательно? Нет, машинально! Но теперь я знал, что очень скоро должен появиться мой спутник, и ни за что не хотел пропустить момент его появления. Твердо решил не пропустить.

И все же я посмотрел на Кара-Даг!

В прошлый раз я думал о сходстве вершины с маской Пушкина. Теперь мои мысли были о другом. Меня тревожила судьба моего спутника. Ведь ошибка во времени коснулась и его. Что произойдет с ним?..

КОГДА Я ПОВЕРНУЛ ГОЛОВУ, РЯДОМ СО МНОЙ СИДЕЛ КАКОЙ-ТО ЧЕЛОВЕК!

Я знал, кто он, ждал его появления, но все же у меня появилось именно такое ощущение, — рядом был какой-то человек!

Незнакомый! В следующее мгновение это ощущение исчезло. Я взглянул на часы. Было ровно четыре.

Он смотрел на меня. ПОТОМ ОБНЯЛ, ПРИЖАЛ К СЕБЕ, ОТОДВИНУЛ…

— Зачем вы это сделали?—спросил я.

— Так было, — ответил он просто.

— Я тревожился за вас.

— Почему? — удивился он.

Я коротко объяснил, в чем дело, вспомнив, что он ничего не знает.

— Видимо, ошибку сразу обнаружили,—сказал он спокойно.—Доволен ли ты посещением нашей планеты?

— Да! И я вам очень благодарен.

— Так же, как мы тебе. Но все это, в конечном счете, ни к чему привести не может. Я понял, но все же спросил:

— Почему?

— Так было, — повторил он. — Вернее, так будет!

— Пусть!—сказал я.—Но молчать я не буду. Он пожал плечами. Несколько минут мы молчали. Потом он сказал будничным тоном:

— Продолжим нашу беседу.

Было похоже, что он тяготится необходимостью просидеть тут два часа и хочет скоротать время беседой. Это было понятно.

В тот момент я не помнил, о чем мы говорили в прошлый раз, о чем я хотел спросить у него., И сказал ему об этом.

— Ты интересовался, откуда мы могли узнать ваш язык, — напомнил он.

— Это я сам теперь понимаю,—сказал я.—Вы его узнали от наших людей, пришедших к вам триста лет назад.

— Не совсем так, — ответил он. — Это ты мог подумать в прошлый раз. Они говорили на несколько ином языке. И если бы я говорил на нем, ты смог бы понять с большим трудом. Они были у нас короткое время. Овладеть языком под их руководством было невозможно. Но немного мы с ним ознакомились. Наши предки записали на пленку все, что они говорили, и снабдили пленку переводом. Ты спросишь, как они могли это сделать? Мы не знаем. Но ваши люди сумели быть понятыми. Есть предположение, что они пользовались передачей мысленных образов. Наша наука до этого не дошла, даже сейчас. Как бы то ни было, по этим записям мы смогли ознакомиться с общим строем вашего языка, произношением и так далее. Это нам очень помогло. Но идти к вам с таким языком было бесцельно. Нам нужен был современный язык.

— Понимаю,—сказал я.—Вам помогла газета.

— Ты ее видел?

— Да, мне показали.

— Мы поручили эту газету «мозгу», который должны были показать тебе…

— Я видел.

— … И он выучил по ней современный язык. Конечно, если бы в его распоряжении не было пленки наших предков, он не мог бы выучить нас говорить. И тогда я разговаривал бы с тобой только письменно.

— Это ясно! — сказал я.

— Что еще ты хотел узнать у меня?—спросил он. Было странно, что его как будто совершенно не интересовало, что я делал в их мире. Ведь он этого не знал. Впрочем, ему была известна подготовленная ими программа и, возможно, ему не хотелось тратить мое время на рассказ о том, что он и так узнает через два часа.

— Как будто ничего, — ответил я.—Хотя нет, хотел! Почему вас не было со мной там, у вас?

— Я же говорил, что, готовясь к переходу, провел два с половиной часа в изолированном помещении. Те же два часа, которые ты провел у нас. Как же я мог быть с тобой?

Я вспомнил свои мысли по дороге от дома до берега (повторной дороге) и сказал:

— Вас могли разбудить.

Он не удивился, а ответил задумчиво:

— Да, могли! Но. они этого не сделали. Почему? Ведь это был бы опыт, которого так не хватает для понимания законов перехода. Скорее всего они боялись.

— Я не боялся, но поступил так же.

Он вопросительно взглянул на меня. Я рассказал ему, где я очутился, вернувшись в наш мир, и что сделал. Он слушал с большим вниманием.

— Это очень важно,—сказал он.—И наводит на мысль, что в этих случаях воля человека не свободна.

— По-моему,—сказал я,—как раз наоборот, свободна. Уверен, что мог бы остаться дома! Он не улыбнулся моей горячности.

— \0чень сомнительно. Я сказал, что они испугались. Что-то тут есть! Ведь если бы ты остался дома, я оказался бы здесь один, без тебя. Наше знакомство не состоялось бы, и ты не перешел бы в наш мир. Все было бы иначе!—Он задумался.—Ты знаешь,—сказал он, — я обнял тебя намеренно, желая точно повторить то, что было. Но если бы я не хотел этого?

— Тогда вы меня не обняли бы.

— Но ведь я сделал это в прошлый раз. А мы переживаем то же самое время!

Я вспомнил. Ведь и я сам посмотрел на Кара-Даг, хотя твердо решил не делать этого.

— Но ведь мы же не повторяем в точности все, что делали прошлый раз!—сказал я, чувствуя, как мысли начинают путаться, и что я начинаю волноваться (не в тот ли момент, как и в прошлый раз?).

Он заметил мое волнение и… МЯГКИМ ДВИЖЕНИЕМ ПОЛОЖИЛ СВОЮ РУКУ НА МОЮ, СЛЕГКА СЖАЛ ЕЕ, КАК БЫ УСПОКАИВАЯ МЕНЯ.

«Черт возьми!—подумал я.—Точно, как тогда. Что же это значит?».

— А это вы сделали намеренно? — спросил я, и мой голос заметно дрогнул.

— Нет, — ответил он. — Я думал о другом. Я напомнил ему, что точно то же движение он сделал прошлый раз и примерно в то же время.

— Вот видишь! —сказал он только.

«Ну хорошо! —подумал я.—Сейчас я встану и пойду домой. В прошлый раз этого не было».

Но я не встал и не пошел. Даже не сделал попытки. Почему? До сих пор не могу этого понять. Я как-то сразу забыл об этом моем намерении. Настолько, что совсем спокойно, будто ни о чем другом никогда не думал и не волновался, задал ему вопрос, который давно уже хотел задать:

— Кто вы такой?

— Я работник науки. Обычный и ничем не примечательный. Работал в группе, готовящей этот опыт. А для самого опыта выбрали меня потому, что я совершенно здоров и физически крепок. Кроме того, я много занимался горным спортом и мне часто приходилось падать с довольно большой высоты. И я прекрасно плаваю.

Последние фразы казались шуткой, но он был вполне серьезен.

— А разве это имеет значение?—спросил я.

— Да, и большое. Правда, не в такой степени, как для первого нашего человека, который совершил переход двадцать восемь лет назад. Он шел на значительный риск, я — на много меньший.

— Не понял вас.

— Это очень просто,—сказал он.—Наши миры очень близки, они находятся совсем рядом. В разных измерениях, конечно. Но они не полностью тождественны. Равнина у нас может соответствовать гористой местности у вас, и наоборот. Ты же сам видел, что ваш берег моря соответствует у нас городу на берегах реки. Человек, впервые совершающий переход, мог оказаться в открытом море, на вершине горы, в кратере вулкана, где угодно. Наконец, он мог оказаться на месте, уже занятом человеком или зданием.

— А что произошло бы в этом случае?—спросил я, представив себе совмещение двух человек или стены и человека в одном и том же месте. Жуткая картина!

Но он ответил весьма прозаично:

— Ничего страшного, но возможен сильный удар. А попади он на край крыши или склон горы—падение с неизвестной высоты. Вот я, например, мог оказаться не рядом с тобой, а точно на твоем месте. Тогда я как бы упал на тебя. Могли быть ушибы, а возможно, и что-нибудь похуже.

— И вы шли на это?

Он пожал плечами, словно хотел сказать: «А что же делать!».

— А какие опасности грозят при обратном переходе? — спросил я.

— Возвращение в свой мир всегда совершенно безопасно. Вернувшийся может оказаться только там, где находился до перехода в соответствующий момент времени. Ты же сам оказался дома, там, где был прошлый раз в эту секунду. Иначе быть не может!

— Да!—сказал я.—Свалиться на плечи матери я никак не мог, ведь этого не было.

— Именно,—сказал он,—этого не было. Разные события в один момент произойти не могут.

— Вы сказали, что шли на риск, меньший, чем первый ваш человек,—сказал я.—Мне кажется, что это не так. Прошло двадцать восемь лет. Допустим, что за эти годы было землетрясение и на этом месте образовался залив. Или был выстроен город. Или, — продолжал я, увлекшись,—завод, и вы попали бы в доменную печь.

— У нас,—сказал он вместо ответа,—есть книга, написанная одним из тех, кто встретился триста лет назад с вашими людьми. Кстати, их было трое. Эта книга—его воспоминания. Так вот он писал о точно такой же путанице в вопросах времени, какую я наблюдаю сейчас у тебя. Ты говоришь, что на этом месте мог быть завод. Куда же он делся за эти двадцать восемь лет?

Я смешался, только тут вспомнив, что первый пришелец, перешедший к нам, был здесь на двадцать восемь лет ПОЗЖЕ, чем мой собеседник.

— Можно, конечно, допустить, что сейчас здесь завод, как ты сказал, а через двадцать восемь лет его не будет. Он бесследно исчезнет. Но согласись, что это невероятно.

— Я сказал глупость.

— Именно потому, что через двадцать восемь лет здесь оказался, то есть окажется,—поправился он, — берег моря, мы и считали, что я почти ничем не рискую. Вот если бы наше время текло в одном направлении с вашим, тогда подобная опасность была бы вполне реальна. Люди могут превратить пустынный берег в город, но никак не наоборот.

— Да, конечно,—сказал я.—Сам не понимаю, как я мог спутаться.

— Это естественно,—сказал он.

Мы снова замолчали. Казалось, говорить больше не о чем. Но у меня могло бы оказаться множество вопросов, и если я молчал, то только потому, что было почему-то неудобно спрашивать. .Как-то само собой получилось, что инициатива в разговоре принадлежала ему.

Я посмотрел на часы. Они показывали ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ ПЯТОГО.

Я чувствовал, что устал. Два часа мы сидели тут прошлый раз, два часа я провел в их мире, и вот мы сидим тут вторично. И сидим почти не шевелясь.

Мне захотелось лечь. Но я помнил, что прошлый раз я не ложился. Не будет ли это совмещением событий, по его выражению? Спросить казалось мне нелепым. Не хотелось повторять недавний промах. А желание лечь становилось все сильнее. Может быть, тут сказывалось бессознательное желание сделать именно то, чего, по его словам, делать нельзя. У человека часто появляются такие желания, и с ними трудно бороться, особенно в моем тогдашнем возрасте.

Я решил лечь. Что бы потом ни случилось.

Вы догадались, конечно, что исполнить это желание мне не удалось. Я не забыл о нем, как в прошлый раз, когда решил встать и пойти домой. Я помнил, что хочу лечь. И не лег!

Что-то мешало мне. Не то чтобы неведомая сила удерживала меня в сидячем положении. Нет! Просто я никак не мог сделать нужного усилия. А может, и делал это усилие, но мышцы отказались мне повиноваться. Вероятно, так бывает с людьми, у которых парализованы руки или ноги. Хочешь пошевелить и не можешь.

Я подумал, что если бы, оказавшись дома, решил там остаться, ноги сами вынесли бы меня на улицу, без участия моей воли. И пожалел, что не проверил, было бы так или не было. Он, видимо, заметил и понял мои усилия, потому что сказал:

— Это бесполезно. Твои мышцы делают-то же, что делали в прошлый раз.

— Но почему же тогда, — воскликнул я, — мы думаем иначе, говорим совсем о другом? Почему язык нам подчиняется?

* * *

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах смятение. Признаюсь, что в этот момент я почувствовал гордость. Как-никак, но ведь он был ученым, а я вчерашним школьником. И тем не менее мне, а не ему пришла в голову эта мысль. Язык приводится в движение мышцами, такими же, как все остальные мышцы нашего тела. И если, как он сказал, наши мышцы повторяют то, что делали в прошлый раз, то почему же мы имеем возможность совсем иначе двигать языком? Мы должны были говорить точно то же, что говорили тогда.

Он заговорил медленно, обдумывая каждое слово:

— Наши миры отделяет друг от друга непостижимое нашему уму. Мы люди трехмерного мира и трехмерного мышления. Пространство иных измерений или пространство, где измерений нет, одинаково недоступно.научному анализу. Для нас они однозначны. Все, что происходит в наших мирах, подчиняется закону трехмерности. В том числе и наши движения. Но мы не можем сомневаться в том, что физическое перемещение в ином измерении возможно. Мы оба только что испытали это на практике. А практика, опыт—это подтверждение объективной истины. Может быть, наш разговор, тот факт, что мы производим языком и гортанью иные движения, чем в первый раз, что-то изменяет, приводит к каким-то последствиям, происходит совмещение различных действий в одно время. Но где? У нас, в мире трехмерном, ничего не изменяется. По крайней мере, не изменяется зримо. Должны и конечно смешиваются колебания воздуха, производимые нашими голосами. Те звуковые волны, которые мы возбуждаем сейчас, и те, которые были прежде, когда мы говорили, в эти же мгновения, прошлый раз. Но мы этого не замечаем. Почему? — Он замолчал, а потом сказал совсем другим тоном:—На твой вопрос я не могу ответить. Я не понимаю этого. То, что я сейчас говорил, только первые мысли, которые, может быть, что-то объясняют, а может быть, ничего. Разгадка — дело будущего. Для вас — прошлого.

— То есть, как это прошлого?

— Ну вот!—сказал он с досадой.—Я сам начинаю путаться. Для вас, разумеется, это также дело будущего.

Здесь я, обратите внимание, непроизвольно, без причины, не желая этого, неожиданно ВСКОЧИЛ. Точно какая-то пружина меня подбросила.

ОН УЛЫБНУЛСЯ И, ПОТЯНУВ МЕНЯ ЗА РУКУ, ЗАСТАВИЛ ОПУСТИТЬСЯ НА ПРЕЖНЕЕ МЕСТ0!

— Помнишь?—спросил он.

Я кивнул головой. Я хорошо помнил!

Все, что как-то изменяло физическое положение наших тел, в точности повторялось. Если бы кто-нибудь тогда и теперь следил за нами, для него не было бы ни малейшей разницы в нашем поведении. Ни малейшей!

Но мы говорили о другом. Мы иначе шевелили языком и губами!

Туманные рассуждения моего собеседника о каком-то четвертом, чуть не сказал «потустороннем», измерении, в котором наши голоса могли что-то изменять, до моего сознания не доходили, да и до сих пор не доходят. Я ничего не понимал тогда, ничего не понимаю и теперь, спустя четверть века. '

А вы понимаете что-нибудь?.. Но ведь это было! Происходило в действительности, в зримом и реальном мире!

Я заметил, что уже несколько минут наблюдаю за неведомо откуда взявшимся на безоблачном небе маленьким облачком, которое СЛОВНО ЛЕНИВО ПРИБЛИЖАЛОСЬ К СОЛНЦУ И НА МИНУТУ ЗАКРЫЛО ЕГО!

Я ничего не сказал об этом новом (котором по счету?) подтверждении тождества событий в окружающем нас мире. На моего собеседника это не произвело бы впечатления. К тому же, он мог в первый раз не заметить облачка.

Молчать я не мог и спросил первое, что пришло в голову:

— Я так и не знаю, откуда к вам попала газета?

— По ее дате ты мог узнать, — ответил он, — что она попала к нам двадцать восемь лет назад. Я уже говорил, что первый наш человек был здесь ночью. Газета лежала на земле, возле него. И он взял ее. Вот и все!

—Да!—сказал я.—Вот и все! Как просто! Вы узнали, что у нас будет страшная война, могли определить, когда она началась. И могли явиться к нам раньше, чтобы предупредить о ней.

— Ты хочешь сказать «позже»?—поправил он. — Допустим, что мы так бы и поступили. Что бы тогда изменилось? Когда мы узнали о том, что у вас была война, она уже давно закончилась. И стала историей, историческим фактом. То, что уже произошло, изменить нельзя. Допустим, — повторил он, — мы совершили бы переход не сейчас, а годом позже, для вас годом раньше, и сообщили бы о будущей войне. Предсказали бы ее. Война все равно произошла бы.

— Если бы вам поверили, ее могло и не быть.

— Но в этом случае мы не узнали бы о ней. И не могли бы ее предсказать, раз ее не было.

—Ну и путаница!—сказал я.—Так рассуждая, можно свихнуть мозги. Ну, хорошо! Теперь я скажу «допустим». Вы встретили меня, вы знаете о моем существовании. Вы можете явиться к нам еще раз, через восемнадцать лет, когда меня еще не было, и… убить мою мать.

Он рассмеялся в первый раз за время нашего знакомств а.

— Если бы твоя мать была убита восемнадцать лет тому назад, тебя бы не было и я с тобой не встретился бы.

— Выходит, воздействовать на будущие события невозможно. Получается что-то похожее на предопределение, на фатализм.

— Я не понял последнего слова,—сказал он,—но догадываюсь, что оно означает. Никакого предопределения нет, жизнь течет по путям, на которые толкает ее история. Течет естественно. Но то, что уже произошло, изменить нельзя, потому что это уже свершившийся факт. Восемнадцать лет назад (для вас) я у вас не был и никого не убивал. Значит, через восемнадцать лет (для нас) меня здесь не будет и твою мать никто не убьет. Два разных события в одно время произойти не могут.

Я почувствовал, что говорить, а главное, думать на эту тему больше не могу. У меня разболелась голова, мысли стали вялыми, появилось желание, чтобы он поскорее ушел и все стало по-прежнему, ясно и понятно.

Как и несколько раз прежде, он понял мое состояние, потому что посмотрел на мои часы, ОНИ ПОКАЗЫВАЛИ ПОЛОВИНУ ШЕСТОГО, и сказал:

— Теперь скоро!

То же самое было прошлый раз. Он и тогда посмотрел на часы в это время и сказал те же два слова. И вот тут-то я отчетливо уловил разницу между этими двумя словами и всем остальным, что мы говорили. Чтобы вы лучше поняли, в чем заключалась эта разница, представьте себе, что вы говорите с человеком, у которого рот набит кашей. И вдруг он выплюнул эту кашу и произнес два слова ясно и четко. Именно это и произошло. «Теперь скоро» прозвучало так, что я сразу понял, — все остальное, до сих пор, было искажено, скомкано, неясно.

Я сказал ему об этом.

— Так и должно быть,—ответил он,—звуковые волны совпали. Но остается непонятным, почему мы все время понимали друг друга.

— Может быть, потому,—сказал я,—что мы сидим очень близко.

— Возможно, что причина в этом. Хорошо бы провести опыт.

— Я могу отойти,—с готовностью предложил я. Он устало улыбнулся и ничего не ответил. А я и без ответа понял, что снова сморозил чушь. Отойти я не мог. Я не отходил прошлый раз!

В это время на пустынном пляже показался, как и тогда, наш сосед. Быстрым шагом ОН ПРОШЕЛ МИМО, НЕ ГЛЯДЯ НА НАС!

Я очень хорошо помнил, что испытывал в этот момент сильное волнение. Теперь я был спокоен. Это было доказательством, что повторялись в точности только физические процессы, а не психические, которые в этот раз были явно иными, чем тогда. Но это я понял впоследствии, а не в то время.

Пришелец молчал, видимо утомленный не меньше меня. А в моей голове не было мыслей, не было вопросов. Мы молча сидели не менее двадцати минут.

Потом он сказал:

— Скоро я уйду, и мы никогда больше не увидимся. Жаль, что у тебя останется только мой мысленный образ. Но так случилось. Не забывай меня! Я говорю «меня», потому что наш мир ты, конечно, не забудешь. Как и я ваш.

— Нашего мира вы совсем не видели.

— И никогда не увижу.

— Увидят ваши потомки.

— Возможно, но не этот ваш мир, а тот, который был в вашем прошлом. Но третий визит будет так же бесплоден. Ведь ваши потомки ничего о нас не знали. Можно предположить, что третий переход состоится нескоро. Через много веков или, с вашей точки зрения, много веков назад. Может быть, наши ученые сочтут эти переходы ненужными или вредными и прекратят их. Ваши ученые, после первого посещения нашего мира,. не повторили его. Видимо, так нужно! — закончил он грустно.

— Не забывайте и вы хотя бы меня одного,—сказал я.

— После тебя остался след. Тебя все время снимали и записывали каждое твое слово. Я могу увидеть и услышать тебя, когда захочу.

— Жалею, что у меня не было с собой фотоаппарата, —сказал я.

— Время истекает,—сказал он.—Закрой глаза! Обе фразы прозвучали очень отчетливо. Я взглянул на часы. БЫЛО БЕЗ ДВУХ МИНУТ ШЕСТЬ.

Закрывать глаза я не собирался. Дважды пропустив момент его появления, я очень хотел видеть, как он исчезнет.

«Ничего ведь физически не изменится,—думал я, — если мои глаза останутся открытыми. Со стороны все будет выглядеть так же».

Мне почему-то казалось, что самое главное во всем этом то, как мы оба выглядим для стороннего зрителя.

Я ОТСТЕГНУЛ РЕМЕШОК И ПОЛОЖИЛ ЧАСЫ НА ПЕСОК, ВОЗЛЕ СЕБЯ!

Он не просил об этом. И я не могу понять, зачем он сделал это прошлый раз. Что могло случиться с моими часами, если бы они побывали со мной в .их мире! Почему я теперь снял часы, мне понятно…

Я не хотел закрывать глаза, но тут же заметил, — они уже закрыты. Они сами закрылись!

С' энергией отчаяния я напряг волю и… легко открыл их!

На берегу я был один!

Повторное время окончилось. Все, что сейчас происходило со мной и во всем мире, происходило впервые. Именно потому мне и удалось так легко открыть глаза.

«Но ведь я находился в это время у них. Еще два часа должно быть повторное время». Эта мысль, отголосок недавней путаницы, только мелькнула. Я вспомнил, что с первого же мгновения моего пребывания в параллельном мире МОЕ земное время пошло обратно. Пришелец ушел в тот момент, в который, прошлый раз, ушли мы оба. И секунды, прошедшие после его ухода, были новыми секундами, которых ни он, ни я не переживали.

Я говорил вам, что полтора часа ощущал усталость. Теперь она исчезла, сменившись возбуждением. Я вскочил и бросился бежать к дому. Но на половине дороги вспомнил о часах и вернулся за ними.

Застегивая на руке ремешок, я внезапно подумал о газете!

Именно внезапно, потому что за все время повторного разговора с пришельцем, за все два часа, ни разу о ней не вспомнил. Даже тогда, когда мы говорили о том, что газета помогла им изучить современный язык. Есть ли у меня эта газета?

Оказавшись дома, после возвращения из параллельного мира, я обнаружил на руке часы, которые оставил на берегу, как мне казалось, до возвращения. А когда я встретился с пришельцем в первый раз, у меня не было никакой газеты и я даже не знал о ее существовании. Охваченный страхом, я сунул руку в карман. Газета была со мной, там, куда я положил ее в последние секунды пребывания в лаборатории».

ИНАЧЕ БЫТЬ НЕ МОГЛО!

Читателю уже известно, каким образом двадцать восьмого июня рано утром, вернее ночью, в мои руки попала газета, утащенная (другого, более мягкого, слова я не нашел) Иваном Степановичем у доверчивых обитателей параллельного мира. Я не решаюсь обвинить его в этом поступке. Не надо забывать, что ему было тогда всего семнадцать лет. Нужно быть очень рассудительным человеком, во всяком случае не юношеского возраста, чтобы удержаться от такого поступка, согласившись с мнением на этот счет хозяев Земли номер два. Мне кажется, что и более зрелые люди вряд ли смогли бы преодолеть столь мощный соблазн. Ведь ничего опасного для людей Земли не могло произойти, это было очевидно.

Очевидно!

«Но все же, кто может сказать, что бы произошло, как повернулась бы история (я не боюсь этого слова!) последних двадцати восьми лет, попади эта газета в руки людей в тысячу девятьсот сорок первом году!»

Так я подумал тогда!..

Итак, передо мной находилась газета «Правда» от 3 июля 1969 года, газета, ЕЩЕ НЕ ВЫШЕДШАЯ ИЗ ПЕЧАТИ, содержащая материалы о событиях, ЕЩЕ НЕ ПРОИЗОШЕДШИХ на Земле.

Я читал и перечитывал ее до утра. Меня отделяло от этих событий всего пять суток, все было в общем знакомо, ничего сенсационного не было. Но я хорошо представлял себе, с каким чувством мог бы прочесть ее двадцать восемь лет назад Иван Степанович. Для него каждая строчка звучала бы сенсацией. Да еще какой!

Читатель легко может понять мои мысли, проделав простой опыт. Пусть он достанет (хотя бы в читальном зале библиотеки) соответствующий номер «Правды» и прочтет ее, ясно представляя себе, что он живет не в текущем, а в тысяча девятьсот сорок первом году. И НЕ ЗНАЕТ того, что происходило на Земле в течение последующей четверти века. Какое впечатление произведет тогда на него статья «Просчеты боннских прорицателей» на четвертой странице и, особенно, заметка на пятой о приезде в СССР американского космонавта Бормана, которого встречали на аэродроме три советских космонавта. Подчеркиваю, читатель должен совершенно забыть о том, что он знает о начале космической эры и о полете Юрия Гагарина! Если ему удастся сделать это хоть на мгновение, он поймет!

В то утро, двадцать восьмого июня, мы оба были единственными людьми на земном шаре, которые точно знали, что будет через пять дней. Мы могли написать письмо в любую газету и заслужить никому не нужную славу предсказателей.

Послужить причиной изменения каких-либо событий, ввиду краткости срока, газета уже никак не могла. Но она могла и должна была послужить неопровержимым доказательством правдивости рассказа Ивана Степановича.

Так думали мы оба!

Что случится после того, как ученые узнают о существовании, параллельного мира? Что предпримет наука Земли для установления контакта с этим миром?..

— Меня смущает,—сказал Иван Степанович,—что люди, пришедшие к. ним через триста лет, ничего не знали о их мире.

Когда он сказал эту фразу, я понял, что в чем-то мы оба сильно ошибаемся. Но в чем? Допустить, что рассказ Ивана Степановича, подтвержденный БУДУЩИМ номером газеты «Правда», впоследствии совершенно забудется, было трудно. Такую вещь забыть нельзя. Газета должна сохраниться навсегда в витрине музея. Получалось, что мы знаем не только то, что произойдет в мире через пять суток, но и то, что рассказу Ивана Степановича НЕ ПОВЕРЯТ!

Но, как могут не поверить его рассказу? Ведь содержание газеты, лежащей сейчас передо мной, через пять дней может быть сверено с другими оттисками той же самой газеты, которая выйдет третьего июля. Если сейчас еще можно заподозрить, что газета фальшивая, то третьего не останется никаких сомнений в ее подлинности. Совпадет каждое слово!

— Все равно!—сказал Иван Степанович.—Поверят, не поверят, а я должен передать эту газету ученым раньше третьего июля.

С этим я согласился. Он сказал, что завтра же уедет в Москву. Мы расстались.

Все, что затем произошло, в сущности говоря, мы должны были предвидеть. И если мы сразу не поняли, то это можно объяснить нашим волнением. Но уже через несколько часов я начал подозревать истину.

Задуманная нами передача газеты ученым или кому бы то ни было не могла состояться! Не могла потому, что через пять дней эта самая газета была найдена посланцем параллельного мира на берегу моря здесь, в Коктебеле!

Первым намеком на положение вещей послужила для меня внезапная болезнь Ивана Степановича. Он слег с сильным обострением болей в печени и к вечеру этого же дня попал в больницу в Феодосии. Я сопровождал его в машине скорой помощи и… остался на три дня там же, в Феодосии. Врачи сказали, что надежды нет и что больному осталось жить несколько часов.

Я не мог бросить его одного.

К утру он умер.

Мне пришлось искать в Коктебеле его знакомых, заняться организацией похорон. О газете я вспомнил только второго июля.

Даже не предупредив никого в Доме творчества, я помчался в Симферополь, но… не смог достать билета на самолет!

Короче говоря, третьего июля я находился в Коктебеле!

Могло ли случиться иначе?

Нет, иначе быть не могло!

Я часто думаю, что случилось бы, если я отправил бы газету почтой? Или положил ее в банковский сейф? Или не взял бы ее с собой вечером -третьего июля?

В любом случае, так или иначе, газета должна была оказаться на берегу, так как в противном случае она не попала бы в руки посланца параллельного мира и не могла бы попасть там в руки Ивана Степановича. Цепь причин и следствий была бы' нарушена, а этого не могло произойти, не могло потому, что вся эта цепь, в восприятии людей параллельного мира, людей реально существующих, УЖЕ ПРОИЗОШЛА!

Малейшее изменение обстоятельств, поведения Ивана Степановича и моего привело бы к тому, что газеты в параллельном мире не оказалось бы.

ВСЕ ПРОИЗОШЛО БЫ ИНАЧЕ!

Рассказать мне осталось очень мало. Я знал, что в ночь на четвертое или, быть может, на пятое (газета могла пролежать на пляже один день) состоится ПЕРВЫЙ визит на Землю посланца параллельного мира. Состоится здесь!

Почему я никому ничего не сказал? Почему не показал газету хотя бы одному человеку? Да именно потому, что, сделай я это, посланец параллельного мира встретил бы на берегу толпу встречающих его «землян», берег был бы ярко освещен, и все было бы не так, как БЫЛО в действительности!

С вечера третьего июля и до утра четвертого я не покидал берега моря. Газета лежала у меня в кармане!

Точного места, где должен был произойти контакт двух миров, я не знал, и только смутно надеялся, что мне удастся что-то увидеть.

Я ничего не увидел!

Утром я обнаружил, что газеты у меня нет. Было очевидно, что я выронил ее из кармана и не заметил этого.

Почему выронил и почему не заметил?

Ответ все тот же! Если бы я не выронил или заметил, что выронил, ВСЕ БЫЛО БЫ ИНАЧЕ!

И очень часто я задаю себе вопрос, на который не могу найти ответа:

В КАКОМ ВИДЕ ПОПАЛА ГАЗЕТА В ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР, НОВОЙ, ТОЛЬКО ЧТО ОТПЕЧАТАННОЙ, ИЛИ СТАРОЙ, ПОЖЕЛТЕВШЕЙ ОТ ВРЕМЕНИ?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4