Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Последняя граница

ModernLib.Net / Шпионские детективы / Маклин Алистер / Последняя граница - Чтение (стр. 7)
Автор: Маклин Алистер
Жанр: Шпионские детективы

 

 


Рейнольдс посмотрел на свои светящиеся часы, и Улыбка слетела с его губ. Время шло неумолимо. Он должен встретиться с Дженнингсом наедине, и как можно быстрей. С полдесятка вариантов, как это сделать, промелькнули перед ним буквально за минуту, но все они не годились, пришлось от них отказаться, как от нереальных или слишком опасных: он не должен рисковать. Несмотря на внешнюю дружелюбность человека в коричневом костюме, он был русским, и к нему необходимо было относиться как к врагу.

Наконец он придумал вариант, который мог иметь какие-то шансы на успех. Конечно, этот вариант тоже был уязвим, мог провалиться так же легко, как и успешно пройти. Но рискнуть было надо. Он бесшумно прошел в ванную комнату, взял кусок мыла, тихо прошел обратно, к большому шкафу, открыл зеркальную дверцу и стал писать на стекле.

Ничего у него не выходило. Сухое мыло скользило по поверхности зеркала и почти не оставляло следов. Рейнольдс беззлобно выругался, неслышно перешел к раковине, очень осторожно повернул кран, потекла тоненькая струйка воды. Он подержал в воде мыло, после чего оно стало писать на стекле так, как ему хотелось. Четкими большими буквами он начертал:

«Я из Англии, избавьтесь поскорее от сво го друга».

Бесшумно, стараясь, чтобы дверь не щелкнула, он открыл дверь ванной комнаты и выглянул в коридор. Коридор был пуст. Всего два шага до двери номера Дженнингса, тихий быстрый стук по деревянной притолоке, и он так же бесшумно вернулся обратно, как и выходил. Он поднял с пола фонарик.

Человек в коричневом костюме уже встал и подошел к выходу, когда Рейнольдс выглянул из полуоткрытой двери в ванную, прижав к губам палец и посигналив фонариком прямо в глаза Дженнингсу какую-то долю секунды. Этого было вполне достаточно. Дженнингс поднял глаза, вздрогнул, увидев в дверях лицо. Предупреждение Рейнольдса о молчании не смогло полностью подействовать. От неожиданности профессор вскрикнул. Человек в коричневом костюме оглянулся около открытой двери, недоуменно осмотрев коридор.

– Что-то не так, профессор?

Дженнингс кивнул:

– Это все моя проклятая голова. Вы же знаете, как она беспокоит меня... Там никого?

– Никого. Совершенно никого. Я бы мог поклясться... Вы плохо выглядите, профессор Дженнингс.

– Да. Извините меня. – Дженнингс растерянно улыбнулся и поднялся на ноги. – Полагаю, мне нужно немного воды и мои таблетки от мигрени.

Рейнольдс спрятался в шкафу за приоткрытой дверцей. Едва он увидел, как Дженнингс зашел в комнату, он тотчас широко распахнул ее. Дженнингс не мог не увидеть зеркало с написанной на нем строчкой. Он еле заметно кивнул, предупреждающе взглянул на Рейнольдса и спокойно прошел к раковине. Для старого человека, не привыкшего к такого рода неожиданностям, это было образцом выдержки.

Рейнольдс верно понял предупреждающий взгляд профессора и едва успел закрыть дверцу шкафа, как гость Дженнингса уже был в ванной комнате.

– Может быть, вызвать врача отеля? – обеспокоенно спросил он. – Тот с удовольствием вам поможет.

– Нет, нет. – Дженнингс проглотил таблетку и запил ее глотком воды. – Я знаю свою проклятую мигрень лучше любого доктора. Нужно выпить три вот эти таблетки и три часа полежать в полной темноте. Я действительно очень сожалею, Джозеф, наш спор ведь только начинал становиться интересным. Но если... вы меня извините...

– Конечно, конечно. – Спутник являл собой воплощение сердечности и понимания. – В любом случае мы должны все сделать, чтобы вы были здоровы и хорошо себя чувствовали к началу конференции в понедельник, на которой вам предстоит произнести вступительную речь. – Еще несколько проявлений симпатии, слова прощания, и человек в коричневом костюме ушел.

Дверь в номер щелкнула и закрылась, и в отдалении послышался легкий звук удаляющихся шагов. На лице Дженнингса отразилась смесь негодования и отчаяния. Он попытался что-то сказать, но Рейнольдс поднял руку останавливающим жестом, подошел к двери в номер, запер ее, вынул ключ, вставил его в дверь между коридором и ванной, обнаружив, что тот подходит, замкнул ее и закрыл дверь между ванной и номером. Только после всего этого он вынул портсигар, предложил профессору, который на это просто махнул рукой.

– Кто вы? Что вы делаете в моем номере? – тихо, но с явным страхом спросил профессор.

– Меня зовут Майкл Рейнольдс. – Он выдохнул облако сигаретного дыма, чувствуя, что ему необходимо покурить для успокоения. – Я покинул Лондон всего двое суток назад. Мне бы хотелось поговорить с вами, сэр.

– Тогда, черт побери, почему мы не можем поговорить в моем номере? – Дженнингс повернулся, чтобы уйти, но тут же дернулся назад, потому что Рейнольдс схватил его за плечо.

– Только не в номере, сэр, – отрицательно покачал головой Рейнольдс, – там, за вентиляционной решеткой над окном, – скрытый микрофон.

– Там... что? Откуда вы это знаете, молодой человек? – Профессор весь подался к Рейнольдсу.

– Я осмотрел номер перед вашим приходом, – извиняющимся тоном пояснил Рейнольдс. – Я появился буквально за минуту до вас.

– И вы нашли микрофон за такое короткое время? – Дженнингс не поверил и проявил бестактность, не скрывая этого.

– Я нашел его сразу. Это моя работа: знать, где искать подобные штуковины.

– Конечно, конечно. Кем вы еще можете быть? Агенты разведки, агенты контрразведки, все эти чертовы шпионы для меня одно и то же. Во всяком случае, из британской секретной службы.

– Популярная, хотя и ошибочная...

– Да, «розы называются иначе»! – Чего бы ни страшился этот маленький человек, определенно, он боялся не за себя. Огонь, о котором он так много слышал, горел в нем так же ярко, как и раньше. – Чего вы хотите, сэр?

– Вас, – спокойно ответил Рейнольдс. – Точнее, этого хочет британское правительство. Меня попросило британское правительство передать вам самое сердечное приглашение и выдвинуть самые...

– Необычно вежливо, должен сказать, со стороны британского правительства, я ожидал этого. Уже давно ожидал. Мои наилучшие пожелания британскому правительству, мистер Рейнольдс, и передайте ему от меня, чтобы оно шло к черту. Может быть, когда они туда доберутся, то найдут кого-то, кто поможет им строить их адские машины, но только не я.

– Страна нуждается в вас, сэр. И нуждается отчаянно.

– Последний призыв, самый возвышенный из всех! – с открытым презрением сказал старик. – Замшелый национализм. Дешевые фразы пустоголовых людей, привыкших размахивать флагами вашего фальшивого патриотизма, который в нашем мире годится разве что для детей, мистер Рейнольдс. Слабоумные карьеристы и те, кто целиком живет во имя войны, они так говорят. А я хочу работать только для мира во всем мире.

– Очень хорошо, сэр! – Дома, криво усмехнувшись, подумал Рейнольдс, серьезно недооценили доверчивость Дженнингса или недооценили тонкость русской идеологической обработки. В подобной обстановке слова звучали отдаленным эхом чего-то такого, о чем недавно говорил Янчи. Он посмотрел на Дженнингса. – Решение, конечно, целиком остается за вами.

– Что?! – Дженнингс удивился и не мог этого скрыть. – Вы это принимаете? Вы принимаете это так легко, хотя вам пришлось преодолеть такое расстояние?..

Рейнольдс пожал плечами.

– Я только посыльный, доктор Дженнингс.

– Посыльный? А что бы произошло, согласись я на ваше нелепое предложение?

– Тогда, конечно, я бы сопроводил вас обратно в Британию.

– Вы бы?.. Мистер Рейнольдс, вы соображаете, что говорите? Вы соображаете, что вы... что вам нужно было бы вывезти меня из Будапешта, из Венгрии через границу?.. – Он говорил все понижая и понижая голос, а когда поднял глаза на Рейнольдса, в них запечатлелся страх. – Вы не обычный посыльный, мистер Рейнольдс, – прошептал он. – Подобные вам люди никогда не являются просто посыльными. – Со внезапной ясностью до старика дошло, и рот его превратился в тонкую белую линию. – Вам никогда не давали задания приглашать меня в Британию. Вам приказали доставить меня обратно. Там не было никаких «если» или «возможно», не так ли, мистер Рейнольдс?

– Не кажется ли вам это довольно глупым, сэр? – спокойно ответил Рейнольдс. – Даже если я в своем положении мог бы позволить себе применить по отношению к вам принуждение, то оказался бы настоящим глупцом, если бы воспользовался подобным приемом. А я ведь не в таком положении. Ну, скажем, мы бы вытащили вас обратно в Британию со связанными руками и ногами. Но там-то не нашлось бы способа заставить вас работать против вашей собственной воли. Давайте не будем смешивать размахивающих флагами с секретной полицией страны-сателлита.

– Я ни на секунду не мог подумать, что вы сможете применить прямое насилие, чтобы доставить меня домой. – Страх все еще светился в глазах старика, страх и сердечная боль. – Мистер Рейнольдс, моя... моя жена еще жива?

– Я видел ее за два часа до своего вылета из лондонского аэропорта. – В каждом произнесенном Рейнольдсом слове была спокойная искренность, а ведь он никогда в жизни не видел миссис Дженнингс. – Она держится. На мой взгляд.

– Можете вы сказать, что она находится в критическом состоянии?

Рейнольдс пожал плечами.

– Ну, судить об этом – дело врачей.

– Ради Бога, человек, не мучайте меня. Что говорят доктора?

– Она все время находится в сознании. У нее небольшие боли, и она очень слаба. И если быть грубо откровенным, она может скончаться в любой момент. Мистер Бэтхерст говорит, что она просто утратила волю к жизни.

– Боже мой, Боже мой! – Дженнингс отвернулся и уставился невидящим взглядом в замерзшее стекло. Но он скоро повернулся с искаженным лицом и наполненными слезами темными глазами. – Я не могу поверить этому, мистер Рейнольдс. Я просто не могу этому поверить. Это невозможно. Моя Катерина всегда была борцом. Она всегда была...

– Вы не хотите верить этому, – прервал его Рейнольдс с холодной жестокостью. – Не важно, как вы себя обманываете, если это успокаивает вашу совесть, вашу драгоценную совесть, позволяющую вам продавать собственный народ со всеми потрохами в обмен на болтовню о сосуществовании. Вы чертовски хорошо знаете, что у вашей жены не осталось ничего, для чего ей стоит жить. Даже не осталось мужа и сына, которые для нее потеряны навсегда за «железным занавесом».

– Как вы осмеливаетесь говорить...

– Меня от вас тошнит. – Рейнольдс мгновенно ощутил вспышку презрения к себе оттого, что так поступает с этим беззащитным стариком, но он ее сразу же подавил. – Вы стоите здесь, произносите благородные речи, держитесь за свои замечательные принципы, а ваша жена в это время умирает в лондонском госпитале. Она умирает, доктор Дженнингс, и вы убиваете ее точно так же, словно стоите у ее постели и душите собственными руками.

– Прекратите! Прекратите! Ради Бога, прекратите! – Дженнингс зажал уши ладонями и горестно качал головой, как отчаявшийся человек. Он провел руками по лбу. – Вы правы, Рейнольдс. Только небо знает, как вы правы. Я отправлюсь к ней завтра, но дело не только в этом. – Он сокрушенно покачал головой. – Как вы можете просить незнакомого вам человека делать выбор между находящейся в безнадежном состоянии женой и единственным сыном? Мое положение невозможно. У меня есть сын...

– Мы знаем все о вашем сыне, доктор Дженнингс, мы не совсем уж так бесчеловечны, – тихо и убежденно проговорил Рейнольдс. – Вчера Брайан был в Познани. Сегодня днем он будет в Штеттине, а завтра утром – в Швеции. Мне только нужно получить по радио подтверждение из Лондона, и мы можем отправляться. Безусловно, в ближайшие сутки.

– Я не верю этому, я не верю этому. – Надежда и недоверие боролись на старом и морщинистом лице, ставшем от этого еще более жалким. – Как вы можете говорить...

– Я ничего не могу доказать и не обязан ничего доказывать, – устало ответил Рейнольдс. – Со всем уважением к вам, сэр, но что, черт побери, случилось с вашим могучим интеллектом? Вы, конечно, знаете, что правительство хочет только одного: чтобы вы снова работали на него. И вы знаете, кроме того, что им известен ваш строптивый характер. И вы знаете, что, если вы вернетесь домой и обнаружите, что ваш сын по-прежнему остается пленником в России, правительство никогда не сможет заставить, вас на него работать, пока вы живы. А это самое последнее, чего бы им хотелось.

Медленно проникался Дженнингс сознанием того, о чем сообщил ему Рейнольдс. И когда проникся, то это отложилось в нем глубоко и прочно. Рейнольдс видел, как новые чувства на глазах завладели душой профессора и тут же отразились на его лице. Видел, как решительность постепенно сменяет беспокойство, печаль и страх, и ему захотелось вдруг рассмеяться вслух от наступившего чувства облегчения, ощущения того, что напряженность в его душе от исхода этой операции была сильнее, чем он предполагал. Дело было сделано. Еще пять минут, еще несколько вопросов, и профессор, окрыленный надеждой увидеть жену и сына в ближайшие несколько дней, готов будет бежать в эту же ночь, сию минуту, так, что его надо, может быть, будет сдерживать. Рейнольдс настойчиво объяснил, что нужно все продумать, и еще важнее сначала получить известие о побеге Брайана. Это немедленно вернуло Дженнингса на землю. Он согласился ожидать дальнейших указаний, повторил несколько раз адрес дома Янчи, пока не заучил его наизусть, согласился никогда не пользоваться этим адресом, только в чрезвычайных обстоятельствах. Полиция могла уже засечь этот дом, насколько понимал Рейнольдс. Профессор обещал продолжать работу и вести себя как обычно.

За то короткое время, что они пробыли вместе, настолько глубоко изменилось его отношение к Рейнольдсу, что он попытался даже убедить его выйти с ним из отеля «Три короны», но Рейнольдс отказался. Было всего половина восьмого, и у него оставалось еще много времени до встречи в кафе «Белый ангел», но он слишком долго уже в этот вечер испытывал судьбу. В любой момент спрятанный в шкафу, связанный охранник мог прийти в себя, начать колотиться в дверь, или проверяющий начальник мог прийти и обнаружить его отсутствие. Он ушел немедленно через окно номера профессора с помощью пары связанных вместе простыней, позволивших ему достаточно низко спуститься, чтобы иметь возможность ухватиться за подоконник окна первого этажа. Еще до того, как Дженнингс поднял вверх простыни и закрыл окно, Рейнольдс уже бесшумно спрыгнул на землю и исчез в темноте и снеге.

* * *

Кафе «Белый ангел» находилось на восточном берегу Дуная, в районе Пешта, напротив острова Святой Маргариты. Рейнольдс вошел в промерзшие двери кафе, когда колокол ближайшей церкви пробил восемь раз. Удары колокола глухо донеслись сквозь снежную пелену.

Контраст между внешним миром перед вращающимися дверями и внутренней обстановкой был резкий и полный. Один шаг через порог – и снег, холод, промозглая тьма и молчаливая пустота безжизненных улиц Будапешта волшебным образом превращались в тепло, яркий свет, веселье, взрывы смеха, разноголосье. Здесь, в битком набитом, прокуренном зале маленького кафе, мужчины и женщины находили выход своему естественному стремлению к общению и желанию отрешиться от железных реальностей внешнего мира. Сначала удивленный Рейнольдс просто обомлел от всего этого шума и гама, от этого оазиса света и тепла в мрачной серости полицейского государства. Но он сразу же сообразил, что коммунисты – неплохие психологи – должны с неизбежностью не только разрешать существование подобных мест, но и положительно поощрять их. Если люди хотят собираться в компании, общаться друг с другом, невзирая на все запреты, они так и делают, то намного лучше для самого государства, чтобы они собирались открыто, пили кофе, вино, портер под внимательным взглядом некоторых доверенных слуг государства, чем они то же самое будут делать тайно, по углам, вынашивать заговоры против режима. Отличные предохранительные отдушины, сухо подумал Рейнольдс. Он остановился на миг у входа и не спеша двинулся вперед. Два стола возле входа были сплошь заняты русскими солдатами, которые пели, смеялись и стучали от удовольствия стаканами по столам. Они довольно безобидны, решил Рейнольдс. Именно поэтому кафе было избрано для встречи. Никто не станет искать западного шпиона в питейном заведении для русских солдат. Это были первые русские, каких видел в своей жизни Рейнольдс, и он счел за лучшее не болтаться вблизи них.

Поэтому прошел в глубь кафе и увидел ее почти сразу, сидевшую в одиночестве за маленьким столиком на двоих. Одета она была в перехваченное поясом пальто с капюшоном, описанном управляющим отеля, но сейчас капюшон был откинут, пальто у шеи расстегнуто. Их взгляды встретились, но она не подала и виду, что узнала его. Рейнольдс сразу же оценил ее осторожность. Поблизости было с полдюжины столов, за которыми пустовало несколько свободных мест. Он остановился в раздумье, за каким из них устроиться, чтобы сидящие не обратили на него внимания. Потом он подошел к столу Юлии:

– Позволите сесть за ваш столик?..

Она взглянула на него, подчеркнуто показав взглядом на маленький пустой столик в углу, опять посмотрев на него, и демонстративно отвернулась, ничего не сказав.

Рейнольдс услышал сдавленное фырканье за спиной, когда садился. Столик он при этом подвинул поближе к ней. Усевшись, спросил шепотом:

– Что-то не так?

– За мной следят. – Она повернулась к нему с враждебным и неприветливым видом.

Клянусь небом, подумал Рейнольдс, она знает, как себя вести.

– Он здесь? – спросил он, и она еле заметно кивнула. – Где?

– На скамейке у двери, возле солдат.

Рейнольдс даже не пытался взглянуть в ту сторону.

– Опишите его.

– Среднего роста, в коричневом плаще, без шляпы, узкое лицо с черными усиками. – Она выглядела все еще неприветливо, и этот вид резко контрастировал с ее словами.

– Мы должны избавиться от него, но не здесь, на улице. Выходите первой, я следом. – Он протянул руку, потрепал легонько ее плечо, наклонился и осклабился. – Я пытаюсь вас подцепить. Вроде бы я сделал вам непристойное предложение. Как вы отреагируете?.. – сказал он громко.

– Вот так. – Она размахнулась свободной рукой и внезапно дала Рейнольдсу такую громкую пощечину, что на миг все в кафе перестали шуметь.

Все поглядели в их сторону, а Юлия, схватив сумку и перчатки, встала и быстро пошла к выходу, не глядя по сторонам. Как по команде, снова послышались смех и разговоры. Рейнольдс знал, что смеялись над ним. Он поднял руку и потрогал пылающую от пощечины щеку. Молодая девушка, раздраженно подумал он, разыграла сцену с излишней натуральностью. Поморщившись, он покачнулся на месте, и как раз вовремя, чтобы увидеть опустевшую крутящуюся дверь, в которую только что вышла девушка, и человека в коричневом плаще, спокойно поднявшегося со своего места у двери, бросившего предварительно на стол мелочь. Коричневый плащ последовал за девушкой, не дав крутящейся двери даже остановиться. Рейнольдс тоже был на ногах; приняв обиженный вид, он демонстративно подчеркивал своим уходом, что не желает оставаться там, где его опозорили. Он знал, что все глядят на него. Он поднял воротник пальто, и опустил поля шляпы, и опять услышал смешки в свой адрес. Когда он подошел к двери, крепкий русский солдат с раскрасневшимся от смеха и выпивки лицом поднялся, что-то сказал Рейнольдсу, похлопав того по спине достаточно сильно, чтобы Рейнольдс ускорил шаг, и согнулся пополам от смеха над своей собственной остротой. Чужой для русских, незнакомый с русскими обычаями, Рейнольдс не имел понятия, как в таких случаях он должен реагировать: испугаться или разозлиться. Он сдержался, ограничившись гримасой, которая выражала нечто среднее между овечьей улыбкой и волчьим оскалом, сделал шаг в сторону и поспешил выйти из кафе.

Снегопад прекратился, и не представляло труда заметить как девушку, так и следившего за ней человека. Свернув влево от кафе, они медленно шли по улице, Рейнольдс последовал за ними, стараясь держаться как можно дальше от человека в коричневом. Так они прошли ярдов двести, потом еще столько же, повернув при этом пару раз за угол. Юлия остановилась на трамвайной остановке, у магазинных витрин. Ее тень скользнула в дверь рядом с навесом от дождя трамвайной остановки. Рейнольдс проследовал мимо, присоединившись к девушке в этом стеклянном убежище.

– Он позади нас, в дверях. – Она нервно глянула через плечо. – Мы должны быть осторожными. Он из АВО.

– Уверен, все люди из АВО опасны только по виду, – грубо сказал Рейнольдс. – В нашем распоряжении не вся ночь. – Он задумчиво посмотрел на нее, потом поднял руки, схватил за воротник. – Предлагаю изобразить, как я вас буду душить. Это должно объяснить, почему вы не кричите, не зовете на помощь. У нас и так слишком пестрое общество.

Тень, которая следовала за Юлией, попалась на эту уловку. Нужно быть уж совсем бесчувственным, чтобы не попасться на нее. Следивший увидел, как мужчина и женщина, пошатываясь, вышли из-под навеса трамвайной остановки, как отчаянно сопротивлялась женщина, стараясь вырваться из рук, схвативших ее за горло, и не колебался. Он бесшумно побежал по утоптанному снегу с дубинкой в правой руке, замахнувшейся для удара. Но так же бесшумно, как бежал, он рухнул на мостовую, когда девушка предупреждающе вскрикнула, а Рейнольдс, обернувшись, ударил бегущего в солнечное сплетение и ребром ладони по шее. Рейнольдс проворно сунул в карман дубинку, которая представляла собой обшитую брезентом сплошную свинцовую трубку, усадил человека под навесом трамвайной остановки на стоящую там скамейку, взял девушку за руку, и они заспешили по улице дальше.

У Юлии от холода стучали зубы, и они должны были отыскать место, где бы могли поговорить без помех. Оставалось единственное такое место – открытое кафе.

И Юлия предложила пойти на остров Святой Маргариты. Часть его, как говорила она, была запрещена для посещения и проверялась патрулями с определенного времени, но к этому распоряжению все относились не слишком серьезно. Патрулировали остров обыкновенные полицейские, а не сотрудники секретной полиции и отличались от сотрудников АВО так же, как мел от сыра. Рейнольдс замерз, как и девушка, поэтому с готовностью согласился пойти сюда, на эту веранду у площадки с гранитными блоками и дорожно-ремонтными машинами, обслуживающий персонал которых исчез с наступлением холодов. Место это по своей уединенности показалось им идеальным.

Здесь Юлия рассказала о последних событиях, происшедших в доме Янчи. Двое неустанно наблюдавших за домом совершили одну ошибку, ставшую для них последней. Они стали слишком самоуверенны и решили, что могут прогуливаться непосредственно мимо гаража, а не по противоположной стороне улицы. И вот однажды, увидев приоткрытую дверь гаража, они позволили любопытству заглушить чувство осторожности и забрались туда. Там их ожидал Шандор. Кто они были, информаторы или кадровые сотрудники АВО, так и осталось невыясненным, ибо Шандор ударил их головами друг о друга несколько сильнее необходимого. Сейчас они находились под замком, запертые на ключ. И теперь Рейнольдс может не опасаясь посетить дом, обсудить окончательный план похищения профессора, но сделать это не ранее полуночи. Янчи особенно, подчеркивал это.

Рейнольдс, в свою очередь, поведал о том, что с ним произошло.

* * *

Юлия сильно дрожала. Рейнольдс удивленно смотрел на нее. На веранде летнего кафе, куда они забрели, было темно и тесно, но зато здесь можно было укрыться от холода и пронизывающего ветра. Через пальто он ощущал теплоту девичьего плеча у своей руки; Рейнольдс взял ее руки в свои, когда она сняла перчатки, чтобы растереть и как-то восстановить кровообращение. Но девушка вырвала руки, словно ее коснулся огонь.

– Что случилось? – озадаченно спросил Рейнольдс. – Пальцы все еще не согрелись?

– Не знаю... Да... конечно... я не замерзла... – Она поежилась. – Это от вас... Вы слишком жестоки... Я боюсь таких бесчеловечных людей.

– Боитесь меня? – недоверчиво спросил Рейнольдс. – Дорогое дитя, я бы не тронул и волоска на вашей голове.

– Не называйте меня ребенком! – воскликнула она с внезапным раздражением и тихо, спокойно добавила: – Я знаю, что вы этого не сделаете.

– Тогда... какого дьявола? В чем я провинился?

– Ни в чем. В этом все и дело. Это не то, что вы делаете, а то, что вы не делаете. Вы не показываете... Вы не проявляете ни чувств, ни эмоций, ни интереса или любопытства. О да! Вы достаточно заинтересованы в выполнении своей задачи. Но методы... то, как вы это делаете, для вас не имеет никакого значения, лишь бы выполнить задачу. Граф говорит, что вы просто машина, механизм для выполнения определенной работы, без всякого проявления человеческой индивидуальности. Он говорит, что вы единственный человек, которого нельзя напугать. Он таких людей опасается. Вообразите, Граф опасается!..

– Воображаю, – вежливо пробормотал Рейнольдс.

– Янчи сказал то же самое. Он утверждает, что вы и не смертны, и не находитесь вне морали, вы просто аморальны. Просто в вас заранее вложили пробританские и антикоммунистические установки, сами по себе не имеющие никакой цены. Он говорит, что ваш выбор убить или не убить решается не на основе правильности такого действия, а просто на основе рациональности, выгодности. Он считает, что вы такой же, как сотни молодых людей, каких он встречал в НКВД, в войсках СС и тому подобных организациях. Людей, которые слепо подчиняются и слепо убивают, не задаваясь вопросом, правильно это или нет. Единственная разница, говорит мой отец, в том, что вы не убьете кровожадно. Только одно это различие и есть.

– Я нахожу друзей, где бы я ни появлялся, – пробормотал в растерянности Рейнольдс.

– Ну вот. Теперь вы понимаете, что я имею в виду? Вас нельзя касаться. Вот хотя бы сегодня вечером. Вы, как бесформенную кучу тряпья, швырнули человека в шкаф в отеле, связали и забили ему рот кляпом. Оставили его там задыхаться. Возможно, он там и задохнулся... Вы ударили другого и оставили его замерзать на снегу. При таком холоде он не протянет и двадцати минут. Вы...

– Я мог бы застрелить первого, – на этот раз спокойно ответил Рейнольдс, – у меня был пистолет, и с глушителем, как вам известно. И вы думаете, что этот парень с дубинкой не оставил бы меня замерзать на морозе, если бы ему удалось опередить меня?

– Вы просто прибегаете к софизмам... И, хуже всего, этот бедный старик – профессор... Вас не волнует ни один из ваших поступков, главное – чтобы он вернулся в Британию, не так ли?.. Теперь он думает, что его жена при смерти, а вы ведь знаете, как на самом деле обстоят дела, и доводите его чуть ли не до сумасшествия, беспокойство и горе его не знают границ!.. Вы заставляете его верить тому, чего нет на самом деле. Вы хотите внушить, что он будет виновен в ее смерти. Зачем, мистер Рейнольдс? Зачем?..

– Вы знаете зачем. Потому что я отвратительный, аморальный, лишенный каких бы то ни было эмоций механизм. Такой же, как чикагский гангстер, который беспрекословно выполняет все, что ему поручат. Вы только что утверждали это, не так ли?

– Я, наверное, напрасно трачу свои усилия, мистер Рейнольдс? – Ее ответ был каким-то ровным, безжизненным.

– Ни в коем случае, – усмехнулся в темноту Рейнольдс. – Могу вас слушать всю ночь. И уверен, что вы не говорили бы с такой откровенностью, если бы не предполагали существования некоторой доли надежды переубедить меня.

– Кажется, вы надо мной смеетесь? Да?

– Противный самодовольный тип, – признался Рейнольдс, взял ее внезапно за руку и прошептал: – Тише. И не шевелитесь.

– Что?.. – Только одно слово успело сорваться с ее губ, и Рейнольдс крепко закрыл рот Юлии ладонью.

Она стала непроизвольно вырываться, но сразу же затихла, тоже услышав скрип шагов по снегу. Они сидели замерев, чуть ли не дыша, пока три полицейских медленно проходили мимо заброшенной веранды летнего кафе по извилистой дорожке, вьющейся между пляжами, полянками и рощицами дубов.

– Кажется, вы утверждали, что эта часть острова Святой Маргариты всегда пустынна?.. – злым шепотом спросил он. – Что сюда зимой никто не приходит?..

– Так всегда было раньше, – пробормотала она. – Я знала, что полицейские здесь патрулируют, но не могла себе представить, что они доходят и сюда. Впрочем, в ближайший час они не вернутся, уверена в этом. Парк большой. Им потребуется немало времени на его обход.

– Вы действительно не предназначены для подобных испытаний, мисс Иллюрина, – тихо сказал он. – Для таких ситуаций годятся очень немногие люди. Вы ведь не потому находитесь здесь и ведете подобную жизнь, что это вам нравится?

– Нравится?! Господи, кому может нравиться такая жизнь! В ней нет ничего, кроме страха, голода и репрессий, а для нас это еще означает бесконечную смену жилья и постоянное опасение слежки: вдруг она уже идет за нами. Нужно быть все время начеку, чтобы не заговорить там, где нельзя, чтобы не заулыбаться в неподходящий момент.

– А вы, если бы представилась возможность, не перешли завтра на Запад?

– Да нет, нет, я не могу, не могу, понимаете?..

– Все дело в вашей матери?..

– Моя мать... – (Он почувствовал, как она невидяще уставилась в темноту.) – Моя мать мертва, мистер Рейнольдс.

– Мертва?.. – удивился он. – Но ваш отец этого не говорил.

– Знаю, что он этого не говорил, – нотки теплоты появились в ее голосе, когда она заговорила об отце. – Бедный дорогой Янчи! Он никогда не поверит в это. Она была мертва уже тогда, когда ее забирали. У нее был туберкулез, целиком было поражено одно легкое, она не прожила бы и пары дней после ареста. Но Янчи никогда этому не поверит. Он перестанет надеяться лишь тогда, когда перестанет дышать.

– Но вы поддерживаете в нем веру...

– Да. Я живу рядом с ним, потому что у Янчи, кроме меня, ничего не осталось в этом мире. Вот почему я не могу его покинуть. Но если бы я попросила его об этом, он завтра же переправил бы меня через австрийскую границу. Он не потерпел бы, чтобы я рисковала ради него своей жизнью, поэтому-то я и говорю ему, что жду возвращения матери.

– Понимаю... – Рейнольдс не знал, что сказать, и задумался, а мог бы сам поступить так, как эта девушка, если бы чувствовал то же, что и она. Он неожиданно вспомнил, что ему показалось, будто Янчи равнодушен к судьбе своей жены. – Ваш отец... и в самом деле разыскивал мать?..


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17