Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Последняя граница

ModernLib.Net / Шпионские детективы / Маклин Алистер / Последняя граница - Чтение (стр. 11)
Автор: Маклин Алистер
Жанр: Шпионские детективы

 

 


Рейнольдс равнодушно поглядел на начальника тюрьмы, потом на Янчи: тот был совершенно спокоен, сказав:

– Это всегда может случиться. – Он опять помолчал. – Невольно, конечно. Именно так.

– Это так и было, – кивнул начальник тюрьмы. – Полковник Иосиф Гидаш, с которым находящийся здесь капитан Рейнольдс уже познакомился, предчувствовал – не более чем предчувствовал, а не подозревал, нет, – о майоре Говарте уже некоторое время... (Это было впервые, когда Рейнольдс услышал имя, под которым Граф был известен в АВО.) Вчера его предчувствие превратилось в подозрение, в совершенно определенное подозрение. Он и мой добрый друг Фурминт расставили капкан, приманкой для которого служило название этой тюрьмы и удобный доступ в кабинет Фурминта на какое-то время, достаточное, чтобы добыть определенные документы и печати, каковые и находятся теперь на столе передо мной. Но, невзирая на свою гениальность, в которой никто не сомневался, ваш друг угодил в этот капкан. Все мы только люди.

– Он мертв?

– Жив. И в прекрасном состоянии. В данный момент он находится в счастливом неведении о том, что нам известно. Его направили на выполнение задания, чтобы оставить его на сегодняшний день в стороне от происходящих событий. Полагаю, полковник Гидаш пожелает провести его арест лично. Я ожидаю его здесь этим утром, не позднее. Майор Говарт будет схвачен, в полночь его будет судить военно-полевой суд на Андраши Ут. Его казнят. Но, боюсь, что не сразу.

– Конечно, – тяжело кивнул Янчи. – В присутствии каждого офицера и солдата АВО, находящихся в городе, он будет умирать понемножку, по капле в каждую секунду, дабы ни у кого не возникло искушения пойти по его следам. Дураки, слепые недоумки и дураки. Разве они не знают, что другого такого человека больше никогда не будет?

– Кажется, я согласен с вами. Но это не входит в круг моих непосредственных интересов. Ваше имя, мой друг?

– Сгодится Янчи.

– На данный момент. – Начальник тюрьмы снял пенсне и задумчиво постучал им по столу. – Скажите, Янчи, что вы знаете о нас, сотрудниках секретной полиции? О том, из кого она состоит, я имею в виду.

– Это риторический вопрос? Вы, очевидно, сами хотите ответить на этот вопрос?

– Да, я отвечу, хотя думаю, что вы должны уже были это знать. Почти все члены АВО, кроме небольшой группы, – стремящиеся к власти люди – тупицы, которые находят, что наша служба не предъявляет к ним высоких интеллектуальных требований. Это неизбежные садисты, которых сама их натура лишает возможности служить во всех других нормальных гражданских учреждениях и предприятиях. Профессионалы, долго работающие в этой сфере. Те самые люди, которые на службе гестапо тащили кричащих граждан из их постелей, теперь они делают то же самое для нас: Как и те, кто пропитан разъедающей злобой против общества. К последней категории относится и полковник Гидаш. Еврей, народ которого пострадал в Центральной Европе более, чем можно себе представить. Он является замечательным примером сотрудника АВО сегодняшнего дня. Конечно, существуют еще и те, кто верит в коммунизм, но они представляют небольшое меньшинство. Хотя и самые опасные. Их больше всего боятся, ибо они просто автоматы, управляемые только идеей государства. Их же собственные идеи на тему морали находятся в зачаточном состоянии или же вообще полностью отсутствуют. Таким является Фурминт. Как это ни странно, но таков же и Гидаш.

– Вы должны быть очень уверены в себе, раз так считаете, – медленно проговорил Рейнольдс, впервые сказав что-то в стенах этого здания.

– Зачем вы нам все это говорите? Разве вы сами не сказали, что напрасная трата времени – самое страшное преступление? – спросил Янчи.

– И всегда думаю так, уверяю вас. Позвольте мне продолжить. Когда мы подходим к деликатному вопросу завоевания доверия другого человека, все эти категории в перечисленном мною списке имеют общую для всех черту. За исключением Гидаша, все они являются жертвами идефикса, скрытого консерватизма и в какой-то мере искаженного догматизма. Они являются жертвой своих непоколебимых убеждений, что путь к сердцу человека...

– Избавьте нас от изложения банальных истин, – возмутился Рейнольдс. – Вы имеете в виду, что когда они хотят добиться правды у человека, то выбивают ее.

– Грубо, но восхитительно коротко, – проговорил начальник тюрьмы. – Это ценный урок экономии времени. Продолжая в том же духе, скажу, что была поставлена задача добиться вашего доверия, джентльмены. Если быть точным, добиться признания от капитана Рейнольдса, а от Янчи получить сведения об его истинном имени, а также сведения о способах действия и количестве членов его организации. Вы знаете сами, что все коллеги, которых я упомянул, пользуются почти одними и теми же неизменными методами. Верно? Белые стены. Яркие лампы. Бесконечно повторяемые вопросы с ловушками. Все это время от времени прерывается ударами по почкам, выдергиванием зубов и ногтей, применением различных клещей и совершенно отвратительными другими инструментами и методами, характерными для средневековых пыточных камер.

– Отвратительными... для меня, да, – пробормотал Янчи.

– Как бывший профессор нейрохирургии Будапештского университета и ведущих больниц города могу сказать, что для меня вся средневековая концепция допроса является в высшей степени отвратительной. Если быть откровенным, то допрос любого типа является отвратительным. Но я обнаружил в этой тюрьме уникальные условия наблюдения за нервными расстройствами пациентов. Никогда раньше у нас не имелось возможностей углубленно изучать исключительно сложные механизмы работы человеческой нервной системы. Сегодня меня могут за это проклинать, но будущие поколения по-другому оценят мою работу... Я не единственный медик, руководящий тюрьмой или лагерями заключенных, уверяю вас. Мы чрезвычайно полезны для властей... Они в меньшей степени полезны для нас, – добавил он. Помолчав, он улыбнулся почти застенчиво. – Извините меня, джентльмены. Мой энтузиазм по поводу работы порой заносит меня в сторону... Итак, ближе к делу. Мы осведомлены, что у вас есть информация, которую вы можете сообщить нам, причем она не будет вытягиваться из вас средневековыми методами. От полковника Гидаша я уже знаю, что капитан Рейнольдс самым решительным образом реагирует на страдания. В высшей степени вероятно, что с ним будет тяжело, если к нему применять физические методы воздействия. Что касается вас, – он внимательно посмотрел на Янчи, – не думаю, что когда-либо видел на человеческом лице печать такого количества страданий. Для вас само по себе страдание остается только тенью. У меня нет желания льстить вам, утверждая, что я не могу представить, чтобы вас могли сломить физические пытки. – Он откинулся в кресле, зажег длинную тонкую сигарету и задумчиво поглядел на них. Долго молчал, потом наклонился вперед. – Ну, джентльмены, пригласить стенографа?..

– Как вам будет угодно, – вежливо сказал Янчи. – Но нас очень огорчит, если мы будем знать, что истратим напрасно еще больше вашего драгоценного времени, чем до этого.

– Я и не ожидал другого ответа. – Начальник тюрьмы нажал кнопку, что-то быстро сказал в микрофон и опять откинулся в кресле. – Конечно, вы слышали о Павлове, русском физиологе?

– Полагаю, это святой покровитель АВО, – пробормотал Янчи.

– Увы, в нашей марксистской философии нет святых. Но под этим утверждением, как я с сожалением должен отметить, Павлов не подписывался. Но вы правы по существу. Он был первопроходцем во многих областях. Иногда он действовал грубо, но тем не менее самые утонченные из нас... э... те, кто ведет допросы, обязаны ему многим. И...

– Мы знаем все о Павлове, о его собаках, о его условных рефлексах и процессе разрушения, – грубо оборвал его Рейнольдс. – Эта тюрьма Шархаза вовсе не Будапештский университет. Не нужно нам читать лекцию об истории промывания мозгов.

Впервые расчетливое спокойствие начальника тюрьмы дало трещину, высокие скулы его порозовели, но он сразу же овладел собой.

– Вы, конечно, правы, капитан Рейнольдс. Для человека требуется, скажем так, философская отвлеченность, чтобы оценить... Но тут я опять отвлекаюсь. Я только хотел подчеркнуть, что на основе сочетания новейших разработок, сделанных нами, опираясь на физиологические методы Павлова и некоторых... э... психологических процессов, которые вам станут ясными со временем, мы достигаем совершенно невероятных результатов. – В энтузиазме этого человека было нечто леденящее кровь и пугающее. – Мы можем сломить любое человеческое существо, живущее на этой земле. Причем на человеке не останется ни единого шрама. За исключением неизлечимо больных психически, которые и так уже сломаны. Других исключений нет. Ваш тип англичанина, знакомый нам по описаниям произведений художественной литературы, с презрительно поджатой верхней губой, уверен, тоже сломается, как и все остальные. Усилия американцев в подготовке своих военнослужащих к сопротивлению, тому, что ваш западный мир так грубо называет промыванием мозгов, а мы давайте назовем это точнее – реинтеграцией личности, являются такими же напрасными, как и безнадежными. Мы сломали кардинала Миндценти за восемьдесят четыре часа. Мы можем сломать кого угодно... – Он прервал свою речь, когда трое в белых халатах с флягой, чашками и небольшим металлическим ящиком вошли в кабинет. Он подождал, пока они нальют в две чашки жидкость, которая была похожа на кофе. – Это мои помощники, джентльмены. Извините за белые халаты. Этот грубый психологический атрибут мы находим эффективным в работе с большинством наших... э... пациентов. Кофе, джентльмены, выпейте его.

– Черт меня побери, если я это сделаю! – сказал спокойно Рейнольдс.

– Если вы этого не сделаете, то вам придется пройти через унизительную процедуру вставленных в нос трубок для насильственного питания, – устало пояснил начальник тюрьмы. – Не будьте ребенком.

Рейнольдс выпил. То же сделал Янчи. Кофе был такого же вкуса, как и любой другой. Может быть, только крепче и горче.

– Настоящий кофе, – улыбнулся начальник тюрьмы, – но в нем также содержится химическое вещество, обычно известное под названием актедрон. Не обманывайтесь относительно его действия, джентльмены. В первые минуты вы почувствуете необыкновенный прилив сил, будто вы стали решительнее и смелее, настроены на сопротивление. Но дальше наступи; сильная головная боль, головокружение, тошнота, невозможность расслабиться и состояние умственного смятения. Дозу, конечно, мы повторим. – Он посмотрел на помощника со шприцем в руках, кивнул ему и продолжил объяснение. – В шприце мескалин. От него наступает состояние, очень похожее на шизофрению. Вещество это, я полагаю, становится все популярнее среди писателей и художников западного мира. Для их собственной пользы, надеюсь, они не будут его принимать вместе с актедроном.

Рейнольдс уставился на него и усилием воли заставил себя не вздрогнуть. Было нечто зловещее, нечто ненормальное и бесчеловечное в этом спокойном, объясняющем с мягкостью, свойственной профессорской беседе, начальнике тюрьмы. Последнее делало его объяснения еще зловещее и бесчеловечнее, не оттого, что он вел разговор в намеренно-подобном духе, а потому, что в словах звучало ледяное монументальное безразличие к собеседнику. В его глазах чувствовался напор человека, который ни перед чем не остановится, занимаясь исследованиями, которым он посвятил свою жизнь. Для других соображений у него никакого иного объяснения гуманного характера не находилось...

Начальник тюрьмы снова заговорил:

– Позднее я введу вам новое вещество. Собственного изобретения. Я открыл его совсем недавно и еще не дал ему названия. Может быть, я назову его шархазазин, джентльмены. Или это будет слишком причудливо?.. Могу вас уверить, что если бы оно было у нас несколько лет назад, то наш добрый кардинал Миндценти не продержался бы и суток. А это гораздо меньше того, что он на самом деле выдержал. Сочетание действий всех трех веществ, после двух доз каждого, доведет вас до состояния полного умственного истощения и коллапса. После этого правда неизбежно выйдет наружу оттого, что мы добавим нечто, что для вас и будет истиной.

– Вы нам рассказываете все это... – медленно произнес Янчи.

– Почему бы нет? Предупрежденный в данном случае не становится вооруженным. Процесс необратим. – Спокойная уверенность слов начальника тюрьмы не оставляла ни малейшего сомнения в его словах. Он жестом отправил помощников в белых халатах и нажал кнопку на столе. – Давайте, джентльмены. Настало время показать вам наши апартаменты.

Почти тотчас охранники появились в кабинете, отстегнули руки и ноги от ручек и ножек стульев, подняли их одним быстрым рывком, точным и тренированным, исключающим любую мысль о побеге, не говоря уже о самой возможности побега. Когда Янчи и Рейнольдс оказались на ногах, начальник тюрьмы первым вышел из кабинета. Два охранника шли по сторонам, а третий с пистолетом наготове замыкал шествие каждого из них. Предосторожности были абсолютными.

Начальник тюрьмы, возглавляя процессию, провел их через утоптанный снег двора, сквозь охраняемый вход внутрь здания с массивными стенами и забранными решетками окнами, провел по узкому, тускло освещенному коридору. В середине коридора имелась лестница из нескольких каменных ступеней, ведущих в мрачный подвал. Он остановился у ступеней, жестом подозвал одного из охранников и повернулся к пленникам.

– Последняя мысль, джентльмены, и последний свой облик, который вы унесете с собой в эти находящиеся внизу норы, где вам предстоит провести последние несколько часов на земле, вы еще будете помнить себя теми людьми, которыми вы сейчас являетесь. – Ключ щелкнул в замке, начальник тюрьмы толкнул ногой дверь и открыл ее. – Только после вас, джентльмены.

Ограниченные в движении цепями на руках и ногах, Рейнольдс и Янчи проковыляли в камеру, не упав с лестницы только потому, что держались за металлические перила. На койке лежал человек. Рейнольдс не удивился, увидев его: именно этого человека он и предполагал увидеть за дверью, когда начальник тюрьмы остановился у камеры. Это был доктор Дженнингс, изможденный и очень постаревший за эти три дня, когда Рейнольдс впервые увидел его. Он спал на грязном матраце, но тут же проснулся. Рейнольдс не мог сдержать внезапного чувства удовлетворения от вида старика, не потерявшего своей непримиримости. Этот огонь непримиримости загорелся в стариковских выцветших глазах, когда он встал с постели.

– Ну что, черт побери, означает это новое вторжение? – спросил он по-английски. Однако Рейнольдс заметил, что начальник тюрьмы понимает профессора. – Разве вы, чертовы бандиты, не поиздевались надо мной на этом уик-энде, чтобы... – Он умолк, разглядев Рейнольдса, и уставился на него. – Итак, эти чудовища поймали вас тоже?

– А как же иначе, – сказал начальник тюрьмы на безупречном английском и повернулся к Рейнольдсу: – Ведь вы преодолели весь этот трудный путь из Англии, чтобы повидать профессора. Вы его повидали. И можете сказать: «До свидания». Он скоро уезжает. Если быть точным, сегодня через три часа профессор отправляется в Россию. – Потом опять обернулся к Дженнингсу: – Дорожные условия в высшей степени скверные. Мы организовали специальный вагон, который прицепят к поезду. Вы убедитесь, что он достаточно комфортабельный. Поезд пойдет в Пекс.

– Пекс? – удивился Дженнингс. – Где, черт побери, находится этот Пекс?

– В ста километрах к югу отсюда, мой дорогой Дженнингс. Будапештский аэропорт временно закрыт из-за обильного снегопада и обледенения. Но по последним сведениям аэропорт в Пексе все еще открыт и действует. Там вас будет ожидать специальный самолет и... э... еще нескольких особых персон.

Дженнингс никак не отреагировал на слова начальника тюрьмы, а повернулся и посмотрел на Рейнольдса.

– Насколько я понимаю, мой сын Брайан прибыл в Англию?

Рейнольдс молча кивнул.

– А я все еще здесь?.. А?.. Вы проделали замечательную работу. Просто замечательную. Что, черт побери, теперь может произойти, одному Богу известно.

– Не знаю, как выразить свои сожаления, сэр. – Рейнольдс поколебался и решительно продолжил: – Есть еще одна вещь, которую вам следует знать. Я не уполномочен вам этого говорить, но к черту все полномочия. Операция вашей жены прошла на сто процентов успешно. И ее выздоровление уже почти закончилось...

– Что?!. Что вы говорите?!. – Дженнингс схватил Рейнольдса за лацканы кителя, и – хотя был на сорок фунтов легче молодого человека – стал трясти его. – Вы лжете! Я знаю, что вы лжете... Хирург сказал...

– Хирург говорил то, что мы посоветовали ему говорить, – резко оборвал его Рейнольдс. – Знаю, что это непростительно. Но было необходимо действовать – доставить вас домой. Все возможные рычаги должны были быть пущены в ход. Но теперь это ни черта не значит, поэтому вы вправе об этом знать.

– Боже мой!.. Боже мой!..

Рейнольдс ожидал совсем другой реакции от человека с репутацией профессора – ну, гнева и бешенства оттого, что его так долго и жестоко обманывали. А вместо этого Дженнингс рухнул на кровать, словно его ноги не могли держать тело, и сквозь слезы счастья моргал глазами.

– Это замечательно, просто не могу сказать вам, как это замечательно... Всего несколько часов назад я знал, что никогда не буду снова счастлив.

– В высшей степени интересно. Все в высшей степени интересно, – пробормотал начальник тюрьмы. – И подумать только, что Запад имеет наглость обвинять нас в бесчеловечности.

– Действительно, действительно, – подтвердил Янчи. – Но, по крайней мере, Запад не накачивает свои жертвы актедроном и мескалином.

– Что? Что такое? Кого накачивают?.. – Дженнингс поднял глаза.

– Нас, – воскликнул Янчи. – Нас осудят и расстреляют утром. Но сначала к нам применят то, что служит современной заменой прежнего колесования или дыбы...

Дженнингс с недоверием уставился на Янчи и Рейнольдса, и в глазах его мелькнул ужас. Он поднялся, посмотрел на начальника тюрьмы.

– Это правда? Я имею в виду слова этого человека...

Начальник тюрьмы пожал плечами.

– Конечно, он преувеличивает, но...

– Итак, это правда! – спокойно констатировал Дженнингс. – Мистер Рейнольдс, очень хорошо, что вы сказали мне о моей жене. Использование этого рычага теперь станет совершенно бесполезным. Но, увы, сейчас все слишком поздно. Мне это видно. Теперь мне яснее стали многие другие вещи, даже те, какие я больше никогда не увижу.

– Ваша жена... – слова Янчи были скорее утверждением, чем вопросом.

– Моя жена, – кивнул Дженнингс, – и мой мальчик.

– Вы увидите их снова, – спокойно сказал Янчи, и с такой уверенной определенностью, с такой непоколебимой убежденностью, что все с удивлением посмотрели на него, заподозрив, что он знает нечто такое, чего они не знают. Или он сошел с ума. – Я обещаю вам доктор Дженнингс.

Старик уставился на него, но надежда медленно исчезла из его взора.

– Вы добры, мой друг. Религиозная убежденность является...

– На этом свете, – прервал он Янчи. – И скоро.

– Уведите его, – резко приказал начальник тюрьмы. – Он уже сходит с ума.

* * *

Майкл Рейнольдс терял разум медленно, но неумолимо, самое страшное заключалось в том, что он понимал, что теряет разум. Но после последней насильственной инъекции, сразу после того, как их руки и ноги пристегнули к стульям в подвале, в подземной камере, ничего нельзя было поделать с наступавшим безумием, и чем больше он боролся с этим, чем больше напрягал всю свою волю, пытался не обращать внимания на боль и мучительные стрессы, поражающие разум, тем яснее он ощущал симптомы безумия, тем глубже его дьявольские когти впивались в мозг – химические когти, разрывающие разум на части.

Он был пристегнут к стулу с высокой спинкой по рукам и ногам тонкими ремнями, а также ремнем через талию и отдал бы все на свете, чтобы с блаженством сбросить эти путы, повалиться на пол, или прижаться к стене, или же биться в конвульсиях – и все это в отчаянной попытке ослабить страшный зуд и страшное напряжение дергающегося тела. Это напоминало старинную китайскую пытку, когда щекочут подошвы ног, но по эффективности воздействия она была сильнее в сотни раз. Только его щекотали не заурядными перышками, а бесчисленными инъекциями, нанося уколы шприцами, вводя в тело актедрон, невообразимо возбуждавший нервы.

Одна за одной набегали на него волны тошноты. Создавалось ощущение, что изнутри весь он наполнен комариной тучей, звенящей, бьющейся. Он задыхался, часто глотая пересохшим горлом воздух, и никак не мог надышаться. Судорожно глотая воздух, он все же чувствовал на миг подобие облегчения, но эти мгновения не просветляли голову. Его мозг был окутан мрачной тучей безумия. Он не мог ни о чем думать, и это было хуже всего. Мысли все более теряли контакт с реальностью. Его отчаянные попытки сохранить ясность мысли тонули в последовательных дозах актедрона и мескалина. Не покидало чувство, что затылок сжат тисками. Вылезшие из орбит глаза, казалось, вот-вот лопнут. Он начинал слышать какие-то зовущие издалека голоса. Бессильные попытки удержать последние проблески уплывающего сознания не давали результата. Темная пелена безумия полностью охватила его своими удушающими объятиями, что он и отметил, теряя сознание.

Однако и тогда он продолжал слышать голоса, долетающие к нему в черные глубины. Даже не голоса, а просто одинокий голос, кричащий в нем с такой силой, что прорывал пелену безумия. Отчаянно, вызывающе настойчиво, так, что не оставалось никакой возможности скрыться от него. Снова и снова проникал этот голос, казалось звучащий все громче и настырнее с каждой минутой, проникая во тьму сознания Рейнольдса. На миг у него мелькал проблеск здравого смысла, помогавшего узнать этот голос. Рейнольдс хорошо его знал, но раньше этот голос никогда так не звучал. Ему смутно удалось осознать, что это был голос Янчи, настойчиво кричащий ему.

– Подними голову! Ради Бога, подними голову! Подними!.. Подними!.. – настойчиво требовал он.

Медленно, тяжело, словно поднимая огромный вес дюйм за дюймом, не открывая глаз, Рейнольдс поднял голову. Он неожиданно почувствовал, как уперся затылком в спинку стула, и не сразу, судорожно хватая ртом воздух, словно бегун в марафоне, попытался открыть глаза. Но тут голова опять стала клониться на грудь.

– Держи голову! Говорю тебе! Держи голову, – со стальными нотками командирского приказа настойчиво кричал Янчи.

Внезапно Рейнольдс четко и безошибочно понял, что Янчи словно подменяет угасающую его волю своей, той самой фантастической волей, которая помогла Янчи спастись в Колымских горах, остаться живым в сибирских пустынях, где температура никогда не поднималась выше нулевой отметки, в тех сибирских пустынях, которые еще до сих пор не занесены на карты.

– Держи голову! Кому говорю! Так... Лучше. Теперь открой глаза. Посмотри на меня.

Рейнольдс открыл глаза и взглянул на Янчи. Казалось, веки налились свинцовой тяжестью. Из последних сил он поднял веки, стараясь проникнуть взглядом сквозь мрак в подвале. Вначале он не увидел ничего и даже подумал, что ослеп. Но тут на лицо полилась жидкость. Он вспомнил, что каменный пол был на шесть дюймов покрыт водой, просачивающейся из паровых труб. Парившая влажная жара оказалась хуже любой турецкой бани, в каких он когда-то бывал. Это тоже входило в способ обращения с ними.

Он смотрел на Янчи, словно сквозь запотевшее и замороженное стекло. Тот находился в восьми футах от Рейнольдса, привязанный к точно такому же стулу. Он видел седую, качающуюся из стороны в сторону голову, крепко сжатые ходящие желваки челюстей, сжимающиеся и разжимающиеся связанные кисти рук – так Янчи хоть в какой мере пытался ослабить внутреннее нервное напряжение, вызванное инъекциями.

– Не позволяй своей голове опускаться, Майкл, – настойчиво говорил он, называя Рейнольдса по имени точно так, как это делала его дочь, хотя и у него самого состояние было ужасным. – И, ради Бога, держи открытыми глаза. Не позволяй себе терять самоконтроль. При любых обстоятельствах не теряй контроля над собой. Существует некая высшая точка действия этих чертовых химических препаратов, если преодолеть эту точку, то... Не позволяй терять контроль над собой! – внезапно закричал он.

Рейнольдс опять открыл глаза, но теперь с немного меньшим усилием.

– Вот так. Вот так. – Голос Янчи стал звучать отчетливее. – Минуту назад я почувствовал то же самое. Если вы потеряете над собой контроль, уступите воздействию этих химических препаратов, то не сможете восстановиться. Держись, мальчик. Держись. Я чувствую, действие препаратов слабеет.

И Рейнольдс тоже почувствовал, как воздействие препаратов ослабло. Ему все еще неистово хотелось вырваться из пут, обрести свободу, расслабить и напрячь каждый мускул, но в голове стало проясняться, боль отступала от глаз. Янчи непрестанно подбадривал его, говорил что-то, отвлекая от боли. Постепенно все его тело стало успокаиваться. Его даже пробрал с головы до ног озноб в этой влажной тропической жаре подвала, который он никак не мог унять. Внезапно озноб исчез и его прошиб пот. Он стал терять сознание. Влажная жара текла от паровых труб, заставляя напрягать все силы в непонятном оцепенении, но мозг теперь контролировал тело. Внезапно дверь отворилась, и охранники в резиновых сапогах, расплескивая воду, прошли по подвалу, в считанные секунды освободили их от пут и потащили через открытую дверь на холодный ледяной воздух. Рейнольдс впервые познал тогда, что означает для умирающего от жажды в пустыне вкус воды.

Рейнольдс видел, как идущий впереди Янчи отталкивает руки охранников, пытавшихся с двух сторон поддержать старика. Он сделал то же самое, хотя чувствовал себя таким слабым, словно после длительного приступа лихорадки. Он зашатался, едва не упал, но сбросил поддерживающие его руки. Рейнольдс выпрямился и заставил себя последовать за Янчи на снег и сильный холод двора, напрягшись и высоко держа голову.

Их ожидал начальник тюрьмы. Когда он увидел, как твердо идут заключенные, то с недоверием прищурил глаза. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы справиться с собственной растерянностью, и готовые сорваться с губ слова так и не прозвучали. Он быстро взял себя в руки, и привычная маска профессора утвердилась на его лице.

– Откровенно, джентльмены, если бы один из моих коллег-медиков написал мне доклад о подобном воздействии на вас препаратов, то я назвал бы его лжецом. Я не поверил бы ему... Исключительный клинический случай... Как вы себя чувствуете?..

– Холодно. Ноги мерзнут. Возможно, вы не заметили, но у нас насквозь промокли ноги. Два последних часа мы просидели по щиколотку в воде. – Говоря это, Рейнольдс небрежно прислонился к стене не для бравады, а чтобы поддержать себя, иначе он мог бы просто рухнуть на снег. Но еще большую поддержку он нашел в одобрительном блеске глаз Янчи.

– Всему свое время. Периодическое изменение температурь! является... э... частью лечения. Поздравляю вас, джентльмены. Ваш случай обещает быть необычайно интересным. – Он повернулся к одному из охранников: – Поставьте в подвал часы так, чтобы оба могли их видеть. Следующая инъекция актедрона будет... Позвольте посмотреть... Сейчас полдень... Будет ровно в четырнадцать часов. Мы не должны их держать в ненужном... в подвешенном состоянии.

Через десять минут, задыхаясь от удушающей подвальной жары, резко подчеркнутой нулевой наружной температурой двора, Рейнольдс взглянул на тикающие часы и перевел взгляд на Янчи.

– Он не упускает самые мельчайшие детали пыток. Не правда ли?

– Он бы искренне ужаснулся, если бы услышал, что вы упомянули слово «пытка», – задумчиво сказал Янчи. – Самого себя начальник тюрьмы считает обыкновенным, проводящим эксперименты ученым. Он всего-навсего стремится получить максимальный эффект от результатов своих опытов. Я бы сказал, он сумасшедший, как безумно слепыми и сумасшедшими бывают все фанатики. Он бы искренне возмутился, услышав и это.

– Сумасшедший?.. – выругался Рейнольдс. – Он просто бездушное чудовище. Скажите мне, Янчи, и это тот тип человека, которого вы называете своим братом? Вы все еще верите в единство человечества?

– Бездушное чудовище?.. – пробормотал Янчи. – Очень хорошо. Ладно, давайте это признаем. Но в то же время не будем забывать, что бесчеловечность не знает границ во времени и пространстве. Это, знаете ли, не является исключительным качеством русских. Бог знает, сколько тысяч венгров были замучены их братьями-венграми до смерти, которую они приняли как освобождение. Чешское ССБ, их секретная полиция, не уступает НКВД. И польская УБ, состоящая почти полностью из поляков, ответственна за еще большие зверства, чем те, которые могли когда-либо присниться русским.

– Даже хуже, чем в Виннице?..

Янчи долго и задумчиво глядел на него, а потом поднял ладонь ко лбу, возможно стараясь вытереть выступивший пот.

– Винница... – Он опустил руку и невидяще уставился во мрак дальнего угла. – Почему вы спрашиваете о Виннице, мой мальчик?..

– Не знаю. Кажется, о ней упоминала Юлия. Наверное, мне об этом не следовало спрашивать. Извините, Янчи, забудьте об этом...

– Нет необходимости извиняться. Я никогда этого не забуду... – Он надолго замолчал, а потом медленно, словно вспоминая, продолжил: – Я никогда этого не смогу забыть. В 43-м я был с немцами, когда мы раскопали окруженный высоким забором сад рядом со зданием управления НКВД и обнаружили десять тысяч трупов в братской могиле, устроенной в этом саду. Мы нашли там мою мать, мою сестру, мою дочь, старшую сестру Юлии, и моего единственного сына. Сына и дочь погребли заживо... Рассказывать об этом трудно...

В темном, горячем, как печка, подвале, находящемся глубоко под замерзшей землей Шархазы, настали минуты для Рейнольдса, когда он как-то сразу забыл об окружающей действительности. Он думал не о своих страшных испытаниях. Он забыл о назойливо преследующей его мысли о международном скандале, который вызовет его судебный процесс. Он забыл о стремящемся уничтожить их человеке. Он даже не слышал тиканья часов. Он размышлял о спокойно сидящем напротив человеке, об ужасной простоте его рассказа, о том сминающем все шоке, какой должен был обрушиться после такого чудовищного открытия.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17