Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Торжество метафизики

ModernLib.Net / Современная проза / Лимонов Эдуард / Торжество метафизики - Чтение (стр. 6)
Автор: Лимонов Эдуард
Жанр: Современная проза

 

 


Когда тяжелая тюремная машина, наконец, повернулась и деньги, остававшиеся у меня на счету в Саратовском централе, все-таки пришли сюда за Волгу, а случилось это через месяц, я пошел в магазин. Туда нужно заранее записываться за неделю. И только тем, у кого есть деньги на счету. Да еще приводят строем. Да еще все стоят и ждут, когда приведут продавщицу. А когда ее ведут, эту бесформенную пожилую тетку, всех издевательски поворачивают «Кругом!» Чтобы, значит, не смотрели. Однако, когда ты стоишь в очереди уже в самом помещении, то все там так устроено, что через большое без стекла окно ты потом эту тетку во всех подробностях целый битый час лицезреешь. Да и, по правде говоря, ничего, кроме отвращения (ну, ладно, безразличия!), это большое животастое старое животное не вызывает.

Я хотел купить на все деньги. Но Карлаш практично не разрешил мне этого делать, заявив, что деньги могут мне понадобиться на оформление паспорта, на… да мало ли на что могут понадобиться деньги в неволе. Мы купили чуть ли не сорок пачек «Примы» и десяток пачек «Петра I», чаю купили «Майского» четыре пачки по 250 граммов, ватрушек свежих двенадцать штук, конвертов.

Все это богатство быстро, впрочем, растаяло в океане мелких заемов, отдач, подарков нужным нам людям, так что через дней десять Юрка и Мишка ограничивали себя в сигаретах, занимали у Галецкого и Али-Паши. В отряде нашем где-то десяток человек получают дачки более или менее постоянно. Многие осужденные, особенно с большими сроками, не получают вовсе ничего, поскольку родственники от них давно отвернулись. Иногда лишь вдруг приезжают на свиданку и тогда кормят, и человек появляется после свидания довольный и с пакетом. Но на такой большой коллектив, конечно, всегда недостаточно. Потому мы живем тут с лицами усталых легионеров, и щеки у нас ввалились, и мы постные такие, костлявые.

А Луна приходит иногда, вызывает меня, и мы с ним гуляем, нарушая правила. Карлаш и Ярош иронически улыбаются, они не понимают, о чем можно говорить так долго с рабочим шнырем, у которого руки похожи на изрубленные лапы зверя.

– Опять с народом общался, Эдуард, – подкалывает меня Мишка.

Ну а что, мы что, не одним воздухом дышим, не в одной стране живем?

XVIII

В колонии все натянуто, напряжено, все готово взорваться насилием каждое мгновение. Каждое мгновение тебя могут вызвать с вещами, вырвать из той хрупкой паутины – сети связей, которые ты с трудом наладил. Сорвать с твоей шконки (моя у стены внизу – редкое удовольствие), где ты видишь свои сны, от Юрки Карлаша, с которым иногда можно погулять перед отбоем, вначале он покурит в месте, отведенном для курения, а потом вы погуляете, беседуя, от Васи Оглы, он подтанцовывает перед тобой маленькими лаковыми туфлями – нервный цыган, от Али-Паши – большого слона и всех этих постных монашеских физиономий. Которые не опасны для тебя, и ты об этом знаешь. А некоторые даже дружественны к тебе. Может, в этом и заключается загадка чувства печали, которую испытываешь при разлуке. Ты покидаешь окружение знакомых тебе людей и вещей, а что-то будет впереди! Может, там затаились только недружелюбные.

В начале июня меня вызвали, не сказав зачем, и я, идя вместе с бригадиром, пацаном Солдатовым, в административный корпус, ожидал худшего. Может, в карцер, всегда найдется за что; может… дальше карцера, впрочем, я не мог сместиться. Ведь если бы на этап или в другой отряд, меня бы выкликнули с вещами и не предупредили бы совсем. Впрочем, все быстро разрешилось, у поста номер один на плацу стояли осужденные. Человек 15–20. Меня поставили в соответствии с первой буквой моей фамилии после зэков на «Р». И нас стали выводить мелкими группами и уводить в административное здание. А из здания выводили тех, кто «отстрелялся». Те, кто отстрелялся, и сообщили нам, что заседает комиссия по УДО. И тут я вспомнил, что мой адвокат подавал бумагу, чтобы меня рассмотрели по поводу возможности условно-досрочного освобождения. И что мне уже отказали в УДО. Об этом мне сообщил еще во время моего краткого пребывания в 16-м отряде отрядник 16-го капитан Жук. Мы стояли тогда на холодном ветру на утренней поверке, и Жук объявил: «Савенко! Отказ в условно-досрочном освобождении». Я не очень огорчился, потому что по неписаным правилам (как я потом узнал от самого Хозяина 13-й колонии, это требование незаконно) следует пробыть в колонии не менее шести месяцев, чтобы получить характеристику от администрации колонии, а без характеристики УДО невозможно. Я понял, что они ошиблись, вызвав меня. И уже знал, что бесполезно обращаться сейчас к ним, чтобы меня отвели обратно. Нужно покориться своей участи.

И я привычно впал в экстатический транс. То есть я отдался иссиня-яркому небу, солнцу, зелени деревьев. Над плацем дул ветерок. Я как мог выше приподнял козырек своего кепи и подставил лицо солнцу. И сузил глаза. Я так стоял, счастливый монах, общающийся с Солнцем и через Солнце с Творцом всего живого. Я оцепенел от Счастья, и только на оболочке моих глазных яблок (колотых и битых еще в 1996 году) двигались дубаки, козлы с бумагами пересекали мои глаза, прошла медсестра, толстая и старая, в сопровождении двух солдат с дубинками. Скользили они, как тени по воде, а моим глазам было все равно. Сияющее древнее небо и я. Зэки в это время перешептывались, переваливались, топтались нетерпеливо.

Когда настал черед букв «П», «Р» и «С», пошел и я мимо поста №1 в здание администрации. Впрочем, еще в состоянии нирваны. Множество кепи лежало на лестничной площадке второго этажа, их оставили осужденные, перед тем как углубиться в кишку административного коридора. Там был в конце тупик, в той комнате принимал меня однажды оперативник Алексеев. Сейчас мы прошли к двери другой комнаты. Там еще стояли несколько осужденных с фамилиями, начинающимися на предыдущие буквы. Мы построились вслед за ними в порядке живой очереди. И повернулись лицами в коридор. Ко мне подошел диктор радиорубки колонии дядя Толя Фефелов и завел со мной беседу. Точнее, он продолжил беседу, которую пытался начать со мной на плацу. Там я лишь промычал что-то ему в ответ и ушел головой вперед вверх, в нирвану. В коридоре он настиг меня. Но даже в коридоре я сумел не разговаривать с ним. Два года тюрьмы и колония научили меня навыкам ухода в метафизический мир. Потому я кивал дяде Толе, дружелюбно улыбался ему, а сам стоял там под тусклыми лампочками, как под солнцем, и ой как мне было хорошо и спокойно!

Когда вышел изможденный монах, брат мой осужденный, последний в очереди монахов передо мной, вышел грустный, я постучал в дверь.

– Разрешите? Осужденный Савенко, приговорен по статье 222-й, часть 3 к четырем годам лишения свободы, начало срока 7 апреля 2001-го, конец срока… – Только тут я осмотрелся и увидел, что в комнате полным-полно офицеров.

– Достаточно, – сказал Хозяин, сидевший во главе стола. – Что там у нас с Савенко? – спросил Хозяин, обращаясь к группе офицеров, сидевших вдоль комнаты справа от меня.

– Так как Савенко не отбыл еще положенных шести месяцев в колонии, – начал, подымаясь, тощий капитан Жук.

– Он что, еще у вас в шестнадцатом, ведь он в тринадцатом, – перебил его Хозяин. – Садитесь, капитан… – Капитан сел.

– Вы признали себя виновным, Савенко? – обратился Хозяин ко мне.

– Я не оспаривал приговор, – сказал я и прибавил: – Гражданин начальник. – И замолчал.

– Вы должны обдумать ответ на этот вопрос. На суде вы не признали себя виновным. Верно и то, что вы не обжаловали приговор. Но на комиссии прокурор обязательно спросит, признаете ли вы себя виновным. Найдите ответ. – И, обращаясь к офицерам, безапелляционным тоном Хозяин сказал неожиданное: – Решение по условно-досрочному освобождению Савенко откладывается и переносится на следующее заседание. Можете идти, – сказал мне Хозяин.

Только тут я вышел из своей нирваны и, закрывая за собой дверь, подумал, что Приставкин, по-видимому, сдерживает свое обещание. Работает над моим условно-досрочным. Или Господь Бог работает в паре с моим адвокатом Беляком.

На лестничной площадке оставалось одно-единственное кепи. Это было не мое кепи. Оно было старее моего. Но я взял его и вышел. У поста номер один я встал по стойке смирно, так как там уже стояли, ожидая своей участи, несколько осужденных. У магазина, справа от поста номер один, стояли осужденные, приведенные сюда для shopping, то есть для приобретения сигарет, чая, булочек или мгновенных макарон. Они молчали.

Небо было все таким же сияющим, жарким, бездонным, и с Востока и Юга, с родины Будды, шли приятные, четкие, как бусины, облака. Мимо прошел майор Алексеев и накричал на нас: «Что вы стоите тут, как дурные столбы? Почему не идете на ОД? А ну, пошли, шагом марш!» Мы и пошли за ним, потому что ОД, штаб оперативных дежурных, помещался в здании о двух этажах в ста метрах от нас. Принципиально было, а на самом деле безразлично, где ждать нам наших бригадиров или завхозов, чтобы забрали нас в отряды. Что у поста №1, что у ОД. Но Алексеев был не в духе.

Передвинутый, я опять окунулся в мою личную нирвану. Никаких эмоций, бездонное небо, солнце, нагревающее плечи, сжигающее уши и, если приподнять голову, надбровные дуги. Никаких желаний. Скулы и лицо постно обтягивает кожа. Жиров в рационе практически нет, и потому мы выглядим более постными, чем самые голодные монахи. Ну да, порой наш суп покрыт пленкой подозрительной и маслянистой, но это ОНО не усваивается никак организмом. Это заходит в полость рта и выбрасывается через задницу. Только и всего. От скудного рациона в колонии я сделался в несколько раз святее, чем был в тюрьме. Я скоро начну левитировать, то есть подниматься над серым асфальтом колонии. И буду висеть над ним. Еще в тюрьме мертвые стали мне ближе живых. Тогда я уже написал «Священные монстры». А в колонии я уже достиг умения когда угодно выходить из ситуации и входить в метафизический мир: летать беспрепятственно по Истории, проноситься над шершавыми боками ледяных железных и каменных планет или мог ползти тараканом по влажной плоти девочки с портрета. Колония! Наши офицеры! Наши козлы! Да что они могут такому сделать, как я, если я достиг этой безболезненной легкой святости. Какой там Приставкин, я дошел до того, что у меня появилась надежда выйти по УДО, Хозяин ведь зря не стал бы меня готовить, а мне все равно! Этого я от себя ожидал. Я так и думал, что доиграюсь с огнем, дойду однажды до того, что воспарю над вертухаями, дубаками, супами и кашами и что неволя, что воля будут мне единым временем.

Меня забрал Евстафьев, идущий к нам в 13-й отряд. Капитан сказал мне, что у него были на меня большие виды, что мои предложения (я по его просьбе сочинил две страницы предложений, среди прочего я предлагал читать заключенным лекции по пониманию истории и поведению человека в обществе) кажутся ему интересными. Но, кажется, так он понял сегодня по поведению Хозяина, меня придется проводить по УДО. Капитан вздохнул, может быть, ему хотелось меня помучить. Чуть позже он наказал Юрку Карлаша неделей строевых занятий на плацу только за то, что Юрка завел журнал не того вида, который он, наш психиатр, велел изготовить. Скажу, что Евстафьев, этот бэби-фэйс, распорядился приклеить к журналу большой конверт, где должны были располагаться психологические карточки заключенных, ну, там, сангвиник зэк или холерик, болел ли по психической части. Много всего на самом деле, психанкета из двадцати восьми вопросов… В наказание Юрка должен был после ужина и до отбоя несколько часов топать с другими наказанными по плацу. Он приходил изнуренный и усталый. Хромого, его бэби-фэйс наказал чрезмерно. У Юрки вообще нет недостатков. За что такого?

Если б Евстафьев наказал бы меня, он бы не мог меня наказать. Так как я достаточно снабжен уменьями, чтобы превратить наказание в удовольствие. Во время марша строевым я взвинчиваюсь, сатанею от удовольствия, топаю с наслаждением, вхожу в непонятный мне самому галлюцинаторный азарт и готов идти хоть до Берлина. Конечно, я могу устать, как и все, но тогда я упаду. И упасть после такого напряжения, я знаю, будет также огромным удовольствием. Такой, как я, наверное (это предстоит еще выяснить опытным путем), может получить наслаждение и от смерти. Во всяком случае, я точно сорвался с цепи, сорвался, и что со мной сделаешь. Меня не вернуть к обычным эмоциям человека.

– Ну как, – спросил меня Юрка вечером, – зачем вызывали?

– Сообщили, что перенесли решение по УДО, отложили до следующего раза, когда соберется комиссия.

– Ну, – оживился Юрка. – Такого не бывает!

– Сам Хозяин сказал.

– Точно домой скоро пойдешь, – заявил Юрка.

Я не решился сообщить ему, что мне и здесь хорошо. Это звучало бы кощунственно. Ему было бы обидно. И он мне не поверил бы.

Я не решился сказать ему, что между аквариумами с рыбками и портретом девочки на стене я чувствую себя более святым, и загадочным, и чистым, чем буду чувствовать на воле, где все вульгарно и нет нужных градусов святости и монашества. Я не решился сказать ему, что страдание очищает, а те условия, в которых мы живем, может быть, наилучшие для существования духа. Я не сказал ему, что здесь полное торжество метафизики достигнуто. Правда, оно никому из нашего отряда не нужно. Да и из всей колонии №13. Только мне оно нужно, это торжество метафизики.

XIX

Во времена первых апостолов был такой Симон Маг или, как его в русской транскрипции называют, Симон Волхв. Маг звучит более мощно, русское Волхв отдает неким сладким либерализмом. В таком слове не должно быть гласных. Симон был родом из Самарии, из местечка Гиттон. Деяния апостолов повествуют, что «Симон приводил самарян в изумление своими волхованиями», «выдавал себя за кого-то великого». О нем говорили: «Сей есть великая сила Божия». Симон крестился, впрочем, как повествуют Деяния, христианином он не стал, но оказался «исполненным горькой желчью в узах неправды». Симон возил с собой некую Елену, выдаваемую им за «Мысль Божию», и симониане, его последователи, чтили их как Зевса и Афину. Первоначалом всего – духовного, душевного, материального – Симон Маг считал Первоогонь. Первоначало раскрывается, но и в раскрытости своей оно есть и раскрытость, и невыразимое единство, или Молчание.

Остановлюсь, чтобы заявить, что даже уже эти первые сведения об учении Симона Мага, а они сообщены нам неким Ипполитом, якобы жившим во II веке нашей эры, уже впечатляют. А чтоб еще больше прислушался ты, читатель, к учению Симона, вот тебе несколько биографических приманок. Симон Магус был соперником Христа, первым в истории христианства Ересиархом, то есть вождем ереси. Еще известно о нем, что он демонстрировал чудеса не хуже качеством, чем Иисус. Он, например, при стечении толп народа летал на закате дня над Иерусалимом. Сбил же его с небес молитвою апостол Петр, посетивший в это время Город. И сбил осторожно, сказав, пусть, мол, он не разобьется, но сломает ноги в трех местах. Что якобы и произошло. Представляете себе, медный закат над храмами Большого города, летящий человек, растрепанный и разгневанный Петр в каком-то древнем халате, борода, немытые волосы, и, как Икар, падает с небес темная фигурка человека. Симон Маг, очевидно, попортил немало крови христианству, потому что они постарались обезобразить память о нем, как могли. Якобы он попытался «дар Божий получить за деньги», купить, возможно, епископство. И потому грех этот, расширенный до пределов современной коррупции, называется доселе «симония». То есть, если, скажем, папа или архиепископ за взятку устроит священнику повышение по службе, то это и есть симония.

Однако они не смогли испоганить для меня имя соперника Христа. Я выудил Симона Мага впервые давно еще из стихотворения Апполинера, из книги переводов его стихов, опубликованной в России в 1966 году. Там есть строка: «Подражает он Симону Магу, что жил в Иудее». Точнее, конечно будет, «что жил в Самарии». С тех пор этот Симон, летавший на закате над Иерусалимом, не дает мне покоя. Сорок лет без малого. Стоя на поверках, я смотрю на закопченные корпуса промзоны, похожие на крепость крестоносцев, и воображаю себе, как я лечу над ними подобно Симону Магу. Мое влечение летать увеличилось с тех пор, как я нахожусь в колонии.

Дальнейшие же подробности учения симониан следующие: «Молчание, оно же невыразимое единство, раскрывается как самосознание, то есть как сознающий или мыслящий «Дух» либо «Ум» (nous, mens) и как «помышление» либо «помышляемое» (intellegentis), как сизигия, или чета, Ум-Помышление. Но Ум, или Дух, выражает или высказывает себя, и Помышляемое им получает определенность своего бытия в «понятии» или «имени»: рождается вторая чета Глас-Имя (phonema; phone – голос, звук слова). Высказывает же себя Ум как разумение, или рассуждение, или дискурсивное мышление, предмет и содержание которого – конкретная мысль. Третья чета Разум-Мысль завершает самораскрытие Молчания».

Тут следует напомнить, независимо от Симона Мага и его учения, что мысль есть важнейший феномен. Это ведь пятое измерение – большее, чем три пространственных плюс время. Мысль ведь самостоятельная область, и именно она есть доказательство существования метафизического, невидимого мира. Поняв это, о читатель, даже самый недалекий и неразвитый, ты убедишься, что и Симон не занимался пустяками и не чудачествовал и мой экстаз в колонии №13 есть нечто глубоко подлинное, не менее реальное, чем твоя жареная картошка у тебя на столе.

Далее Ипполит пересказывает учение симониан так: «Пребывая в небесной своей отчизне, Мысль познала творческий замысел своего Отца (Ума, или, вернее, Первоогня), ибо сама и была творческой мыслью. Но, непокорная, она восхотела творить сама, своими силами создать мир, средоточием которого, соответствующим Первоогню и Молчанию, должен стать человек. Этим она отъединилась, отпала от Отца. Она произвела архангелов и ангелов. Но они, унаследовав от нее, своей матери, ее непокорство, полонили ее и, вселив в материю, принудили ее к бесконечному ряду перевоплощений, которые пресекали ее обратный путь к Отцу. Мысль была когда-то женой Менелая Еленой, и ее же нашел сам Симон как другую Елену, священную блудницу (иеродулу) в Тире. Освобождение Мысли-Елены связано с освобождением мира, в котором законодательствуют и правят вдохновители пророков еврейских – ангелы. Но, враждуя друг с другом, ангелы являются виновниками всех бедствий мира: войн, убийств, насилий. Когда мера этого зла переполнилась, сошла на землю Великая сила Божия, или Седьмая Сила, и явилась людям как Дух среди язычников (греческая философия), как Сын (Иисус Христос) среди иудеев, как Отец в лице самого Симона, освободителя Елены и мира. (Дух у Симона Мага соответствует Разуму, Сын – Голосу или Слову, Отец – Уму, Седьмая Сила – Молчанию, Первоогню, Человеку.)».

Теперь понятно, почему Симона Мага его последователи обожествляли как Зевса, поскольку Зевс – Бог-Отец, а Елену его как Афину – богиню мудрости.

В моей поэме «Золотой Век», написанной в Москве в 1971 году, есть такие строки: «Мама, неужели ты не знаешь, кто она. Это же прекрасная Елена. Ты же ее прекрасно знаешь. Это она стояла на стенах Трои и одновременно была в Египте. Она обманула всех и теперь хочет обмануть меня. Она не ест борщ, мама. Она спала с Тезеем и Менелаем, с Парисом, Деифобом и опять с Менелаем. Кажется, еще и с Ахиллом. Она не ест борщ, она кушает, когда никто не видит, бабочек. В ней живет свежая кровь, она вечно что-то выдумывает для себя».

Елена моей поэмы – это именно та Елена, бывшая жена Менелая, подобранная Симоном Магом в городе Тире, где она занималась храмовой проституцией. И никакая другая. Я всегда был загадочный мальчик, не очень понятный мне самому. Откуда в моей поэме «Золотой Век» священный экстаз перед воплощением Вечной Елены в образе московской девочки – дочери полковника и профессора, изобретателя первых подслушек КГБ??? Героиня поэмы «Золотой Век» давно профанирована собой и миром, она лишь несвященная оболочка. Правда, среди итальянских камней у нее живет загадочная дочь-подросток, и я ее никогда не видел. А у меня связь с таинственным зеленым портретом девочки на стене комнаты политико-воспитательного отдела в отряде №13 колонии №13 в заволжских степях. Где сгустки метафизических событий, где вещи вокруг свежи, где все они впервые.

Проблема не в доказательствах существования метафизического мира, он есть, существует и не требует доказательств, но проблема во взаимодействии (связи) физического и метафизического миров. Влияние из ТАМ в ЗДЕСЬ. Для меня это влияние не секрет. Когда я был внимателен, в этих случаях я замечал его множество раз. Многие случаи влияния были рассказаны мной в моей книге «Анатомия Героя». Ну хотя бы вот случай, связанный с той же Еленой (женой Менелая и «Мыслью Божией» Симона Мага). Страницы 86–87: «В 1980 году, летом, я увидел, как во сне трескаются стены (рыжие, охровые) южного города, земля движется, вздымается, расступается, и в провалы падают десятками с криками люди. Я жил тогда в Париже, в первом своем парижском апартменте на улице Архивов. Разбудил меня от сна телефонный звонок. Звонила бывшая жена Елена из Неаполя. "Эд, у нас страшное землетрясение. Пять тысяч человек погибли. Стены…" "Стой, – сказал я, – сейчас я тебе расскажу, что у вас там происходит". И я пересказал ей свой сон. "Ты видел все это по телевизору?" – спросила она. "У меня нет телевизора", – сказал я».

Я действительно увидел все это вечером в квартире приятеля на телеэкране. Чего-либо суперстранного в этом нет. Дело в том, что в Париже еще весной у нас с Еленой начался новый роман, мы со счастливым удовольствием жили вместе, и, естественно, когда она уезжала, все мои энергетические и духовные волны были направлены на принятие сигналов оттуда, от нее, из Италии. А она как раз покинула Рим, была на юге Италии. Там еще множество примеров моих сношений с параллельным нефизическим миром в книге «Анатомия Героя». Но нет смысла цитировать эти случаи, ведь с тех пор появились новые. И много, и какие! В последние годы моя вера в то, что параллельно с видимым миром существует мир невидимый, лишь укрепилась, возросла, стала всеподавляющей верой. Да и как не верить! Ну как не верить в числа и знаки, если! В сентябре 2000 года, сидя в крошечной избушке горного Алтая, у границы с Казахстаном, в горах, я нашел изорванную дешевую брошюрку «Рыбы», где черным по белому прочитал, что самым трудным годом у родившихся в первую декаду рыб будет пятьдесят восьмой год жизни. Я читал с тревогой про пятьдесят восьмой, мне ведь уже было пятьдесят семь лет. Я помню эту тревогу, эту случайную замызганную брошюрку, блик осеннего солнца на ней. И когда 7 апреля 2001 года, в первые месяцы моего пятидесятивосьмилетия, меня арестовали на Алтае в той же избушке, целая рота эфэсбэшников арестовала, я тотчас вспомнил предсказание брошюрки. Пятьдесят восьмой год жизни я весь провел в тюрьме Лефортово…

Также достоин упоминания тот поразительный факт, что когда, наконец, 6 апреля во второй половине дня я достиг уже упоминавшейся избушки на границе с Казахстаном, и две группы моих ребят, наконец, соединились, и ребята занялись приготовлением ужина, разделывая мясо марала, то я, конечно, не знал, что это последний вечер моей свободной жизни. Тогда я снял с себя мокрую одежду, ведь мы прошли 18 километров по снегу, достигавшему нам до подмышек, а внизу под снегом стояла талая вода; а вел меня к избушке агент ФСБ Акопян. Так вот, я снял одежду и сушился, а ребята готовили ужин. А я взял первую попавшуюся книгу, а книг в избушке было всего ничего, ну, десятка два. И я взял книгу «Петр I», пухлую, растрепанную и, раскрыв ее наугад, стал читать. И что вы думаете, какую сцену я читал? Сцену прощания Петра I с его любимым Францем Лефортом, наставником и духовным отцом. И как Петр, явившись к Лефорту во дворец, с ненавистью смотрит на пришедших на самом деле возрадоваться смерти их врага Лефорта, а не проститься, бояр. Через трое суток я уже сидел в камере тюрьмы Лефортово, после этой сцены тихого вечернего чтения в избушке на границе с Казахстаном. Ну сколько есть еще книг в русской литературе, где появляется Лефорт? Нуль есть книг. Совпадением чтение этой книги и сцены быть не могло. То был сигнал.

А вот еще убийственный по силе аргумент. 9 апреля 2001 года меня привезли в стакане автомашины «Газель» и бросили в камеру Лефортово чекисты. Помню, что, расхаживая по крошечной, холодной камере один, уже в синей тюремной робе, такой же, как у Радуева, размышляя об обстоятельствах своего ареста и об обстоятельствах ареста группы национал-большевиков с оружием в Саратове, я вдруг наткнулся в памяти на строчки, укололся о них и похолодел от ужаса. Постепенно они, строки, вытащились из памяти, сложились в строфы и ничего хорошего не обещали. Ужас охватил меня, и паника охватила, когда я процитировал себе концовку стихотворения:

Умру я здесь в Саратове в итоге

Не помышляет здесь никто о Боге

Ведь Бог велит пустить куда хочу

Лишь как умру – тогда и полечу

Меня народ сжимает – не уйдешь!

Народ! Народ! – я более хорош

Чем ты. И я на юге жить достоин!

Но держат все – старик, дурак и воин

Все слабые за сильного держались

И никогда их пальцы не разжались

И сильный был в Саратове замучен

А после смерти тщательно изучен.

В Саратове я к моменту написания стихотворения в 1969 году не был. Попал я в этот город только в 2002 году, то есть ровно через 33 года после своего пророчества. Меня во исполнение пророчества привезли-таки туда судить, как я ни сопротивлялся юридически. Но осудить так, чтобы замучить, не смогли. Мое собственное пророчество недооценило мою собственную силу. Я победил силы тьмы. В Саратове меня не замучили, лишь чуть придушили.

А далее ночь с 30 на 31 января 2003 года. Я сплю на верхней шконке Саратовского централа, на третьяке, в моей камере. И снятся мне цифры: 12 и 14. Я во сне выталкиваю их из своего спящего сознания, потому что сегодня прокурор затребует мне срок, сегодня день заключительной речи прокурора. Я их выталкиваю, а они все равно возвращаются, эти цифры: 12 и 14. И только когда прокурор Вербин уже под конец дня называет мое наказание: «Путем частичного сложения прошу приговорить к 14 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима», я понимаю, что цифры 12 и 14, появлявшиеся неустанно в моем сне, обе были пророческими: 14 лет прокурор запросил, а поскольку два года я уже отсидел, то остается 12!

В ночь перед приговором, с 14 на 15 апреля, мне приснились два топора и небольшое ожерелье, бусы. Этот настойчивый сон не растревожил меня нисколько, я в него не уверовал. Только отметил, что он имеет все характеристики пророческого, вещего. Приговорили меня 15 апреля только по одной статье обвинения, по трем оправдали и дали в результате четыре года. Я вспомнил о двух топорах и бусах, только когда выходил из ворот колонии номер тринадцать условно-досрочно освобожденный, проведший за решеткой два года (два топора) и считаные месяцы (бусы). Так что суеверия не есть суеверия. Это сигналы, приходящие оттуда.

XX

Еще находясь в карантине, я слышал его голос. Он доставлял нам несвежие и очень безобидные новости. Репродукторов на всю территорию колонии не хватает, потому если в карантине были хорошо слышны его новости, то от 13-го отряда репродуктор находился далеко, и слышно было порывами в зависимости от направления ветра. Помимо несвежих новостей, он еще поздравлял с днем рождения зэков, родившихся в этот день, и называл освобождающихся в этот день, если таковые были. И мы радовались за этих счастливчиков. Мы знали, что происходит с теми, кто освобождается, очень хорошо знали: им дают в руки длинную бумагу – справку об освобождении. А дальше их ожидает Воля, о эта Воля, она у всякого разная. У некоторых совсем недолгая: напился – украл – менты взяли и опять заехал в колонию. Часто в одну и ту же, у них у всех постоянные адреса, потому и заезжают в ту же колонию. Это у меня, лица без определенного места жительства, есть лишь сменяющиеся адреса регистрации, у нормального зэка есть место прописки. А те, кто родился в соответствующий день, обычно их три-четыре человека каждый день, имеют право в этот день спать когда хотят и питаются за отдельным столом, где, мы видим, им дают оладьи чуть ли не со сметаной. Ну с постным маслом, что тоже отлично.

Фефелов – голос из репродуктора – оказалось, квартирует в 9-м отряде, в том, с которым у нашего – тринадцатого – общая локалка, и мы от них отделены лишь красной чертой. Еще у нас общий ящик со спортинвентарем, общий из труб сваренный грубый турник и общий, один на всех выход на широкий проспект, на Via Dolorosa, дорогу боли, как я ее называю. Больше ее никто так не называет, но это не есть преграда для меня, чтобы продолжать называть ее так. Я уверен, что для обычного узника наша Безумная Колония предстает обыденной, в серых и вялых пастельных красках, а для части зэка – вообще черно-белой. Но это у них такое ВИДЕНИЕ, у этих ребят, у заключенных и дубаков-офицеров. Для меня моя колония вся пылает жгучими красками, асидо-кислотными, она наполнена крупными планами, ее зелень беспрецедентно жирная и яркая, ее дырчатый асфальт и цемент рельефно морщинисты, как слоновья кожа. Меня окружают в колонии свежие, тревожные, волнующие вещи, потому что у меня другие глаза.

Но Фефелов, да, Фефелов… Представьте себе вполне образованного, разговорчивого, маленького ростом, вполне с буржуазным брюшком даже в лагере журналиста, сидящего за бандитизм и разбой!.. А дядя Толя, как я его стал называть, именно за это сидел и уже досиживал достаточно крупный срок. Ну, разумеется, если бы я спросил, сказав: «Ваши преступления, дядя Толя, не соответствуют вашему внешнему виду и степени воспитания и образования, объясните, как так случилось?!» – он бы мне объяснил.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12