Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Торжество метафизики

ModernLib.Net / Современная проза / Лимонов Эдуард / Торжество метафизики - Чтение (стр. 2)
Автор: Лимонов Эдуард
Жанр: Современная проза

 

 


Мелентьев на особом положении, большую часть своего срока – 11 лет с лишним – он отсидел в колонии №33, не черной, но и не красной, слава у 33-й хорошая. Сидеть там можно. Затем происками врагов его выслали сюда. Упорный и бесстрастный, он не позволил себя сломать, зацепился здесь в карантине и ждет перевода обратно в 33-ю. Как многие отсидевшие свыше десятки, он напоминает кусок взрывчатки: сухой, компактный, носатый, полный сконцентрированной страшной энергии. Не дай бог его детонировать, он просто взорвется, и тогда держите головы! Он вас разорвет. Сконцентрированное мучение страшно опасно. Мелентьев приглядывался ко мне несколько дней. Потом подошел, дал конфетку. Обыкновенный леденец в бумажке. Зная, как новоприбывшим не хватает сахара (дачки еще не дошли) в первые дни, он знает, что это дорогой подарок.

– Кто убьет? – спрашиваю я глупо. В тюремной жизни я уже эксперт, три тюрьмы прошел, а в лагере пацан, хотя мне и шестьдесят. В неволе, впрочем, ты до семидесяти пацан. До смерти пацан.

– Кому надо, – уклончиво говорит Мелентьев. – Ты бы знал, что здесь творится. Это они при тебе такие смирные, эти ребятишки, Савельев, Сурок… а вообще людей мордуют. На это они тут и поставлены – сломать человека.

– Ну а что делают?

– Да хоть что, – говорит Мелентьев. – Издеваются, убивают, хозяин закажет – опустят. На них крови много. Ты знаешь, что, когда завхоз освобождается, его ночью с мусором или в хлебном фургоне прячут и вывозят. Чтоб их с воли кредиторы не ждали. Раньше бывали случаи… один раз в километре от лагеря завхоза положили. Игоря тоже убьют… На него многие зуб имеют, зубы точат. О чем он с тобой говорил сегодня?

– Что выходить собирается и что ищет, куда бы деньги вложить. Капитал у него какой-то есть. Про Быкова расспрашивал. Я ему книгу подарил.

– Во, за деньги волнуется! Лучше б подумал, куда смыться. – Мелентьев закуривает. – Да и то, куда он надолго смоется, в конце концов достанут…

Выходит покурить Сорока, и мы прерываем беседу. Сорока рослый, крепкий, у него энергичное лицо, ладная фигура. Савельев по-сибирски большой, крупное лицо, длинные ноги. Сурок поменьше, но тоже ладный, черноглазый, веселый, как цыган-разбойник, любит говорить двусмысленными загадками. Дружная команда угнетателей. Развитые, начитанные, с большими сроками. Как правило, рецидивисты.

Сорока – ночной дежурный. Он ложится где-то после двенадцати дня, спит до восьми вечера и заступает на дежурство к отбою. Это главным образом он орет безумным голосом «Отбой!» и затем в 5.45 – «Подъем!» В промежутке он сидит всю ночь в красивой нашей пищёвке, читает, пишет письма, слушает радио. Пару раз за ночь нас проверяют, он присоединяется к конвою и вместе с ними считает нас. Тех, у кого красная бирка, что означает «склонен к побегу», конвой щупает за ногу. Нам всем не полагается закрывать лица во сне. Могут разбудить кулаком в ребра. Сорока самый злобный и неприятный из команды карантина, Савельев и Сурок кажутся мягче.

Командует над карантином начальник отряда капитан Евстафьев. Он же главный психиатр колонии. Командует на самом деле Савельев, а капитана я увидел только на третий день. Он пришел и сел в свой небольшой пустой кабинет у входа, куда и вызвал всех нас в алфавитном порядке. Я вошел к нему после хохла. Капитан оказался таким себе типом с лицом вроде «киндер-сюрприза», то есть у него оказалась детская физиономия, очки с верхней тонкой позолоченной оправой. Большая фуражка громоздко лежала на столе. На нем была рубашка с погонами. Редкие зубы, пенка слюны неприятно выступала все время в уголке рта. Есть такая категория людей с пенкой слюны, безоговорочно неприятная. Но я гнал от себя оценочные категории. Я думал, как бы его использовать. Мелентьев сказал мне, что начальник отряда – большой активист, исследователь, все время носится со своими анкетами, мучает всех. А Игорь Савельев сообщил, что он кандидат наук.

Капитан немного помудохал меня противоречием между тем обстоятельством, что я не оспаривал приговор и одновременно не признал свою вину. Как оказалось впоследствии, он профессионально уловил здесь проблему. На нее же указывал впоследствии и прокурор Энгельса, утверждая, что я не должен быть условно-досрочно освобожден, ибо не признал свою вину, не раскаялся в содеянном. В ходе беседы капитан выяснил, что я обладаю знаниями двух иностранных языков. На следующий день он принес мне распечатку анкеты, которую ему предлагалось заполнить для участия в международном коллоквиуме в Италии. Анкета изъяснялась на английском. По его просьбе я туг же перевел ему те места анкеты, которые не были ему понятны. И, не откладывая дела в долгий ящик, предложил ему свою помощь. Свои знания языков, а также помощь в проведении каких-либо опросов или тестов среди заключенных. Евстафьев сообщил мне, что с этим следует подождать, потому что вскоре меня переведут в какой-либо отряд, либо в девятый, где содержат инвалидов и пенсионеров, либо в шестой.

Тем временем нас продолжали муштровать, приготавливая для жизни в лагере. Как и весь лагерь, мы вскакивали в 5.45. Мы вскакивали от дикого крика Сороки и Савельева (Сурок обычно в это время был в туалете) «Подъем!» В зависимости от личных пристрастий кричавших к «подъему» присоединялось какое-либо ругательство вроде «ебаные в рот!» или эпитет. Моя шконка была снизу и самая крайняя к пищёвке и к выходу из спалки. Сорока имел обыкновение встать надо мной, опершись предплечьями на верхнюю шконку, туда он клал перед собой часы. Он некоторое время топтался там, прежде чем заорать «Подъем!»

Мы вскакивали, заворачивали одеяла и простыни таким образом, чтобы получились две лыжи из простыни и между ними параллельная полоса одеяла. Взбитая подушка венчала это сооружение. Я оказался талантливее прочих в сооружении лыж и потому первым несся в туалет, отливал в сток вдоль стены, перемещался к умывальникам и, поменяв тапочки на туфли, пришлёпив к голове кепи, перемещался во двор, в локалку. Оставалось несколько минут до зарядки. В то время как вся колония проводила зарядку совместно, выйдя из отрядов на территорию лагерного плаца, мы, карантинные, и еще ВИЧ-инфицированные делали ее в своих двориках, скрытые за железным забором. Глухо шумело невнятными словами о зарядке лагерное радио, раз и навсегда записанный два десятка лет назад комплекс упражнений дублировался Сурком. Он стоял перед нами в локалке. На деревьях над ним пели птицы. «Приседаем. Раз-два, раз-два!» И прочие всем известные нехитрые телодвижения мы совершали. После зарядки у нас был кусок времени до похода на завтрак в столовую, обычно ничтожный. В нормальных отрядах зэки в такие минуты толпятся с кружками, банками и кипятильниками возле розеток. Спешат заварить и глотнуть чайку. Нам, карантинным, стали разрешать заваривать чай лишь через неделю, да и то вечером. Промаршировав из столовой и выстроившись в локалке, пятеро в первой шеренге, трое во второй, мы замирали на «проверке». (Или «поверке», никто так и не смог мне растолковать, как правильно.) Поутру было еще прохладно.

Обыкновенно проверять нас являлись быстро. С нас, собственно, и начинали офицеры проверку колонии. Приходила пара офицеров, Савельев выходил, протягивал офицеру наши личные карточки-картонки. И офицер называл фамилии. Вызванный выходил вперед, называл имя-отчество, срок, начало и конец срока и пристраивался к уже стоящим впереди сотоварищам. Далее офицер что-нибудь говорил завхозу, или Сороке, или Сурку. Они заходили на минуту внутрь нашего помещения, делали пометку в журнале и, нажав кнопку (сидящий в будке на посту недалеко козел открывал им снаружи дверь), удалялись. Но мы обязаны были стоять дальше. До окончания проверки во всей колонии. Это могло продолжаться и целый час. Действо, точнее стояние, могло продолжаться и дольше в том случае, если офицеры не могли вдруг найти зэка, у них не сходились вдруг цифры. Тогда стояла вся колония, переминаясь обреченно с ноги на ногу. Пока не раздавался спасительный хрип радио: «Проверка окончена». Проверок в течение дня происходило три. В лагере строгого режима их четыре.

К тому времени когда утренняя проверка заканчивалась, в лагере раздавались звуки духового оркестра. Это отряды выводили людей на работу, на промзону. Впоследствии я наблюдал это массовое празднество на открытом воздухе, а тогда, в карантине, я его только слышал.

После поверки, поскольку из карантина на работу не выводят, у нас начиналась уборка. Протирали ладонями все горизонтальные поверхности, взбивали пену из туалетного мыла и натирали ею пол… Унижение, оскорбление и ломка силы воли человека – вот цель этих занятий. Когда я пишу эти строки, там, в заволжских степях, так же взбивают мыло. Кстати говоря, туалетное мыло зэки использовали свое, личное. Однажды зашедший офицер потянул недовольно носом и спросил:

– Чем пол мыли?

– Мылом, – сказал молдаванин.

– Каким?

– Ну, мылом…

– Хозяйственным, суки, мылом! Вымыть заново как следует туалетным! Вонь стоит!

Молдаванина отвели в туалет Сурок и Сорока. Вышел он оттуда, держась за ребра. Выпросил у Эйснера кусок туалетного мыла и, встав на колени, начал заново мыть коридор.

После обеда следует вторая проверка, а после нее мы мыли локалку. Выносили воду в тазах и ведрах, хотя достаточно было бы протянуть шланг и сделать всю работу легче и быстрее. Но в России традиция палачества пересиливает все другие традиции и практические соображения. Поглядев, как они надрываются, я сказал Савельеву:

– Не могу. Пойду помогу им. – Мы сидели на скамейке и беседовали.

– Сиди. Имеешь право. Ни один козел на тебя докладную не напишет. Да и я здесь главный.

– Нет, Игорь. Пойду воду потаскаю.

– Правильно поступил, – сказал мне потом Сурок, чем удивил меня.

У них были свои, какие-то искривленные представления о справедливости. Иногда они совпадали с моими.

VI

Пять утра с копейками.

Я лежу сжавшись под одеялом, и тело мое подрагивает в предчувствии. Вот-вот, может быть, через минуты, может быть, через секунды раздастся звериный рев бригадиров и активистов, десяток луженых глоток заорут: «Подъем!» Я рванусь вверх, одеяло к стене. Мне нужно будет успеть сунуть ноги в тапочки и выскользнуть с койки в проход и, встав там у двери ПВО, быстро влезть в штаны, чтобы, пробираясь затем среди рук, локтей и туловищ, рвануть в туалет и к рукомойнику. В это время соскочивший с верхней шконки зэка Данилов и мой визави слева Варавкин будут, натыкаясь друг на друга, заправлять свои постели по-белому. Когда я вернусь в спалку, они должны уступить место мне и Чемоданову, и мы, путаясь, но необыкновенно быстро все же, будем складывать постели.

Я лежу и пыхчу, как мотор, возможно, ожидает, когда щелкнет ключ зажигания. И вот, это всегда происходит вдруг, вспыхивает весь верхний свет в спалке, и дикий рев активистов и бригадиров сотрясает уши и стены: «Подъем! Подъем, ебаные в рот!» У активистов и бригадиров, как правило, большие срока, им сидеть и сидеть, потому в этот крик они вкладывают всю свою злобу и ненависть: «Подъем! Ебаные в рот! Все подъем!» Я рвусь вверх, одеяло к стене… 5.45 утра. Стоит зэку задуматься, чем в это время занимается его любимая девушка, и голову тут же опаляет газовое пламя Ада. Спит, Господи, спит, спит, спит, уронив ниточку слюны на подушку…

Выскакивая в локалку одним из первых, механически нахлобучив кепи и сменив тапочки на туфли, я с удивлением понимаю, что выучился всей этой зэковской премудрости на пять с плюсом. Считаные минуты с секундами уходят у меня на то, чтобы свернуть одеяло и простыню по-белому. «Лыжи» мои прямы и строги, подушка взбита как надо, я даже порой успеваю до зарядки посидеть минуту-другую на вазе туалета. В это время там нет или почти нет конкурса; отлив, зэки спешат покурить перед зарядкой. А ведь в 6.00–6.05 нас уже выводят из отрядов на зарядку. То есть 15–20 минут на все. Правда, я не курю и потому сберегаю то время, которое уходит у зэковских масс на самоотравление.

Если не дует ветер с промзоны, по утрам воздух у нас «чист и свеж, как поцелуй ребенка», эту фразу я помню из Лермонтова, из «Героя нашего времени». Если с промзоны дует ветер, то воздух горек и кислотен. Если есть небольшой дождь, мы все равно идем на зарядку, если ливень, то зарядку могут отменить, и тогда довольные осужденные (это наше официальное наименование) устремляются с банками и кружками в умывальник и пищевку, спеша заварить чайку либо чефиру. На воле распространено убеждение, что все зэки пьют чефир. На деле на зоне пьют очень немногие из них. Осужденных много, и на сотню человек едва ли десяток получают передачи с воли. Ну, может, еще 7–8 человек имеют деньги на счету и могут приобретать в ларьке продукты, в том числе чай и сигареты. Чай пьют таким, какие у осужденного возможности; те, у кого нет никаких, клянчат у более счастливых товарищей опивки. Чефир пьют, обыкновенно отмечая либо день рождения, либо отъезд зэка на другую зону, ибо на чефир идет очень много чаю. Так что пьют что могут.

* * *

Из карантина меня перевели проще простого. По средам после обеда приходит этап из Саратовской центральной тюрьмы и с других зон. Потому после завтрака нам сказали приготовиться, скатать матрасы, проверить еще раз содержимое наших баулов и сверить его со списком, лежащим у нас у каждого поверх вещей в бауле. Затем нас построили и вывели из локалки карантина. Идти с матрасом, который все время разворачивался, в одной руке и с баулом – в другой было мучительно. Я уже имел этот опыт, когда шел в первый раз из бани в карантин с новым матрасом.

В последние дни моего пребывания в карантине я совершил несколько public relation операций. Я поговорил с Игорем Савельевым после того, как он подарил мне командирские часы – доказательство его ко мне хорошего отношения. Я сказал: «Игорь, ты не можешь меня оставить при карантине? Мы с тобой отлично ладим, проблем со мной не будет». Я подарил Игорю книгу «Охота на Быкова».

Игорь сказал, что на совете колонии попытается поднять эту тему. Конечно, решение будет принимать Хозяин, начальник колонии, но он, Савельев, постарается поднять тему. И у него есть хорошая, как он думает, аргументация. В карантин сейчас поступает немного осужденных, за раз редко бывает больше пятнадцати человек. Здесь меня мало кто будет видеть. У администрации будет меньше хлопот, если я тут заторможусь. Я также сказал о своем желании зависнуть в карантине нашему бэби-фэйсу – отряднику Евстафьеву. Бэби-фэйс был настроен более скептически, чем Игорь. Он сообщил, что Хозяин, вероятнее всего, поместит меня в 9-й отряд к инвалидам. Одновременно я показал себя незаменимым осужденным: написал Сурку заявление в прокуратуру, а также написал ему предложение. Предложение касалось мер по подготовке осужденных к освобождению. И предназначалось для конкурса, устроенного психиатром-бэби-фэйсом в колонии. Впоследствии Сурок и получил за это предложение первое место на конкурсе. Он предлагал среди прочего, я помню, поощрять лучших освобождающихся заключенных отпусками в семью. Оказалось, такая практика уже существовала когда-то, но ее давно не применяют. Сурок предлагал возродить отпуска заключенных. (Нет, я, вероятнее всего, тут напутал. Отпуска существуют, но лишь для одной категории осужденных, а именно: для осужденных на поселение.) Я думаю, они и хотели и не хотели, чтоб я у них остался. Я был интересным собеседником для Игоря, жил в далеких странах, мог писать бумаги для Сурка. Даже Сорока в последние дни пару раз выказал мне свое мрачное, но благорасположение. Однако Хозяин решил иначе, и вот я, переступив порог карантина, вздохнул с сожалением. Лично мне там было неплохо. Я уходил с подарками. Игорь подарил часы, а Сурок – твердое из ликры кепи. У него было лишнее. Такие кепи носили в колонии №13 только достойные старослужащие.

Мы остановились у забора одной из локалок. На желтой стене барака висели наименования сразу двух отрядов: 9-го и 13-го. Сурок нажал кнопку, козлы из СДП с поста открыли ему калитку, и мы вдвоем прошли в локалку. Там было пусто и жарко. И пара голубей с шумом гонялась друг за другом в кроне ярко-зеленого дерева.

– Положи матрас на лавку, Эдик, – сказал Сурок. – Сейчас найдем кого-нибудь, завхоза или бригадира.

Тут к нам как раз и вышел из барака Али-Паша Сафаров, такой себе крупный слон килограммов 150. Со свирепым лицом, матерщинник, каких мало, но вспоминать я всегда его буду дружелюбно. Срок у него пятнадцать лет, к тому времени он отсидел восемь. Судили его за убийство, некий сожженный труп фигурировал в его деле. Сумели его осудить только со второго раза, в первый же раз в 1993 году его оправдали. Сафар, как мы его называли, на воле был успешным бизнесменом, за что бы он ни брался в бизнесе, у него все получалось. Во всяком случае, он так говорил, но и о нем так же говорили другие, местные, они же все знали возможности и деяния друг друга. Али-Паша немилосердно коверкал русский, корчил свирепые гримасы, но впоследствии никогда не забывал угостить нас, троих хлебников – рыжего Мишку Яроша, Юрку Карлаша и меня, – то домашним сладким пирогом, то конфетами.

Завхоза в локалке не было. Потому мне указали на свободную шконку в большой спалке, куда я закинул свой матрас и поставил баул. Затем Сафар вывел меня опять в локалку, Сурок пожал мне руку. «Давай, чего надо будет, ты знаешь, как передать». На самом деле мы договорились с ним связываться через медчасть. Сурок вышел из локалки на Via Dolorosa, где его ждали наши из карантина. Он отправился разводить их по отрядам. Они надеялись попасть в 6-й рабочий отряд, но не ожидали, что их мучения продлятся в еще более изощренной форме в этапной бригаде 16-го. Бедняги.

Я походил по локалке. Осужденных в локалке находилось немного. Несколько десятков работали на промзоне, человек двадцать были в клубе. А в самом отряде в наличии была бригада обиженных, они у нас выполняли все грязные работы, уборку территории, да еще такие несгибаемые ребята, как чеченец Руслан, или Вася Оглы, или наркоман Кириллов, или азербайджанец Анзор, завоевавшие себе право на особый статус.

Потом пришел Антон. Завхоз отряда – важнейшее лицо в колонии. От его умения ладить с администрацией, от его поворотливости, от умения раздобыть отряду стройматериалы, краску там, обои зависит место отряда в лагерной иерархии. А еще завхоз должен уметь заставить подчиняться себе осужденных. И еще многое другое: он должен вызывать уважение администрации колонии, иначе долго не протянет. Подсидеть завхоза хотят многие. Антон был лучшим завхозом лучшего отряда колонии №13. На своей должности он стал еще и глубоким человековедом. Я, по сути дела, горжусь, что Антон впоследствии отзывался обо мне резко положительно и защищал меня всецело перед администрацией. А уж зэки его слушались беспрекословно и боялись. Малолеткой он убил двоих. Один был милиционером и оскорбил мать Антона. Антон его застрелил на хуй. Отец у него азербайджанец, а мать русская. Антон давал мне читать книгу о власти. Власть его интересовала. Он понимал, что научился повелевать. Правда, он знал, что научился повелевать в условиях тотальной несвободы.

Али-Паша проводил меня в кабинет завхоза. Там за аккуратной толстой занавесью хранились на обширных деревянных нарах баулы 13-го отряда. Антон сидел за письменным столом: чуть подгоревший нос, кожа веснушчатая, скорее подходящая для рыжего человека. А он был брюнет. Компактный, с талией и широкой грудью. Видимо, очень сильный, хотя и хрупкий.

– Права качать будешь? – спросил он меня тихо. – С вашим братом интеллигентом всегда проблемы. У меня был тут Фефелов, знаешь, диктор лагерного радио. Потом я его в девятый отряд перевел – все спорил.

Я повторил Антону мою формулу, которую обращал ко всем значимым лицам колонии. Приговором доволен. Вести себя собираюсь спокойно. Нарываться не буду. Хочу уйти по УДО.

Он мне поверил. Я говорил спокойно, с подобающими моей декларации твердыми интонациями.

VII

Мы прохаживаемся с Русланом из конца в конец локалки, точнее, от синей ограды, отделяющей отряд от собственно территории лагеря, его широкой Main Street – основного проспекта, Via Dolorosa, как я стал называть позднее эту магистраль, до красной линии на асфальте, отделяющей нас от 9-го отряда. Прекрасный майский вечер, в пышных зеленых кронах нескольких наших деревьев воркуют, укладываясь на покой, голуби. На Руслане рыжая рубашка, рыжая вылинявшая кепи. У него рыжие с обильной сединой волосы. Нос с горбинкой. Он говорит близко к моему уху, а то, что он говорит, заставило бы встать дыбом волосы у обитателей среднего размера европейской страны, скажем, Голландии.

– Я приехал ночью, Эдуард, и поставил машину у стены кладбища. Вышел. Слышу шум какой-то на кладбище и свет. Взобрался на стену, смотрю, место сильно освещено фарами машин. Людей каких-то волокут… Пригляделся, семья Завгаева, ну, бывшего руководителя Чечни, ты знаешь. Женщин всех изнасиловали и перекололи, как овец. Потом закапывать стали… Вот тебе такой один эпизод, Эдуард. Там у меня к книге много фотографий приложено, а еще видеокассеты. Я все это годами собирал, записывал, спрятал хорошо. Ты мне поможешь, да?..

Руслан, условно говоря, «наш» чеченец. Он говорит, что работал на военную разведку. Это не помешало ему быть осужденным по статье 162-й «Разбой». Он скоро, через полгода, выходит и хочет уехать в Германию, потому что он не жилец ни в России, ни в Чечне. Он просит меня помочь ему опубликовать книгу. Публикация столь страшной книги с фотографиями и видеокадрами, верит он, принесет ему деньги, на которые он собирается жить в Германии. Как все чеченцы, Руслан более развит (ну «интеллигентен», что ли, если использовать старый русский словарь), чем средний российский преступник. Внешне он настолько похож на француза, что, приземли его Бог завтра на парижскую улицу даже таким, каким он есть, в вылинявших тряпках, никто и ухом не поведет, как там и был. Документы проверять у него не станут.

– Там все у меня есть, и головы отрезанные, и дети убитые, – шепчет он.

Голуби ворочаются, небо стало густо-синим, а мы, находящиеся в Аду, беседуем о еще более глубоких кругах Ада.

– Как ты мог с ними работать, Руслан? Российская власть всех предает. Сколько раз они предали афганцев! Предали Тараки, потом убили Амина, свергли Кармаля, оставили Наджибуллу, чтоб его повесили. И в Чечне сколько раз они меняли ставленников! Предали людей Завгаева… Сколько тысяч людей бросили на верную смерть.

– Нет, Эдуард, русские все-таки лучше… – Дальше он пускается в объяснения, а точнее, оправдание себя самого.

Он ничего не может мне сказать точно, потому что боится меня на всякий случай. И я не хочу ему сказать какие-то вещи точно, потому что опасаюсь его. Потому мы ходим по локалке, и мир вокруг нас двоится, троится и четверится, его очертания расплываются. Я обещаю ему найти издателя, впрочем, дать адреса моих издателей. Этим я не нарушаю закона, думаю я. Одновременно я сомневаюсь в его искренности, поскольку не могу понять, как же он схлопотал шесть лет по 162-й статье, если работал на военную разведку РФ в Чечне. Неужели его не могли вытащить? Во всех подобных историях не может быть полной правды, да и вообще истинного единого варианта. Они все (истории) по меньшей мере двоятся.

В 13-м отряде Руслан популярен. У него незлой характер, поврежденный позвоночник, из-за которого он по утрам и вечерам висит на турнике, вытягивая его, если есть время. Он также освобожден доктором от строевого шага. В столовую, из столовой, в клуб он ходит в последней шеренге, не в ногу со всеми, а на некотором расстоянии, как придется. На поверке Руслан обычно стоит в моей шеренге, иногда в последней шеренге рядом с нашим бригадиром Сафаром Али-Пашой. Когда Руслан стоит рядом со мной, он дружески задирает маленького Васю Оглы: подкравшись сзади, вдруг хлопает его по ушам или шлепает по затылку. Вася особенно не обижается. Он сидит за серьезное дело уже двенадцатый год. Однако он такой мелкий, что, возможно, зэки подсознательно ведут себя по отношению к нему покровительственно, как к пацану, и даже вот играют с ним. В ответ он грязно, но незлобливо ругается. Я же каждый раз, бросая взгляд на Руслана, не перестаю удивляться, какой же он с виду француз. Еще в Лефортово, в одной камере с Алхазуровым я обнаружил удивительное сходство чеченского языка с французским. Вообще, помыкавшись по тюрьмам, национал-большевики, как бы это точнее выразиться, «очеченились», увидели конкретных представителей этого твердого народа, познакомились с ними. И нельзя сказать, что чеченцы и национал-большевики друг другу не понравились. Атгериев, просидев с Володей Пентелюком в одной хате в Лефортово полгода, собирался даже жениться на его сестре. Однако не судьба, 34-летний Атгериев получил 15 лет срока и скоропостижно скончался через восемь месяцев в лагере строгого режима, вероятнее всего, был убит по заданию российской власти. От Атгериева у Володи остался на память подарок – чеченская шапочка.

В отряде нет неприязни к чеченам. Не то чтобы нам указывали, чтоб не было неприязни, офицеры, просто ее нет. Более того, Руслан – один из самых уважаемых зэков, хотя он не активист, но какую-то невзрачную лычку носит. А в колонии №13 все носят какие-то лычки, здесь в отряде у нас двенадцать секций. Самая неприятная – СДП (секция дисциплины и порядка), козлы. Остальные одиннадцать более или менее нормальные, они не требуют писать докладные на других зэков. Есть секция культурного отдыха (СКО). Большая часть осужденных 13-го отряда состоит в этой секции, в СКО, поскольку к ней относятся автоматически все музыканты, а их у нас человек двенадцать. Та сюрреальная команда из пятнадцати музыкантов с духовыми инструментами, которая ходит два раза в день по колонии, сотрясая воздух «Прощанием славянки» и подобными советскими бравурными маршами, состоит в основном из осужденных нашего отряда, из нашей секции СКО. Вот в какой секции состоял Руслан, я, к сожалению, запамятовал. У него был нашит на рукаве какой-то ромбик, это точно. На самом деле он ни в чем не участвовал. Но никто его особенно не понукал.

Также мне рассказывали, что он якобы ходит отчитываться к начальнику оперативников майору Алексееву. Белобрысый и толстомордый майор, как полагается, имеет агентов в нашей среде. Агенты держат майора в курсе того, что происходит в отряде, не замышляется ли побег, не организуется ли акция, враждебная администрации. Насколько я знаю, никто никогда не пострадал от Руслана-чеченца, а что ходит он к Алексееву, то еще следует определить: если ходит, зачем? Я тоже пошел один раз, записался к Алексееву, поскольку его подчиненный, мордатый прапорщик по фамилии Рачинский (или что-то в этом роде) изъял у меня командирские часы, подаренные мне на память завхозом карантина Игорем Савельевым. Так что вопрос.

Как ты там, Руслан, вышел ли, издал ли свою книгу? Если она была, книга, может, ты ее придумал, чтоб войти ко мне в доверие, заинтересовать меня? Я надеюсь, что она была, книга. Всегда хорошо знать, что и в глубоких недрах Ада есть достойные люди. Что русские, что чеченцы. Так, Руслан?

VIII

Слева от меня, как я уже сообщил, в 13-м отряде лежал Варавкин, как у Христа, ей-богу, а в ногах, через проход, – Акопян. Ну и поверить трудно, так просто – Акопян, с той же фамилией, что и у человека, который меня предал на моем процессе. Он будто бы был боевиком в Карабахе, этот Акопян. Он досиживал свой последний восьмой год. Постоянно говорил об оружии и вообще на такие темы, которые безоговорочно считаются за решеткой провокативными. Возможно, именно этот Акопян-Два и послужил причиной моего перевода вдруг ни с того ни с сего в 16-й отряд. А 16-й отряд, хотя и находится в том же бараке, что и 13-й, только на втором этаже, и вход в него с другой стороны барака, противоположен 13-му. Там и люди другие в 16-м, и даже климат другой. Ей-богу. К нам в локалку солнце приходит уже к 11 часам и потом шпарит до самого заката. А у них солнце бывает пару часов, там постоянно темно, холодно и ветрено в их локалке. К тому же она у них узкая, асфальт разворочен, пыль. Да еще присутствие этапной бригады действует на мировоззрение резко отрицательно.

Вот как случилось, что я попал в 16-й. В 13-м отряде как-то перед самым отбоем, мы уже все стояли в трусах у своих шконок переминаясь, Акопян спросил меня: «Эй, старый, ты где сидел до этого?» Я с готовностью стал рассказывать ему о третьяке. Нас слушали еще несколько заключенных. Помню, что стал говорить о пресс-хатах на четвертом этаже третьяка. Помню, что как-то нервно задвигались несколько свидетелей моего повествования. Без особенной тревоги, ложась после крика «Отбой!» под одеяло, я, помню, подумал, что наговорил лишнего. Бывает такое даже с таким человеком, как я. Может, со мной сыграло злую шутку мое преувеличенное всегда чувство принадлежности к единому братству страждущих – к заключенным, и, чтобы понравиться им, я слишком откровенно высказался о той области запретного в тюрьме, о которой не принято говорить вообще, а если говорить, то желательно без свидетелей, с глазу на глаз и с проверенным человеком.

Короче, уже после завтрака на следующий день после моей взволнованной речи о пресс-хатах в третьем корпусе Саратовского централа меня заявили с вещами.

– Блядь, вот гандоны, – говорил мне огромный Али-Паша Сафаров, мой бригадир, шагая рядом со мной, в руке мой матрас, в соседний 16-й отряд. – Кто-то тебя, Эдик, сдал. Я догадываюсь, кто это, – многозначительно сказал он. – Но ты не гони, шестнадцатый – нормальный отряд, конечно, им до нашего далеко, у нас образцово-показательный, но ничего, тут у них в шестнадцатом новый завхоз, вроде ничего мужик. – Он отвел меня на второй этаж, сдал бригадиру и ушел.

В 16-м было херово. Это я понял сразу, повстречав там моих старых знакомых по карантину: хохла, молдавана, Эйснера. Таджика между ними не было, как и еще двух наших парней: Сорокина и художника Прокофьева. У таджика был мелкий срок, всего восемь месяцев, часть его он уже отсидел, видимо, его сразу определили на работу, как и художника, и вполне исполнительного быстрого Сорокина. «Трудных» же троих определили в этапную бригаду. Судя по тому, что они лишь молча улыбнулись мне издали, я понял, что дела их еще хуже, чем в карантине. Еще с двумя десятками осужденных они занимались тем, что под командой чернявого шибздрика в шелковой черной рубашке и свежих шерстяных черных брюках и лаковых (ей-богу) туфлях застилали кровати по-белому. Дело было, напомню, после завтрака, ближе к обеду. Застлав кровати, они становились рядом с ними навытяжку.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12