Современная электронная библиотека ModernLib.Net

ТВари

ModernLib.Net / Современная проза / Лебедев Andrew / ТВари - Чтение (стр. 3)
Автор: Лебедев Andrew
Жанр: Современная проза

 

 


Пару раз какие-то студенты приставали – ну их! Нищета… Кофе даже не предложат, потащат гулять на Ленинские горы, а потом в общагу – трахаться на халяву. Раза три сигналили им из останавливающихся авто. Нерусские. С золотыми зубами. У этих деньги есть, эти и угостят. Но с ними опасно, завезут, а потом еще и живой не выберешься. Это они с Агашкой еще в первый год знакомства с Москвою проходили.

Дошли до Пушки, перешли по подземному переходу, а там дальше, не доходя до Маяковского, зашли в кафе.

Взяли мороженого, свежей голубики и кофе с молоком по-итальянски.

– Розка, а ты где живешь?

– Я снима-а-аю, та-а-ам, – Розка махнула рукой, – на юго-за-а-ападе…

Она говорила нараспев, протягивая гласные. И голосок ее детский, но слегка хриплый, как у простуженного ребенка, имел особенный привкус какой-то ее сильнейшей внутренней сексуальности.

Розка говорила и при этом не смотрела на собеседницу. Глаза ее – огромные, темные, с длинными ресницами, блуждали вправо и влево, а гибкая кисть с длинными пальчиками изящно шевелила ее волосы.

Натаха так не умела. Не было у Натахи такого блеска и такого умения держаться.

– Розка, а ты не хотела бы жить со мной? Вдвоем-то веселее!

Выяснилось, что Розке снимает хатку ее друг, типа как бы бойфренд.

Но друга этого не то посадили, не то убили, в общем, пропал бойфренд, два месяца от него ни слуху ни духу, а за квартиру уже платить бы надо, хозяйка звонит – беспокоится.

– А ты переезжай ко мне в Новогиреево, – предложила вдруг Натаха, – моя подружка бывшая от меня съехать хочет, как раз бы она к тебе съехала, а ты ко мне.

Розка, еще поблуждав по потолку и стенам черными глазами и потрогав длинными пальчиками волосы возле виска, сказала, что «па-а-адумает».

– А за твою хатку отступного моей подружке бывшей вскладчину начислим, о-кей?

Ловкая и быстрая на решения Натаха все мгновенно придумала. Сегодня же вечером они Агашку переселят, не нужно им обиженных подле себя. На фиг им нужны обиженные?

– А где ты с Джоном познакомилась? – интересовалась ревнивая Натаха.

– С Джоником? – переспрашивала приторможенная Розка. – С Джоником мы па-а-азнакомились в одной компа-а-ании. Там были эти, артисты, режиссеры. На даче в Переделкино.

Натаха аж восторгом зашлась. Розка на таких крутых пати-суарэ крутится, хотя это неудивительно – с ее-то данными.

– А что думаешь насчет нашего телешоу?

– Насчет телешоу? – Розка пожимала плечиками. – Так… ничего особенного… Думаю, что тра-а-ахаться надо будет с разными знаменитостями…

И шевелила длинными наманикюренными пальчиками.

***

К Людмиле в больницу Дюрыгин отвез забытую ею сумочку.

А заодно купил цветов и апельсинов.

В фойе больницы столкнулся с первым Людмилиным мужем-спортсменом.

Поздоровались.

Бывший шел от нее.

– Как она там? – спросил Дюрыгин.

– Нормально, – ответил бывший.

– Сын-то приезжал к ней?

– Димка на сборы уехал в Подольск, я ему не стал говорить про аварию, чего парня беспокоить.

– Правильно, – согласился Дюрыгин.

Попрощались за руку.

Хороший он парень, этот Володька-спортсмен.

И чего Людмила с ним разошлась?

Посчитала, что простоват для нее.

А вот он – Дюрыгин – не простоват.

И это льстит Дюрыгину.

Это приятно.

Он даже чувствует, что Володька в его присутствии как-то тушуется, даже горбиться начинает, в интонациях голоса появляются заискивающие буратиновые нотки.

Людмила лежала в отдельной палате.

– Как королевна ты здесь лежишь.

– Как Наташа Королева? – усмехнулась Людка, подставляя щеку для поцелуя.

– Ну, если с юмором все в порядке, значит, на поправку идем, – заключил Дюрыгин.

– Сегодня томограмму черепа сделают, доктор поглядит и решать будет, домой или тут •оставаться.

– А сама?

– Сама, конечно, домой хочу.

– Ты со здоровьем не шути, голова это не задница. Здесь любой синяк может потом к старости жуткими последствиями обернуться, – назидательно произнес Дюрыгин.

– Ладно пугать-то, – отмахнулась Люда, – сам-то как? Нашел ведущую?

– Ведущую?

Дюрыгин задумался.

– Понимаешь, Ирму Вальберс мне не переманить. Зарайский под ее имя столько спонсорских рекламных денег достал, каких ни одна «Кока-Кола» никогда не даст… Хотя и есть у меня крамольные мыслишки…

– Какие мыслишки? – спросила Людмила.

Она лежала ровно на спине и ножичком чистила апельсин.

– На вот тебе, – она протянула Дюрыгину парочку неразлепленных долек.

– Мыслишки? – переспросил Дюрыгин, отправляя цитрусовые себе в рот. – Да про то, что, может быть, вообще революционно отказаться от принятых схем.

– Это как?

– А взять ведущую прямо с улицы.

– Ну ты даешь!

– А что?

– Не возьмет тебя главный с твоим шоу, проиграешь Зарайскому, у него Вальберс и спонсоры, а у тебя только зыбкие идеи…

– Ты спортсменка? – спросил вдруг Дюрыгин.

Людмила огорошенно кивнула.

– Вот и занимайся своим спортом.

– Ну вот, – надула та губы, – никогда ты критику не переносил, даже возле умирающей подруги не можешь быть терпимым.

– Ладно, – примирительно сказал Дюрыгин, губами наклоняясь к Людмилиной щеке. – Мы еще поглядим, какая ты умирающая подруга.

И неожиданно шальным движение шмыгнул правой рукой под Людмилин халатик, провел ладонью по всегда вожделенному гладенькому животику любовницы и пошел вверх, остановился на не стесненной лифчиком груди.

– Нахал! – с деланным возмущением воскликнула Людмила.

– Я не махал, а дирижировал, – улыбнулся Дюрыгин, нехотя убирая руку. – Поправляйся, я тебя сам из больницы заберу, – сказал он, уже поднимаясь с больничного табурета, – а как до дому тебя довезу, с тобой зверски расправлюсь, потому как секс – это лучшее лекарство.

– Ну тебя, пошляк, – кокетливо махнула рукой Людмила, – иди уже, тебя твое телевидение уже заждалось.

***

А и вправду заждалось!

Теперь надо было проехаться по гипотетическим спонсорам.

Кто у нас из молодежной одежды? «Бенеттон»? «То-То-То»? «Джуманджа?»

Фотосессию Дюрыгин сделал бесплатную.

Прямо в студии в Останкино с их штатным фотографом из дирекции производства кинопрограмм.

Со сделанным наспех, но вполне профессионально слепленным портфолио этой Агаши можно теперь проехаться и по агентствам.

Все-таки его, Дюрыгина, имя открывает кой-какие двери в Москве.

Почти что ногой и почти без стука открывает.

А на сессии Агаша держалась неплохо.

Для первого раза совсем неплохо

Фотограф Леня Славин ее даже похвалил.

Правда, попросил-таки Дюрыгина выйти из студии, чтобы девочку не смущать, чтобы дать ей раскрепоститься.

А когда на огромном мониторе компьютера показал Дюрыгину результат – Дюрыгин просто ахнул.

Ничего себе дает Ленька! Агаша, словно профессиональная модель, лукаво прикусывая губку, демонстрировала то полуобнаженную грудку, то выставленные из-под сарафана ножки, то изящную шейку, отводила рукою массу пышных каштановых волос.

– Как ты их всех в один миг раскрепощаешь? – восхищенно удивился Дюрыгин.

– Работа такая, – хмыкнул фотограф.

– Они, наверное, либо видят в тебе супермена, или, наоборот, совершенно не чувствуют в тебе мужчину, – сказал Дюрыгин, любуясь Агашиными фотографиями.

– Они очень хотят стать звездами, а я им помогаю, как акушер при родах, – широко улыбнулся Леня.

***

Агаша приехала забрать вещи. Наташка была прямо сама не своя – ее так и распирало от гордости и радости за то, что она без пяти минут звезда.

– Знаешь, а мы завтра едем на пленэр, делать первый прогон съемок, – не выдержала, похвасталась Наташка, покуда Агаша высвобождала в шкафу полки от своих тряпок и тряпочек, набивая ими большую спортивную сумку.

Наташка сидела на подоконнике в вечном своем черном лифчике, колготках и белой не застегнутой мужской рубахе, оставшейся здесь от какого-то залетного визитера да так и прижившейся на узких Наташкиных плечиках.

– Представляешь, я уже завтра сниматься буду, Джон с Борисом будут показывать, как перед камерами ходить и все такое, это же наука целая, ты ж понимаешь…

Агаша долго злиться не умела. Все-таки подруга ей Наташка.

– Я понимаю, – соглашалась она, утрамбовывая содержимое сумки, чтобы влезли еще и косметичка, и пакет с зубной пастой, и ее фен, который Наташке она оставлять никак не собиралась. – А показывать-то вас по какому все-таки каналу будут?

Это было самым больным местом Наташки. Она вздохнула и принялась пояснять:

– Понимаешь, Джон сказал, что сначала делается производство программы, она снимается и монтируется, как кино. Понимаешь? А потом он уже продает готовый продукт тому каналу, который захочет это шоу купить.

– А как же этот ваш интерактив? – усомнилась Агаша.

– Чего?

– Ну когда зрители звонят и голосуют за одну из кандидатур?..

Наташка не понимала.

– Зрители говорят: этого убрать, ту заменить, победил этот, а того выгнать с шоу, как же это делается?

– А-а-а, это! Ну, это же все туфта, программа-то заранее снята, а подсчет голосов телезрителей, кто его проверит! Зрителя всегда дурачат…

– Смотри, сама не попади в дурацкую историю, – посоветовала Агаша, с трудом застегивая сумку. – Смотри, как бы тебя саму не одурачил твой Джон…

ГЛАВА 4

MEDIA ПИГМАЛИОН

Джон всегда хотел быть Джоном Малковичем. Но пока у него ничего не получалось. Хороших понтов было предостаточно, а денег и правильных связей явно недоставало. Правда, в голове роились идеи и грудь распирало от здоровой наглости, но этого все равно не хватало для того, чтобы стать Джоном Марковичем.

Здесь, на Москве, и в Останкино в особенности, полукриминальных идей, как быстро разбогатеть, и той здоровой наглости, что на Западе именуется eager to live, а в науке обозначается как «либидо», мало. На старой доброй Москве в почете всегда были связи, зачастую замешанные на кровных узах. А Джон не сподобился быть чьим бы то ни было порфирогенетным отпрыском, как не смог и жениться на какой-нибудь порфирогенеточке в тот короткий отрезок студенческого времени, когда царствующие особы – министры или на худой конец их замы – не могли уследить за всеми похождениями своих дочек. Чем и пользуются порою пронырливые студенты, приезжающие в МГУ из глухих провинций.

Джон и в университете-то не учился, поэтому где ему министерскую дочку отловить? Разве что в казино или на ипподроме. Но туда дочки министров стаями не залетают.

Вот и шныряет Джон по Останкино со своими гениальными идеями. И все его вроде бы знают и все с ним здороваются, и пропуск в Останкино у него постоянный… Но не воспринимают Джона здесь всерьез. Ни главный, ни Доброхотов.

Одно время от отчаяния и жажды добиться славы был у Джона замысел – сделать реалити-шоу с реальным убийством и продать его на Запад на кабельный канал. Или другая идея – сделать то же самое, но с изнасилованиями. И тоже продать. Пацаны, связанные с серьезной братвой, даже денег на такое кино обещали дать. Но все равно это не то.

С таким кино, может быть, и можно разбогатеть, но стать знаменитым, влиться в тусовку, стать для останкинских в доску своим – с таким кино нельзя.

И вот все же выкристаллизовалась идея. Родилась идея в светлой голове.

Такое видео, как он теперь собирался делать, можно будет продать минимум за десять миллионов. И еще столько же – заработать на спонсорской рекламе.

А еще – по его, Джона, рабочей теории попутного заработка – Джон думал, что, если создать реалити-шоу в виде публичного дома, то можно: а) заводить полезные знакомства, обслуживая полезных людей; б) зарабатывать хорошие живые наличные деньги на поддержание своего бизнеса; в) собирать компромат на известных посетителей телеборделя и, наконец, г) создать-таки то искомое шоу, на котором он станет знаменитым.

Идея была хороша. Она манила мечтами в светлую даль чистой зелено-голубой воды лагун коралловых рифов. Она звала, она будоражила душу.

«Я буду Джоном Малковичем, – говорил себе Джон. – И все они еще будут считать за честь постоять возле меня на ежегодной тусовке академиков «Тэфи» или посидеть со мною в баре «Меркьюри», где вся тусовка собирается на очередной юбилей какого-нибудь деятеля.

Вы все еще запомните меня как нового Джона Малковича», – мечтал Джон.

***

Розе не хотелось переезжать к Натахе. Зачем связывать свою свободу? И вообще – красивой современной и ищущей девушке надо жить стильно и в центре, а не в заурядной новогиреевской халупе.

Свяжешься из экономии с компаньонкой, а хорошего папика упустишь.

Уважающий себя бизнесмен разве поедет в гости к девушке в такой район, где и машину на ночь во дворе страшно оставить, не говоря уже о самой квартирке-живопырке, где для отдыха со вкусом нет ни джакузи, ни плазменного экрана в полстены, ни бара, ни мебели – ни фига нет, кроме низких потолков и дешевых выцветших обоев? А компаньонку куда денешь, если какой папик, сгорая от страсти, вдруг и согласится поехать в вонючую хрущевку? Нет, не хотела Роза переезжать к Натахе, к этой простушке.

Но Джон уже два месяца как не дает ей денег, а о том, чтобы снять приличную квартирку в центре, как им обоим мечталось полгода назад, когда они только познакомились и две недели словно очумелые не вылезали из постели, о том, чтобы снять ей квартиру в центре с джакузи и итальянской мебелью, речи нет.

Джон так ей и сказал – поможешь мне провернуть это дельце с реалити-шоу, будешь себя правильно вести, получишь триста тысяч.

Роза не дура, деньги считать уже научилась. Что на Москве триста тысяч?

Скромная двухкомнатная квартира, да и то без особенного ремонта. И на машину приличную не останется даже.

А о машине Роза мечтала. О желтом «Порше» или об апельсиново-оранжевом двухместном кабриолете «Мерседес». Повязать потом желтую косыночку, надеть большие солцезащитные очки и поехать к себе в Богульму. Ха-ха!

До Богульмы «Порш» не доедет – подвеска развалится от русско-татарских дорог.

По радио передавали смешную песенку с каким-то скрытым подтекстом.

Девушка пела о том, что ей с ее любимым, когда они загорали в лоджии, вдруг захотелось какао… И в этом припеве: какао-о-о, какао-о-о – сквозил какой-то скрытый подтекст. Не какао они с любимым захотели, а чего-то другого, думала Роза.

Роза сделала радио погромче и принялась делать упражнения. Ее учительница физкультуры там, в далекой теперь Богульме, Гульнара Шариповна Алиуллина всегда говорила ей: Роза, занимайся. Ты можешь стать гимнасткой, у тебя растяжка, у тебя пластика, у тебя фигура.

Потом Гульнара Шариповна вздыхала и говорила: ну хоть растягивайся, тянись, в шпагаты садись, мужчинам нравятся гибкие женщины.

Да, Роза это давно поняла. Оценила советы Гульнары Шариповны.

Села в поперечный шпагат, потянулась губами к левой ножке, потом к правой ножке, спинку потянула, прямо вперед наклонилась.

Мобильный зазвонил.

– Але!

Звонила Натаха – эта ее новая знакомая, очередная жертва Джона.

– Что? К тебе переезжать? Не, не буду… Что? Са-а-седка уехала? Ну и что, что уехала? Нет, я пока здесь останусь, все равно мы скоро на съемках поселимся, на целых три месяца, так что одна там пока поживи.

Роза пробовала быть с женщинами.

Не то чтобы ее тянуло к этому, но это, во-первых, модно и надо обязательно попробовать, как кокаин… Как же, жить на Москве, ходить в ночные клубы и ни разу не втянуть, не вдохнуть в себя дорожку из мелких белых кристалликов!

А во-вторых, так скучно порой, так одиноко. А мужчины зачастую оказываются такими гадкими. Но если и быть с женщинами, то непременно с породистыми. А с такой, как эта Натаха, – лучше тогда со свечкой или с вибратором из секс-шопа.

Роза перестала тянуться и пошла в ванную. За неимением джакузи плескаться приходится в обычном бело-голубом эмалевом пространстве миниатюрной домашней акватории. Роза напустила пены, шампуней, бросила морской соли. Чтобы кожица ее смуглая стала чуть-чуть соленой, как будто Роза из самого моря вышла.

В Богульме моря не было. Да и ванны у них в доме тоже не было. В баню городскую с бабушкой ходили по четвергам.

Первый раз она трахнулась в девятом классе, когда они ездили с классом в Казань. Это на каникулах было, по какому-то договору учителя устроили так, что из экономии жили не в гостинице, а в школе. Причем все спали в спортивном зале, прямо на физкультурных матах.

В одной половине зала мальчики, в другой половине – девочки. Наиль тогда приполз к ней среди ночи, принялся тискать, гладить, целовать. И так раззадорил ее, так довел, что не в силах она была отказать. Да и нравился ей Наиль – сильный, наглый, нахальный, смелый.

Кстати, не поступил потом в Казанский университет на юридическое, денег у родителей не хватило. Вернулся, говорят, в Богульму, пошел автомехаником на сервисную станцию «Лада-Жигули»…

А Роза вот тоже – никуда не поступила. Уехала на Москву…

Залегла в ванночку, вытянула ножки, погрузилась по самую шейку. Ах, а как бы было хорошо разбогатеть! А как она может разбогатеть? Найти себе состоятельного мужчину-мусульманина? Здесь, на Москве, много таких – и чеченцев, и татар. И те, кто здесь давно, те уже не особо смотрят на всякие религиозные условности.

Это только бабушка Каримэ ей все нашептывала, мол, надо мужу невинной девой достаться. А кстати, бабушка Каримэ очень дружила с бабушкой Наиля и вообще со всей их семьей. И все говорила Розе: выходи за Наиля, он хороший, и семья у них хорошая.

И вышла бы за Наиля. Жила бы с его родителями в частном доме без горячей воды, без ванной с туалетом на улице. Вот счастье-то! А Роза теперь точно знает, что счастья без денег и без комфортной жизни – не бывает.

***

Когда Ирма Вальберс была еще школьницей в старших классах, она по три раза в неделю ходила в бассейн. Тогда, в те, с одной стороны, уже далекие, а с другой – еще и не столь стародавние времена она ездила в бассейн на метро до «Динамо», а оттуда на трамвае до «ЦСКА», и ничего такого особенного для себя в этом не видела. И в бассейн «Москва», что на Кропоткинской, тоже ходила частенько. А теперь там на месте бассейна – Храм Христа Спасителя.

Это она к чему вдруг вспомнила? Да к тому, что теперь она плавает в бассейне каждый день. По часу.

И никуда при этом ей ездить уже не надо, потому что двадцатиметровый бассейн теперь есть в доме ее нынешнего гражданского мужа. Вот как жизнь изменилась.

А ведь и тогда, когда она была школьницей, ее семью по московским меркам никак нельзя было отнести к числу бедных. Наоборот, ее отец – Генрих Вальберс – был высокопоставленным чиновником, работал в республиканском ЦК партии.

Жили Вальберсы в Москве, но в Латвии имели и рижскую квартиру, и домик на взморье, в районе Гарциемс.

Каждое лето юная москвичка Ирма Генриховна ездила в Ригу, где резвилась с соотечественницами на нежном песочке тонкого помола, омываемом волнами Рижского залива. Но всегда чувствовала себя москвичкой. На родном говорила едва-едва, зная, может, всего пять десятков слов, «майза да пиенс»[2], как подшучивал над ней папа.

Подрастающей Ирме, поступившей уже в университет (естественно, московский – какой же еще!) было всегда приятно, что в Москве ее все воспринимали как немножечко иностранку. В этом был какой-то особенный ее шарм.

Но когда Латвия отделилась, когда там перестали почитать коммунистов, выяснилось, что ехать на иностранную родину ей с папой совершенно не след. Потому как папу местные новые латвийские власти вообще хотели теперь отдать чуть ли не под суд за так называемый коллаборационизм. Ирма пару раз наведалась в Гарциемс, но от поездок этих только пришла в расстройство и теперь предпочитала отдыхать на Мальдивах или в Таиланде.

К чему Ирма все это вспомнила?

А к тому, что даже во время папиной службы в ЦК партии на Старой площади Ирма дома бассейна не имела и в бассейн ездила на метро.

А теперь у ее гражданского мужа – члена правления «Алекс Групп Капитал» – и свой бассейн, и такой выводок автомобилей, что Ирма вообще напрочь забыла, как внутри выглядит московское метро. Спроси ее – сколько стоит жетон или в метро пускают по магнитным карточкам? – Ирма бы и не ответила.

Папу, кстати говоря, Игорь – так звали гражданского мужа Ирмы – папу Игорь взял к себе в банк советником в отдел внешних связей. У папы в Прибалтике такие обширные знакомства остались, что ими грех не пользоваться! Генрих Карлович жил все в той же цековской сталинской квартире на Кутузовском проспекте, где и раньше. Только ездил теперь на работу не в черной «Волге», а в темно-синей «Ауди» с номерами типа «флаг», за которые банк Игоря дал гаишникам такие деньги, на какие иной простой москвич из района Текстильщиков мог бы безбедно жить год, а то и два.

***

– Хорошо поплавала? – спросил Игорь, целуя жену.

– Отлично, – ответила Ирма, присаживаясь за стол.

– Как дела на телевидении?

Он вообще всегда живо интересуется ее делами. Зря говорят, будто финансисты – это зачерствелые сухари без сердца в груди.

– Зарайский обещает, что осенью запустит мое новое шоу, а пока так, реклама и немного эфира на радио «Москва-Сити».

Она теперь иногда вдруг начинала говорить с сильным прибалтийским акцентом, хотя в школе и в университете всегда говорила на чистом московском диалекте с классическим «аканьем».

Послушалась совета директора программ одной радиостанции, что в таком акценте будет особый имиджевый блеск, стала говорить «под прибалтку», а потом и привыкла. И вот теперь дома с мужем с акцентом говорить вдруг начала. Папа на это усмехнулся бы и сказал: «майза да пиенс».

Звонил Зарайский. Игорь, умница и молодец, никогда – по крайней мере внешне – не проявляет и тени какой-либо ревности. Потому как настоящий, уверенный в себе мужчина не станет дергаться по поводу каких-либо сомнений в верности своей жены. Ирма это знает и позволяла мужчинам открыто звонить ей домой. Тем более что если Игорю понадобится, он все ее телефонные разговоры прослушает с легкостью. Зарайский сказал, что надо бы подъехать в Останкино, поговорить кое о чем и заодно засвидетельствовать главному.

– Я тебя могу подбросить до телевидения, – сказал Игорь, заканчивая завтрак.

– Не надо, я на своей доеду, мне потом еще по Москве надо будет туда-сюда в пару мест.

Игорь не стал уточнять, что это за места и к кому в гости она собирается после рандеву с Зарайским. «Совершенно не ревнует», – отметила про себя Ирма.

***

Они с Игорем познакомились пять лет назад, когда Ирма была на пике своей популярности с ее телешоу на НТА. Познакомились в «Балчуге».

Там пиарщики Игоря организовали годовщину его «Алекс Групп».

«Имениннику» Игорю сам Бог велел пригласить на танец самую-самую интересную даму вечеринки.

На ней было красное платье от Кардена, не прет-а-порте, как на некоторых, а оригинальное, из Парижа, купленное ей ныне покойным Володей Мигуновым – продюсером ее шоу, после разгона правительством команды НТА перешедшего на канал Норма ТВ и трагически погибшего год назад. Ирма очень-очень переживала потерю.

Но тогда… Тогда, в тот вечер, она была изюминкой бала, а Игорь – принцем, который ну никак не мог миновать если не жестокого аргентинского танго, начавшего благодаря Шварценеггеру входить в столичную моду, как некогда вошел в нее ельцинский теннис, то уж обязательного топтания на месте обнявшись, которое в студенческие времена называли танцем-обжиманцем.

Гремел благородным мельхиором джазовый биг-бэнд. Ее представили Игорю. Тот сказал ей пару дежурных комплиментов – видел вас по телевизору, восхищен и так далее. А она, посчитав, что в таком красивом платье ей многое в такой вечер дозволено, взяла пальчиками кисть Игоревой руки и потянула его танцевать.

С вечеринки они уехали вместе. И вот уже пять лет без двух месяцев.

Уже разогнали ту ее команду НТА и закрыли то ее шикарное телешоу. И нет уже ее продюсера Володи Мигунова. Но Ирму помнят. Зарайский уже нашел богатых спонсоров под новый проект. Зарайскому, конечно, далеко до Володи Мигунова. Но все же он пробивной, с ним можно работать.

***

– Может, мне вмешаться? – спросил Игорь. – Я могу Гресину слово замолвить, у меня с ним на этой неделе как раз встреча намечена.

– Ну зачем главного нервировать? – махнула рукой Ирма. – Через министров на главного нажимать можно тогда, когда дело не идет, а у нас с Зарайским все на мази.

– Ну дай вам бог, – вздохнув, сказал Игорь. – Но ты сама говорила, что Дюрыгин – конкурент и что ваш главный еще не решил.

– У Дюрыгина нет ведущей! Такой ведущей, как я! И вообще, хоть и велика Москва, а ведущих моего класса – раз-два и обчелся, и все уже при деле, кто на первом канале, кто на втором…

– Ну, расхвасталась, – шутливо махнул рукой Игорь.

Он уже уходил. Внизу в холле его дожидались референт Юра Бронштейн и начальник охраны Дима.

– Так не поедешь со мной? – с лестницы крикнул Игорь.

– Нет, езжайте, я сама, – ответила Ирма.

***

– Понимаешь, – заглядывая Агаше в глаза, говорил Дюрыгин, – в Москве ведущих с ядерно-атомной харизмой раз-два и обчелся. А без ведущей ни одно самое распрекрасно задуманное шоу не покатит.

Дюрыгин позвонил на следующий же день после фотосессии. Они сидели в кофейне на Чистых Прудах.

– Понимаю, – послушно кивала Агаша, машинально гладя длинными пальцами ободок чашки.

Но на самом деле она до конца не все понимала. Не понимала главного.

Этот сказочно богатый из иного мира, из иной цивилизации человек – он ее выбрал для чего? Неужели не для того, чтобы использовать по известному назначению, как это всегда было в том грязном мире, где она вертелась-крутилась свои девятнадцать с половиной лет?

Это непонимание – зачем и почему ее берут в иной блистательный мир – было сродни тому непониманию героев научно-фантастических романов, зачем пилоты летающих тарелок, например с Марса, похищают нас, землян? Затем, чтобы вживлять в мозг электроды? Чтобы пить нашу кровь? Чтобы инплантировать в матку земной девушке свои эмбрионы? Чтобы забирать донорские органы – печень, мозг?

Агаша не верила и не понимала. Или в другом порядке – не понимала и не верила. Зачем он подобрал ее на городской помойке – этот блистательный небожитель? Вот если бы ее позвал к себе в свою дорогую машину потный азербайджанец с полным ртом золотых зубов, она не понаслышке знает, Наташке приходится с таким народом общаться, – тогда Агаше было бы понятно, чего от нее хотят. А тут… Но Дюрыгин маленькими глотками пил минеральную воду из высокого стакана и терпеливо объяснял:

– Нет в Москве классных ведущих, это тебе понятно?

– Да.

– А новые шоу делать надо?

– Надо…

– Но ведь телеведущие откуда-то ведь берутся, верно ведь?

– Верно.

– Так почему не попробовать сделать новую из тебя?

– Не знаю…

Дюрыгин глядел ей в глаза, и она смущалась этого взгляда. А про себя вдруг вспомнила булгаковского пса Шарикова: ну, свезло мне, свезло… определенно бабка моя согрешила с водолазом… Почему он взял именно меня? Какая красивая женщина с ним была в кафе, которой дурно сделалось. И фигура, и лицо, и вкус…

– Для начала я тебя прокатаю в массовках на тех программах, где смогу договориться с продюсерами, – говорил Дюрыгин, – надо, чтобы ты пообвыклась с камерой, светом, понимаешь?

– Понимаю, – кивала Агаша.

А недоверчивое девичье сердечко противоречиво твердило: не понимаю, не понимаю. Не понимаю зачем.

Зачем все это? Если б он захотел ее – сказал бы просто, мол, давай, я так хочу. И она бы пошла с ним. Но он не предлагал. И это было странно.

А что в ней еще хорошего, кроме молодого тела? Чего в ней такого ценного, чтобы с ней возиться?

Но Дюрыгин не объяснял всего до конца, потому как сам, во-первых, еще сомневался, а во-вторых, не хотел смазать, сглазить, сбить самой Агаше прицел. Она не должна знать, что она Элиза Дулитл, а он ее Пигмалион.

Иначе – она не сможет.

ГЛАВА 5

ДРЕССИРОВКА ЗВЕЗДЫ

Наглость – второе счастье, говаривала бабушка Джона. А что есть наглость? И что такое талант? Один умный мужчина, с которым Джону как-то довелось общаться, говорил, что талантливость в русском понимании этого свойства личности – это и есть наглость.

Мужчину того звали Валерием Сергеевичем, вообще он был бухгалтером, но книжек очень много читал. Так вот, Валерий Сергеевич говорил Джону, что еще классик в XIX веке писал, де талантливость вообще присуща русскому человеку, что и отличает его от прочих народов.

Талантливость русского человека состоит в его необремененном знаниями бесстрашии перед любыми задачами. Прикажут быть «акушорами – будем акушорами», говорил театральный критик Кукольник, хоть несколько по иному поводу. Мы, русские, за все горазды браться по велению высокого начальства. Но в главном и Кукольник был прав. Обремененные знаниями академики Иоффе и Ландау с Семеновым и Капицей не брались за создание атомной бомбы. Скромничали. А не обремененный Лаврентий Берия – взялся. И сделал.

В общем, рассуждал Валерий Сергеевич, наглость, самоуверенное хамство по отношению к всеобщему духу сомнения, присущему людям образованным и культурным, – это и есть талантливость. Браться за любое дело – авось выйдет.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15