Странная, выходит, судьба у детей Каланды. Получается, сына ее любят, а дочь ненавидят. Впрочем, если то, что о Мораг рассказывают, правда, то для ненависти есть все основания. И это слишком похоже на правду, судя по нашему вчерашнему приключению.
      — А почему принцессу не выдали замуж? — поинтересовалась я. — Она ведь старшая? Сколько же ей лет, получается…
      — У-у! — прислуга закатила глаза. — Она ж старая совсем, кто ее возьмет! Оттого и бесится, поди, что время-то свое упустила!
      Девчоночке, еще не пролившей первой своей крови, Мораг казалась почти старухой. А по моим подсчетам принцессе вряд ли было больше двадцати пяти. Надо спросить у Кукушонка.
      — Последний раз… когда это было? — Девочка солидно задумалась, почесала конопатый нос. — Да поди уже года четыре назад… Тогда еще старый король жив был, батюшка короля нашего Нарваро Найгерта. Так вот, приезжал тогда в Амалеру ваденжанский лорд, к принцессе нашей свататься. А она ему — от ворот поворот. Батюшка ее уговаривал, уговаривал, а она ни в какую. Тогда она еще не так бесчинствовала, побаивалась батюшку-то. Но смекнула, что там, в Ваденге, ей вообще воли не будет, муж ее на цепь посадит как собаку бешеную или в клетку запрет. Король наш отступился, а лорд деньговский и говорит — добром не хочешь, силой возьму! А она в хохот — вот, говорит, разговор по делу! Возьми, говорит, девушку силой. Завтра на турнирном поле, с утреца.
      — И что?
      — А то, что вызвала она деньга того на поединок. И так он разозлился, что принял вызов-то, решил принцессу проучить. Ну, поваляла она его по земле, поглумилась вволю. За такой позор денег колдуна свово на нее спустил.
      — Колдуна?
      — Ага. Они ж там в Ваденге все поголовно дикари, людоеды, идолам поганым молятся. Колдунов там пруд пруди. Вот одного лорд тамошний и привез. Старикашка мерзкий, с бородищей, в колпаке, в плаще с бирюльками…
      — С какими бирюльками? — поразилась я.
      — А мне почем знать? Колдовские бирюльки, кости, перья, колокольцы…
      — Ты сама видела?
      Девочка надулась.
      — Не, — призналась она наконец, — сама не видела. Рассказывали. Не веришь — у кого хошь спроси. Хоть у хозяйки нашей.
      — Да ладно, верю, — я махнула рукой. — Колдун с бирюльками. Дальше что было?
      — А то и было — скандалище. Колдун на поле выбежал, давай орать да колокольцами трясти. Да пальцем в принцессу нашу тыкать. А с пальца у него искры так и сыплются! В упырей летучих обращаются, да в гадюк. Все поле гадюками кишит, аж сама земля трещинами пошла, а из трещин новые гады лезут…
      — Что-то ты сочиняешь, подруга.
      — Да вот те святой знак! У хозяйки спроси — она сама видала. В небе, говорит, тучи скрутились, ветрила поднялся — на ногах не устоять. На всех столбняк нашел, а колдун завыл волком, закудахтал кочетом, змеюкой зашипел — проклятье, значит, читает. И с каждым словом изо рта у него дым выходит и жабы выпрыгивают. Так бы и проклял и принцессу злонравную, и короля старого, и принца молодого, и всех Моранов до тридесятого колена…
      Она сделала паузу, за время которой я успела подумать — надо же, какая кроха и какое несусветное трепло!
      — Тока Боженька не допустил непотребства. Жаба у колдуна поперек глотки стала. Поперхнулся колдун жабой, оземь упал, и давай хрипеть да корчится. Ну, тут к нему уже рыцари королевские подбежали, зарубили поганого. А лорда деньговского с позором выгнали. Во какие дела! А еще что было… — девчонка споро скатала кукушоночий тюфяк, поставила его стоймя и присела сверху. — Приезжал к его Преосвященству Илару высокий чин аж из Южных Уст, от тамошнего епископа. Как на принцессу глянул — сразу сказал, мол бесы в ей сидят, от того она негодная такая. Отчитывал ее в храме трое суток, бесов изгонял. Сам с лица спал, оченьки с недосыпу как у совы, а принцесса — как с гуся вода: плюнула чину на туфлю и в загул пошла. Советовал королю чин этот сестру в паломничество отправить, к Техадскому Старцу, к мощам святого Вильдана, в Эрмиту Дальнюю, а то и к самому примасу. Да поди ж ее уговори! А силком ее везти сам король, добрая душа, не велит. Жалеет сестрицу-то. А чего тут жалеть? Дурь-то, как известно, дубьем выбивают, а не уговорами уговаривают. От уговоров дурь еще дурее делается. Ой, побегу я! Заболталась совсем. Так ты того, госпожа хорошая, от принцессы-то подале держись. Что ей забава — людям горе и ущерб. Себе дороже, госпожа.
      Да уж. Выходит, мы вчера еще легко отделались…
      Девочка ушла, а я спустилась вниз в поисках какой-нибудь еды. Зальчик оказался совершенно безлюден, если не считать одинокого посетителя, сидящего на лавке у пустого и темного очага. Я заглянула на кухню, где получила кружку молока, кусок хлеба и совет дождаться обеда, который уже начали готовить. Вернувшись в зал, я выбрала себе место у окна. Судя по теням на улице, до полудня оставалось не так уж и много.
      — Не позволит ли добрая госпожа составить ей компанию?
      Единственный в зале посетитель неслышно приблизился и теперь стоял передо мной с глиняной кружкой в руке. Я не сразу узнала его в новом чистом шерстяном плаще поверх новой же чистой рубахи. Пегие, свисающие жидкими косицами волосы носили следы парикмахерских усилий, в большинстве своем безуспешных.
      — А, Пепел. Что же ты сапоги себе не купил?
      Он поджал пальцы ног. Потоптался неловко, не дождавшись приглашения сел на табурет и попытался закопать босые ступни поглубже в солому.
      — Добрый день, прекрасная госпожа. Рад нашей встрече. Вчера я не успел поблагодарить тебя за столь щедрое вознаграждение моего скромного искусства.
      — Не стоит благодарности, — буркнула я не слишком приветливо.
      Он что, решил выклянчить у меня еще пару-тройку золотых? Шиш получит. Я, конечно, люблю хорошие песни, но содержать какого-то замухрышку не собираюсь. Пусть продает свое искусство кому-нибудь другому.
      — Чудесный денек, не правда ли?
      Я поморщилась.
      — У госпожи плохое настроение? — Я молчала. — Не я ли тому причиной?
      Мне стало совестно. Чего, действительно, окрысилась? Он подошел, поприветствовал, поблагодарил вежливо, денег не канючил… будет канючить, тогда и рявкну, а сейчас-то чего?..
      — Да нет, Пепел. Я просто немного голодна, потому что завтрак проспала.
      Он тут же улыбнулся, сверкнув дыркой во рту. У него было бледное истрепанное лицо пьяницы, с рыхлой серой кожей, с воспаленными ноздрями и красными веками. Черты же этого лица, если внимательно приглядеться, оказались вовсе не простецкими. Похоже, он знал времена получше нынешних. Похоже, он или чей-нибудь бастард, или настоящий нобиль, хоть и опустившийся.
      — Здесь готовят прекрасного гуся с капустой, — певец принюхался. — М-м! Я чувствую соответствующие колебания эфира. Тебе, добрая госпожа, в самом деле следует дождаться обеда, как, я слышал, рекомендовала хозяйка.
      — Не знаю. Мне в полдень придется уйти.
      — Неужели? И куда же моя госпожа пойдет в полдень по самой жаре?
      — Какое тебе до этого дело, Пепел?
      Он смешался. Отпрянул, и мне опять стало не по себе. В его присутствии я ощущала какое-то напряжение. Он не был мне симпатичен. Я ждала от него подвоха. Не знаю, почему. Я сама, своими руками, выдала ему золотой и теперь расплачивалась за собственную щедрость.
      Он пошаркал по столу пустой кружкой.
      — Прошу прощения, госпожа. Действительно, никакого дела…
      Я попыталась загладить резкость:
      — А почему ты поешь без сопровождения, Пепел? У тебя не было денег чтобы купить какой-нибудь музыкальный инструмент?
      — Во-первых, с сопровождением, — сказал он, не поднимая глаз от кружки. — Это особая школа пения, называемая "сухая ветка". Ты, госпожа моя, заметила наверное ореховый прут у меня в руке? Им вышивается основной узор ритма, им метятся на земле мелодические вариации и расставляются ритмические акценты. Сухая ветка — единственное оружие для борьбы с песней. Певец сражается со своей песней, как с неким могущественным духом, коим одержим. А во вторых… во-вторых мне однажды пришлось дать слово, что я не буду играть ни на одном из музыкальных инструментов, до тех пор, пока… пока не произойдет некое событие.
      — И что это за событие?
      — Прошу прощения, госпожа моя, но я не могу тебе об этом рассказать, — он поднял на меня глаза и улыбнулся, не размыкая губ. — Хотя, видит небо, я хотел бы это сделать.
      Квиты. Но я отметила, что он не стал мелко мстить и грубо ставить меня на место: мол, что тебе за дело? Черт, лучше бы он сказал какую-нибудь гадость, и все стало бы намного проще.
      Мы помолчали, разглядывая друг друга. Глаза у Пепла были серые, с карими крапинками, а на радужке правого красовалось большое рыжее пятно. Белки имели желтоватый оттенок, подсказывающий, что у хозяина неприятности с печенью. Пепел вдруг покачал головой и отвернулся.
      — Я не буду просить у тебя денег, госпожа, — тихо проговорил он, и я вздрогнула. — Не бойся.
      — Я… не боюсь.
      — Боишься. Вы все боитесь быть слишком щедрыми, слишком добрыми. Боитесь покормить бездомного пса, потому что он увяжется за вами и его придется бить, чтобы отстал. Я умею укрощать надежды, госпожа моя. И умею быть признательным за любое благо, будь то погожее утро, золотая монета в пыли или твоя, госпожа, улыбка. Я приму это с радостью, скажу спасибо и не потребую большего.
      — Да ты философ, Пепел.
      — Нет, — сказал он, — я поэт. Артист. И, похоже, аскетических форм. Но это не потому, что я не люблю роскоши. Просто… так получается…
      — Откуда ты, Пепел?
      — О! Издалека. У меня нет дома. Я брожу повсюду. А ты тоже не отсюда, госпожа моя.
      Это было утверждение и я кивнула. Путешественника не обманешь.
      — Я тоже издалека. Но теперь буду жить здесь, в Амалере.
      — И я решил здесь пока остаться. Хороший город.
      — Хороший. А скажи… — я немного замялась, — скажи, пение на улицах действительно может тебя прокормить?
      Пепел чуть отодвинулся от стола вместе с табуретом, положил пальцы на край столешницы.
      — Не знаю, — сказал он беспечно. — Надеюсь. Пока все было почти удачно. — Он снова продемонстрировал щербатую улыбку. — Вот, приоделся даже.
      — Осень на носу.
      — Может, мне повезет до холодов.
      Он еще раз улыбнулся, ритмично застучал пальцами по столешнице, прикрыл глаза, выпрямился:
 
— Горстка битого стекла
Или — выходка природы,
Та, что в сумерках породы
Гранью неба расцвела?..
 
 
Словно вырвал из затылка
Боли ржавую иглу —
Руку в красном,
Позабыл как
Оказался на полу.
Пыль алмазная в углу и…
Разбитая бутылка…
 
      Он оборвал себя, прикусив губу и хмурясь. Тонкие пальцы продолжали выстукивать неровный ритм.
      Меня опять передернуло от его голоса. Самый звук его, шершавый, ломкий как сухая трава, отдающий дымом и старой гарью, со множеством изломов, зазубрин и заусенцев расцарапал мне слух. У меня запершило в горле, словно я вдохнула эту самую алмазную пыль. Я поспешно проглотила остатки молока.
      Далеко, на стенах Бронзового замка ударил колокол. Третья четверть пошла. Полдень.
      Я подумала о Амаргине, и о том, как буду выкручиваться, когда он обнаружит, что в гроте побывал чужак. Я не сомневалась, что он это обнаружит. Главная загвоздка — убедить его в необходимости моего союзника в городе. Однако, слышала я такую поговорку: то, что знают двое (то есть, мы с Амаргином) — тайна, а то, что знают трое — знают все на свете. Но мне ведь нужен кто-то, кому я могу довериться!
      А почему не грим, вдруг пришла в голову мысль. Почему не грим? Разве не для этого Амаргин нас познакомил?
      Ох, предчувствую, отберет он у меня свирельку…
 
       Я протерла глаза и села. Ирисов плащ подо мною свалялся и был замусорен песком и палой листвой. Сквозь свисающие каскадом ивовые ветви просвечивала вода, ровного, бе с плотно-серебряного цвета, сплошь изузоре н ная звездами водяных лилий и желтым крапом кувшинок. Вокруг стеной стояла трава. Ко мне, в сумерки живого шатра, заглядывали т а волга и в о досбор. Воздух, неистово свежий, до предела насыщенный запахом воды и водных растений переполнял легкие. Я вздохнула поглубже — и захлебнулась. Меня не хватало чтобы полностью воспринять этот букет.
       За спиной, на берегу, слышались голоса.
       — Почему? — голос Ириса, тихий и летящий, словно шелест листвы. — Ты знаешь сам, я не могу, не умею этого делать. Я не делал этого никогда. Если это сделал кто-то иной, то я его не видел, и ничего о нем мне не и з вестно.
       — А она что говорит? — спросил другой голос, погрубее и поглуше.
       — Она говорит, что не помнит. Знаешь, я нашел ее на отмели, в тростниках, чуть выше по течению. Она была связана по рукам и ногам, и лицо у нее было замотано, а во рту торчала тряпка. Я очень долго ее размат ы вал, потому что мой нож не резал эти веревки. У нее рассечен лоб, разорв а ны губы. Спина исполосована, руки и плечи — сплошной синяк. Ты хочешь ск а зать, она сама себя изувечила и связала?
       — Они на все способны, — заявил еще один голос, сдержанно-звучный, в нем отдаленно слышался металл.
       — Ты не прав, Вран, — укорил его Ирис. — Зачем ты так говоришь?
       — У меня есть на это причины.
       — Все равно ты не прав. Случайность, стечение обстоятельств — вот где надо искать ответ. А потом — это же река. Водный путь открывается чаще, чем какой либо другой. Амаргин знает.
       — Смертные! — с презрением бросил голос, в котором звенел металл. — Они ищут вс я кую мразь себе в подселенцы, потому что собственной силы и собственной воли у них хв а тает только на сглаз и порчу. А обретя паразита, ломятся без дороги, как слепой медведь, учуя в ший съестное. Не так давно мы в этом лишний раз убедились.
       Я попыталась раздвинуть траву и ветви, чтобы разглядеть беседующих, но с этой стороны ивовый куст оказался совершенно непролазным. Тем более я побоялась трещать и шуршать ветками. Я закусила губу — п о хоже, не все здесь такие доброжелательные как Ирис…
       — Ты опять за свое, Вран, — в глуховатом голосе прорезалась усталость. — Ненависть делает тебя каким-то ограниченным. Тебя послушать, так этим, как ты говоришь, пар а зитам, только и забот что досаждать тебе.
       — Скажи спасибо, что в тебе не сидит эта дрянь, Геро. Иначе я бы с тобой не так разговаривал.
       — Я слышал, как ты разговаривал с тем, в ком сидит эта дрянь, — как ни странно, но обладатель глуховатого голоса улыбался. — Вернее, с той…
       — А вот это совершенно не твое дело!
       — Брат, не надо, — попросил Ирис. — Мы все знаем, что ты их не те р пишь. Ты можешь проверить сам, но здесь совсем другое. Я чувствую такие вещи, я бы сразу тебе сказал.
       — Ты не знаешь их коварства, Ирис. Тебя, мальчишку, любой демон обведет вокруг пальца. Они умудряются прятаться даже от меня.
       — Ты частенько ищешь там, где ничего нет, — фыркнул глухой голос. — У тебя мания преследования, Вран.
       Пауза, наполненная тонким плеском воды и перекличкой водяных к у рочек в камышах.
       — Крови фолари в тебе не больше стакана, — заговорил тот, кого называли Враном. Голос у него опустился на полтона ниже, металл в нем гр о мыхнул более чем отчетливо. — Но только она и спасает тебя, дурак. Только благодаря ей ты на что-то способен. Все равно ты вожжаешься с полуночной мразью, и меня не удивляет что ты, как и твои соплеменн и ки, ищешь силу в этой проклятой пропасти.
       — Может хватит ерунду пороть, Чернокрылый? — с некоторым раздражением бур к нул владелец глуховатого голоса. — Я равен тебе, и ты это знаешь. Или желаешь еще раз проверить, чего я стою? Нет? Тогда оставим этот спор. А что касается моих соплеменн и ков, то они находят союзников не только в Полночи, и это ты тоже прекрасно знаешь. Так что кончай передергивать.
       — Не зли меня, Геро.
       — Я тебя не злю, ты сам злишься. На пустом месте, похоже. Босоножка, давай-ка, покажи свою игрушку.
       — Если у смертной нет союзника, — жестко заявил Вран. — значит путь открыл кто-то другой. В любом случае я хочу знать, чьих это рук д е ло.
       Бесшумно раздвинулись кусты. Приподняв ветки, в мое убежище нырнул Ирис. Мне показалось, он бледнее, чем я запомнила.
       — Ох, ты не спишь…
       — Кто там, Ирис?
       — Волшебники. Хотят поговорить с тобой.
       Я испуганно поежилась.
       — Они чем-то раздражены? Один, кажется, очень зол. Это из-за м е ня?
       Ирис успокаивающе поднял ладонь.
       — Тебе нечего бояться. Брат думает, что в тебе сидит паразит, но это не так.
       — Какой еще паразит?
       — Нет в тебе никакого паразита. — Ирис с улыбкой покачал головой. — Внутри тебя много непонятного, но паразитов там нет. Пойдем. Не бойся.
       — Ирис… они прогонят меня?
       — Они не могут тебя прогнать. Прогнать тебя может только Королева… а ей нез а чем это делать.
       Голос его чуть сфальшивил в конце фразы. Он не мог говорить за королеву. И он с о всем не был уверен, что ей незачем меня прогонять. Поддавшись мгновенной панике я схв а тила его за руку. Ладонь Ириса была такая ускользающее-невесомая, что, казалось, она т а ет у меня под пальцами. Я чувствовала, что теряю это чудо, прямо здесь и сейчас.
       Он потянул руку к себе и я выпустила ее.
       — Тише, — шепнул Ирис, осторожно проведя сгибом пальца по моей щеке. — Не бойся. Я не отдам тебя им.
       В глазах его тлело знакомое свечение, едва уловимое в светло-сумеречной глубине. Он улыбнулся, но от этой улыбки дистанция между н а ми только увеличилась. Я вся дрожала, выбираясь вслед за ним из ивовых з а рослей.
       Один из волшебников сидел на большом плоском камне, свободно з а кинув ногу на ногу. Другой прислонился к стволу сосны, не боясь запачкать одежду смолой. Оба были чернов о лосы и черноглазы, и к тому же одеты в черное. Черный цвет — это было единственное, что их объединяло. Потому что только один из них, тот, который сидел на камне, оказался ч е ловеком.
       Он, улыбаясь, смотрел на нас, но не двигался. На лице второго не было даже тени улыбки. Этот второй отлепился от сосны и шагнул к нам н а встречу.
       Вернее, я видела только начало движения, когда он повернул голову и резанул меня н е добрым взглядом, а потом он вдруг воздвигся высоченной башней прямо надо мной и жес т кие пальцы, стиснув подбородок, задрали мою голову кверху. Огромные, приподнятые к ви с кам глаза его надвинулись — в лицо мне словно кипящей смолой плеснуло.
       Я ощутила боль и моментальное проникновение, будто змея скользнула в трещину в черепе. В долю мига все внутри у меня, включая кости, мозги и кишки, было покромсано и превращено в фарш, и только кожа сохранила внешнюю форму и не позволила мне разлиться у него под ногами лужей слизи. В следующее мгновение все внутренности оказались на ме с те, а в голове возникла легкость и гулкая пустота. Я не успела ни охнуть, ни вскрикнуть, ни потерять сознания. Я бы с удовольствием потеряла его се й час, но волшебник выпустил мой подбородок и ткнул пальцем в переносицу, сделав это невозможным.
       — Ох, Вран, — пробормотал у меня за спиной Ирис. — что же ты тв о ришь…
       Волшебник отодвинулся, глядя на меня с недоверием. Он молчал, поджав губы. Кожа у него была очень смуглая, такого странного оттенка темной, чуть запыленной листвы в разгар лета. Иззелена-смуглая и необычайно чистая кожа, благородный металл без полиро в ки. Резкое, яростное лицо немыслимой красоты. От взгляда на него захватывало дух и бег а ли по спине мурашки. Впрочем, я уже не понимала, красив этот Вран или безобр а зен — такую едва сдерживаемую неистовую силу излучало его большое тело и его дикие, черные, лише н ные малейшего проблеска глаза.
       — Итак, — оказалось, что второй волшебник, человек, неслышно п о дошел к нам. — Что ты теперь скажешь?
       — Ничего нет, — сквозь зубы буркнул Вран, и зубы эти жутковато вспыхнули. — Стра н но.
       — Я же говорил!
       Руки Ириса легли мне на плечи, прохладной тенью коснулись обожженной кожи. Я воспряла, как засыхающее растение, опущенное в воду.
       — Как тебя зовут, девочка? — спросил человек.
       — Леста, — пролепетала я.
       На фоне высоченного Врана человек выглядел бледно. На полголовы ниже его, в бе с форменном длинном балахоне, в тяжелом плаще, скрыва ю щем фигуру. Но все равно было видно, что плечи у него узковаты, а откр ы тые кисти рук слишком худы и похожи на птичьи лапы. Северянин с земл и стым лицом. Возраст его был совершенно не определяем.
       — Меня зовут Амаргин, а этого громилу — Вран. — Я снова увидела спокойную приве т ливую улыбку, и мне сразу стало легче. — Он на самом деле вполне сносен, если не унюхает где-нибудь себе врага, а в тебе он врага не унюхал, так что бояться его нечего. Ты можешь вспомнить как попала с ю да?
       — Меня связали и бросили в реку, — ответила я. — Я вообще-то умею плавать, но не в связанном виде. Я захлебнулась. Больше ничего не помню.
       Во мне обнаружилась храбрость, но только потому, что Ирис стоял за спиной и сжимал мои плечи. Мне страшно хотелось прислониться к нему, но такая фамильярность не понравилась бы волшебникам, и, скорее всего, самому Ирису тоже.
       — А кто тебя бросил в реку? — продолжал допрашивать человек по имени Амаргин.
       — Священник из Андалана. Помощник Его Преосвященства епископа Ганора.
       — Это была казнь?
       — Это называлось — "испытание водою". Проверяли, ведьма я или нет.
       — А ты ведьма?
       — Нет! Я знахарка, лекарка, — я потупилась. — Была… вообще-то меня за дело бросили. Я виновата.
       — Вот как? И в чем же?
       — Из-за меня пропала королева Каланда. Я не смогла ее вернуть. Я вообще не поняла, что случилось.
       — Каланда? — переспросил Вран.
       Они с Амаргином переглянулись и Амаргин кивнул.
       — Знаете что, господа, — заявил он. — Мы с нашей гостьей погуляем тут, по бережку, хорошо? Я думаю, ей легче будет поведать все своему, так сказать, соплеменнику. Пойдем, голубушка.
       Он протянул мне руку.
       — Амаргин! — беспокойно окликнул Ирис.
       — Все в порядке, Босоножка. Мы поговорим и вернемся.
       Волшебник ухватил мою ладонь и повлек меня мимо высоких камней на длинный пе с чаный пляж.
       Я оглянулась. Вран стоял рядом с Ирисом, возвышаясь над ним как скала над цве т ком, и что-то ему втолковывал. А тот слушал молча, опу с тив голову.
       — Они правда братья? — спросила я.
       — Правда. — Волшебник Амаргин грустно усмехнулся. — Был еще старший, Шелари, и он не походил на этих двух. Воин, маг и музыкант, три брата, и такие разные. Впрочем, я уже сочиняю. Ирис никогда не видел старшего, он родился после того как п о гиб Шелари.
       — Погиб?
       Здесь тоже случается смерть? Здесь, за пределами мира?
       Амаргин будто прочел мои мысли:
       — Мы, люди, называем их бессмертными, но мы ошибаемся. Смерть, как и тараканы, встречается повсюду. — Он с мудрым видом поднял тонкий, как щепка палец, помедлил, оз а боченно осмотрел его со всех сторон и вытер о плащ. — А также мусор, мыши, крысы и ко ш ки. Все эти явления черезвычайно загадочны. Особенно тараканы. Но мы разговариваем се й час не о них, а о тебе. Ты проникла с той стороны на эту. Как тебе это уд а лось?
       — Не знаю, — сказала я. — Поверь мне — не знаю…
 
      — Леста!
      Он окликнул меня с порога — полуденное солнце било ему в спину, превращая вихрастую рыжую голову в настоящий костер. Я приветливо махнула рукой.
      Ратер подошел и недоуменно нахмурился на моего собеседника. Пепел не спешил представляться. Он взглянул на Кукушонка, на меня, а потом скромно опустил глаза и уставился в свою пустую кружку.
      — Это Пепел, певец и странник, мастер школы "сухой ветки", — раз они оба не почесались, я посчитала своим долгом объяснить молодым людям, кто есть кто. — Это Ратер Кукушонок, его отец держит паром через Нержель.
      — Нам пора, — мрачно заявил Кукушонок. — Еще надо в "Колесо" зайти.
      — Прислуга уже сбегала. Возьми вещи в моей комнате, они в одеяло завернуты. Я уже готова.
      Кукушонок отправился за вещами. Пепел продолжал молчать, нервно оглаживая ладонями бока своей кружки. Я подумала — сколько же он тут сидел в молчании напротив меня, пока я воспоминаниям предавалась? Ни словом, ни жестом не нарушил этих моих полугрез — может у меня глаза как-то по-особому стекленеют или челюсть отпадает при погружении в прошлое? Да так, что любому постороннему понятно: не тронь блаженную, пусть себе…
      Игла памяти с косматой цеплючей нитью боли, с крепким узелком утраты на конце штопает прорехи моей души. Именно что штопает — материал настолько ветхий, что вся поверхность постепенно превращается в дерюгу, в колючую привязчивую тоску, в неровные узлы потерь, с оборванными хвостами маленьких моих надежд.
      Ирис! Вспомни меня, черт тебя дери! Или забывайся скорее вместе со своей рекой, своими сумерками, своими камышами! Не могу я больше!
      Нет, могу. Самое ужасное — могу и буду. Меня еще в детстве по рукам лупили за то что расчесываю комариные укусы и сдираю корку с расцарапанных коленок. Кровь течет — хорошо, образуется корка еще более толстая и вкусная.
      Тьфу!
      Встретилась глазами с Пеплом. Что это? Неужто он смотрит с жалостью?
      — Думаешь, милый тебя забыл? — спросил певец очень тихо, опираясь о стол и сильно подавшись вперед.
      Я отпрянула:
      — Какой такой милый? Я подсчитывала, сколько мне надо купить рыбы и крупы для небольшой поездки за город. Ты, Пепел, фантазер, даром что нищий оборванец. — Я решительно поднялась. — Счастливо оставаться. Вон Кукушонок идет. Эй, Ратер, ты ничего не забыл? Зеркальце мое взял?

Глава 8
И снова Стеклянная Башня