— Две с четвертью, — сказал продавец. — Если с корзиной, то три.
      — Три четверти за корзину? — поразилась я.
      Торговец усмехнулся.
      — Может, высыпать в подол, красавица?
      — Да подавись ты!
      Он ловко поймал деньги. Все так же усмехаясь, снял корзину с прилавка и поставил на землю. Я смотрела на корзину. Продавец смотрел на меня. Корзина была как раз мне по пояс. Рыба в ней благоухала.
      — Барышня?
      Рядом топтался зевака со свертком в руках.
      — Я мог бы донести. Куда скажешь. Всего за четверть.
      Парень был восхитительно рыж. Гораздо рыжее меня. Нос и щеки словно гречихой усыпаны. Кроме того, он был высок, костляв и нескладен. Совсем мальчишка. Я пожала плечами.
      — Донесешь?
      — Легко.
      Сверкнула улыбка, он бросил свой сверток поверх рыбы. Снял веревку, заменяющую ему пояс, обвязал корзину.
      — Пособи, — окликнул он продавца.
      Тот вышел из-за прилавка, помог парню пристроить груз на спине. И что меня дернуло купить сразу целую корзину? Могла бы взять штуки три рыбины, на сегодня хватило бы.
      Наверное.
      — Куда, хозяйка?
      Я огляделась, заслоняясь ладонью от солнца. Справа рыночную площадь замыкала приземистая круглая башня с пристроенным к ней длинным двухэтажным зданием, похожим на казарму. Слева площадь немного повышалась, разворачивая пестрый цветник навесов. В дальнем ее конце, за чередой черепичных крыш, возносился в небеса серо-розовый монолит скалы. Взгляд карабкался выше, вдоль серо-розовых зубчатых стен, к вертикалям башен, чьи короны ласточкиными гнездами облепил фахверк, к заостренным, бронзового цвета кровлям, к ступеням выбеленных труб, к сверкающему лесу шпилей с вымпелами и флюгерами.
      Со вздохом я отвернулась от замка. Махнула рукой в направлении здания, похожего на казарму.
      — Туда.
      Парень решительно вклинился в толпу. Я поспешила за ним, и, чтобы не отстать, положила руку на край корзины. Суета и толкотня малость оглушали. Поверх рыжей макушки моего спутника я смотрела на приближающуюся приземистую башню. Наверное, склад какой-нибудь. Или тюрьма.
      Не то, чтобы город заметно изменился за время моего отсутствия… меняться тут особо нечему, эти дома вокруг, эти улицы и мостовые выглядят так, словно стояли здесь с начала времен. Просто память моя замылилась, затерлась, зашлифовала острые грани, стала похожа на матовое стеклышко, выброшенное морем на прибрежный песок.
      Не удивительно. Та стороназатрет и зашлифует любую память. Вымоет, выскоблит добела, как старый пергамент, чтобы расписать его заново своими собственными яркими красками. Новый текст, новая история. Новая память. Палимпсест.
      Парень посвистывал сквозь зубы. Шагал он свободно, должно быть, груз не особенно его тяготил. Оглянулся.
      — Слышь, барышня. Куда тебе столько рыбы? Солить?
      — Нет.
      — Тогда куда ее? Попортится ведь.
      — Не попортится.
      — Да попортится. К ночи попортится. Скиснет от жары.
      — Сам не скисни. От любопытства.
      — Ишь, зубастая барышня. Ты ей — слово, она тя — за нос! Звиняй, конечно, барышня, не мое это дело…
      — Не твое, точно.
      Он заткнулся. Мы миновали башню и шли теперь бок о бок, хотя и на улице тоже творилась порядочная суета. Толпа сбивала меня с толку. Я совершенно отвыкла от сутолоки, от мешанины людей, повозок и лотков, от тесноты, от гомона и толкотни. На ходу я кое-как пыталась сообразить, не наделала ли глупостей в городе. У меня хватило ума не совать продавцу на рынке древнюю золотую монету, а предварительно разменять ее у менялы, но и тот измучил меня вопросами. Так же стало ясно, что надо что-то делать с одеждой — в городе меня величали барышней, но поглядывали косо. Может, дело было не в одежде, а в отсутствии слуг и спутников, без которых настоящая барышня, если не знатная, то хотя бы богатая, никогда из дома не выйдет.
      Где-то поблизости взвизгнули трубы. Я завертела головой. Среди пешеходов возникла сдержанная паника, гуляющие прибавили шагу, уличные торговцы засуетились. Из-за поворота, ведущего к замку, нарастая, выкатился грохот.
      — Осторожно! — парень поймал меня за рукав и оттащил к стене.
      — Эй, эй! Поберегись!
      Мимо, сверху вниз, вспоров ветхий холст поредевшей толпы, пронеслась кавалькада — сверкающая комета с многоцветным хвостом. Флажки, султаны, плащи яркими крыльями — лазурные и алые, белые и золотые. Вспышки металла слились в слепящую рябь. Над головой зигзагом мелькнула занесенная плеть, заставив шарахнуться запоздало.
 
       Белый конь — воздух и снег, пронизанный лунными лучами. Всадница, полускрытая во л нами летящей гривы, в медлительном вихре шелковых одежд, переслоенных ветром, со струящимся флагом пепельно-серебряных волос, всадница в облаке легчайшего звона, не громче звона крови в ушах, р а нящего сердце звона протянутых сквозь ночь волшебных струн, всадница, чей профиль проступает, как камея на исчерна-синем небе, точеный, то ч ный, тающий…
       Королева.
 
      Таща за собой шлейф грохота и трубных вскриков, комета умчалась вниз по улице, в сторону реки.
      — Что это было?
      Парень взглянул на меня — и я невольно отшагнула к стене. Лицо у него было застывшее, нехорошее какое-то, даже веснушки выцвели. Замороженное лицо. Словно он только что глядел на пытки.
      Он моргнул и сплюнул на землю. И обмахнулся большим пальцем, будто от нечистой силы.
      — Эй, да что случилось?
      — Да ниче, — буркнул он, поправляя корзину.
      — Ничего? А что ж ты побелел весь?
      Он пожал плечами.
      — Получили бы плетью по загривку… Ладно, обошлось. Ну, двинули, что ли? Куда теперь?
      — К воротам.
      — К воротам, так к воротам.
      Он зашагал вниз по улице в ту же сторону, куда унеслась сверкающая комета.
      — Благородные господа, — сказала я. — Из замка. Размахивают плетьми. Топчут конями зазевавшихся.
      Парень молчал.
      — Кто это? — спросила я.
      Он глянул искоса и опять не ответил. Я ощутила, каково это, когда тебе не отвечают на вопрос, и вроде бы на самый невинный. Вон как я его отшила с этой рыбой. Сейчас он отыграется. Не ответит из чистой вредности.
      Он еще помолчал, а потом сказал — очень доброжелательно сказал:
      — Слышь, барышня, а ведь ты нездешняя.
      — Нездешняя, — охотно согласилась я.
      — Ага, — он усмехнулся. — А я смекаю — выговор у тебя какой-то странный. Будто бы нашенский, а в тоже время будто бы и чужой. То ли простецкий, то ли благородственный… А что до господ из замка… Родная сестра это короля нашего Нарваро Найгерта, бутон, как говорится, благоухающий от дерева Моранов. На охоту изволят выехать, госпожа наша несравненная.
      — Эгей, ты тоже по благородственному умеешь? А почему столько сарказма?
      — Ты, барышня, ослышалась. Какой такой сарказьм? Никакого сарказьма, только трепет и преклонение. Мы люди маленькие, неученые, даже слова такого не знаем — сарказьм…
      Он вдруг поджал губы, словно останавливая сам себя. И я подумала — странный парень. Оборвыш городской за гроши корзинку мою тащит. На проехавшую мимо принцессу смотрит как на кровного врага.
      Я пожала плечами. Это меня не касалось. Хотя здесь явно было что-то не так. Да и насчет оборвыша я погорячилась. Парнишка был одет просто, но чистенько и добротно.
      Некоторое время мы молча двигались путем родной сестры короля Нарваро Найгерта и ее кавалькады. Улица пару раз плавно повернула и вывела нас на небольшую площадь перед воротами. Мальчишка остановился.
      — Куда теперь?
      — Дальше, туда, — я кивнула на ворота. — За город.
      — ”Туда, сюда”, — заворчал он. — Нет бы сразу сказаться: мол, мне туда-то. Вот морочит голову: “туда, сюда”…
      — Я заплачу.
      Он неожиданно смутился.
      — Ну, в общем, мне тоже туда же… я хотел сказать, нам, выходит, по дороге. Тебе куда, к реке?
      — К реке.
      — Хе! На ту сторону?
      — Что? А… да. То есть… да.
      — Хе! Пойдем. Я тебя перевезу. Видала наш паром? Мой батька им заправляет, а я ему помогаю. Вообще-то у нас работник есть, Кайном зовут, силен, как бык, только с головой у него не все ладно. Они сейчас с батькой как раз в паре.
      Мы вышли из ворот, удачно проскользнув между груженой телегой и фургоном бродячих актеров. Над дорогой вовсю клубилась пыль — день был в разгаре. Я, прикрыв глаза ладонью, взглянула на мутное небо. Жара.
      Остро захотелось в тень, в гулкую сырость моего грота, а еще лучше — куда-нибудь в ветреные дюны, в песчаную ложбинку, под сосновые ветви, под растянутый на этих ветвях плащ…
      На ту сторону…
      — Слышь, барышня, в самом деле… Чего секретничаешь, страсть ведь как любопытно.
      Помощник мой шагал по левую руку, против солнца, загораживая собой дорогу. Тень его укрывала меня почти целиком.
      — Что тебе любопытно?
      Я уже поняла, что он возвращается к прежнему разговору. Шут с ним, поговорим на любую тему.
      — Да рыба эта… Я смекаю, ты ж ее для кормежки, небось, купила. В смысле, зверье кормить. Только рыба уж больно хороша… не для зверей.
      — Это смотря что за зверь.
      — Ага! — он весело покосился, задрав смешную выгоревшую бровь. — Значит, верно смекнул-то! Ничего соображалка у Кукушонка, а?
      Я улыбнулась. Обаяние у мальчишки имелось. И характер, наверное, у него легкий, задорный, несмотря на странности. Хороший характер. Только болтун он порядочный.
      — Так что за зверь, а? Ты говоришь — зверь, значит он один? Здоровенный, выходит, коли ему одному всю корзину. Здоровенный, правда?
      Ишь ты, Кукушонок. Соображалка у тебя и впрямь ничего, даром, что рыжая и давно нечесаная.
      — Да, большой. Большой зверь.
      — Лев? Пардус? Или нет, какой-нибудь водяной, какой рыбу жрет, какой-нито… Кит? Черепах? Может, змей морской? Дракон?
      Я споткнулась. Эй, Кукушонок! Что-то ты слишком здорово соображаешь.
      — Я знаю. — Он тоже остановился, перехватил веревку, неловко отер рукавом взмокший лоб. — Дотумкал я. Ты у лорда Вигена Минора в загородной усадьбе… Недавно служишь, да? Там, сказывают, зверинец большой, и бочка там есть, говорят, огроменная, с соленой водой, тварей морских держать, а в бочке окошечки хрустальные…
      Я ничего не сказала. Зашагала дальше — дорога плавно поворачивала к реке. Над прибрежными кустами сверкнула широкая лента Нержеля. Противоположный берег, обрамленный синеватой каймой леса, едва угадывался в солнечном мареве.
      Далеко-далеко на севере, там, где река соединялась с морем, разлилось слепящее сияние. И на этом самом стыке, в текучем жгущем свете, парила призрачным замком Стеклянная Башня — мой маленький остров, высокий, узкий, почти прозрачный, почти невесомый, почти не существующий.
      — Барышня, а барышня, ты расскажи про дракона-то… Ну, расскажи, небось не тайна это, не секрет какой… Слышь, а может, покажешь его, а? Я тебе корзину задаром дотащу. Покажи дракона, барышня! Век благодарить буду, хочешь, всю работу переделаю, клетки почищу, воды натаскаю…
      — Из моря?
      Мы снова остановились. Кукушонок разволновался. Он шумно и часто дышал.
      — Да хоть из моря… — голос его неожиданно ослаб.
      — С чего ты взял, что это дракон?
      — Ты ж сама сказала…
      — Я не говорила этого.
      Он заморгал.
      — Тогда кто?
      — Что “кто”? Кто сказал? Ты сказал. Ты сам выдумал дракона, сам и сказал.
      — Да не… Если не дракон, то кто?
      Если не дракон, то кто? Амаргин называл его мантикором. Я никогда не видела мантикоров, но, кажется, они выглядят иначе. Но он и не дракон. Он точно не дракон. У драконов, даже бескрылых, нет лица, у них морда. А у мантикоров нет драконьего тела и чешуи. Хвост у мантикоров имеется — скорпионий, а не драконий, и на нем жало, а не пика. А вот рук — настоящих рук, с пальцами, с ладонями — нет ни у тех, ни у других.
      — Не знаю, — призналась я. — Мне сказали, что это мантикор.
      Кукушонок только охнул. Он поверил сразу и безоговорочно.
      — Мантикор!
      — Но это не мантикор.
      — Не мантикор?
      — Увы, нет. Он большой и страшный, весь в шипах, он лежит в воде, светится как гнилушка, воняет, жрет рыбу и все время спит.
      — Он свирепый?
      — Понятия не имею. Он не просыпается даже для того, чтобы поесть.
      — Ты за ним ходишь? Кормишь, то, се?
      — Да. Кормлю, то, се.
      Я повернулась к спуску на паром. Парень, вздыхая, поплелся следом.
      — Эх, да я понимаю… понимаю, что нельзя показывать редкого зверя каждому встречному-поперечному. Лорд Виген, я слыхал, гневлив весьма, еще высечь велит, ежели чужого кого в доме своем застукает… А то вообще взашей вытолкает, в смысле, не только меня, но и тебя…
      Не слушая кукушоночье нытье, я прибавила шагу. На берегу толклась толпа, человек в двадцать. Там же присутствовал порожний воз, пара лошадей, коза и собака. Широкий прямоугольник парома неспешно подбирался к дощатому причалу. Причал был длинный, и в дальнем его конце, у крытого дранкой сарайчика, покачивались в набегающей от парома волне две лодочки. Дом паромщика стоял чуть в стороне, на поросшем мелкой кудрявой травкой склоне.
      Кукушонок, похоже, разочаровался в предполагаемой авантюре. Замолчал. Или сейчас его больше интересовало происходящее на пароме.
      На короткий причальный столб легла веревочная петля. Грузная посудина ткнулась тупым носом в доски, отошла от толчка, и через расширяющуюся щель на причал выпрыгнул полуголый мужчина в оборванных холщовых штанах. Другой мужчина, постарше и посуше, выволок сходни.
      — Вон те лодочки, — я показала рукой. — Чьи?
      — Та, что слева — моя, — хмуро отозвался Кукушонок. — На кой тебе она? Ты ж сказывала, к Минорам, на ту сторону…
      — Отлив уже начался. По реке, потом обогнуть маяк… так будет быстрее.
      — К Минорам? Да ты че, там потом по берегу мили полторы топать…
      — Где твоя хваленая соображалка?
      Парень поморгал, потер ладонью мокрое, пестрое от веснушек лицо. Волосы прилипли к загорелому лбу. На макушке они выцвели до соломенного золота, а глубже, у корней, были красновато-рыжие, как лисий мех. А глаза у него оказались карие, с желтыми лучиками вокруг зрачков. Когда в них попадало солнце, они вспыхивали янтарем.
      — Его не в доме держат? — неуверенно предположил он. — То есть, мантикора этого? Я смекаю, ему загончик сделали в скалах, чтобы вода всегда свежая и вообще…
      Забавно, подумала я. Он сам себе отвечает, мне даже не надо особенно врать. Он отвечает именно так, как я бы сама ответила, будь у меня время хорошенько поразмыслить. Да что там, его предположения гораздо убедительнее моих неловких отговорок, полуправды, что, как известно, хуже лжи. Хороший способ разговаривать с людьми. На любой вопрос отвечать: “А ты как думаешь?” или “Подумай сам, ты же умный человек” или “Догадайся с трех раз”…
      По сходням на паром закатывали порожний воз — мужчина постарше придерживал волнующихся лошадей, а другой, в холщовых штанах, с голой коричневой спиной, налегал на задок плечом.
      — Бать, а бать! — крикнул Кукушонок. — Помощь нужна? — Мельком глянул на меня. — Не слышат… — и заголосил, перекрывая шум толпы: — Ба-ать! А ба-ать! Вам помо-очь?
      Люди на причале заоборачивались. Залаяла собака. Мужчина, заводивший лошадей, посмотрел на нас из-под руки, потом ответил что-то неслышное.
      — А? Чего?
      Мужчина отмахнулся — мол, отстань. И прикрикнул на полуголого, который, позабыв про возок, пялил глаза, будто увидел невесть что. У полуголого было лицо идиота, наполовину спрятанное в клокастой гриве цвета пожухшей травы, со скощенным лбом, с вывернутыми ноздрями, с мокрым распущенным ртом. Глазами он прикипел ко мне, и все бы ничего — глазеет дурак на девицу, и пусть его глазеет, может, понравилась ему девица — если бы не нарастающий страх в тех глазах.
      Страх.
      Страх, тот, что переходит из кошмарного сновидения в реальность, когда вдруг просыпаешься в кромешной тьме, с колотящимся сердцем, с абсолютной уверенностью в том, что кто-то стоит над твоим изголовьем с занесенным ножом, и сейчас… вот сейчас…
      Паромщик гаркнул на идиота, тот заморгал и отвернулся. Напряжение спало так резко, что я пошатнулась.
      — Никак барышня перепугалась? Не боись, Кайн у нас мухи не обидит, хоть и страшон как смертный грех. Он словно дите малое, умишка у него годков на пять — на шесть. Зато силища великанская.
      — Пойдем скорее, — буркнула я. — Мне надо торопиться.
      Одна из лодочек оказалась совсем маленькой плоскодонкой, вторая же — настоящей лодкой, с килем, со складной мачтой и парусом, уложенным вдоль днища. Кукушонок помог мне спуститься в нее и установить корзину, предварительно забрав свой сверток.
      — Обожди чуток, барышня. Сейчас весла принесу.
      Он направился к крытому дранкой сарайчику.
      А когда он вернулся, легкая плоскодонка уже покачивалась ярдах в семи от причала, мою же лодочку оттащило течением еще дальше. И расстояние быстро увеличивалось. Я нашарила в кошеле золотую монету и кинула ее на причал.
      — Дура! — заорал Кукушонок. — Дура чокнутая! На камни налетишь! Зачем? Ну, зачем?
      Он со стуком швырнул весла на причал, не обратив ни малейшего внимания на блестящий кругляш. Рывком содрал распоясанную рубаху — и бросился в воду, взметнув фонтан брызг.
      Поднятая им волна добежала до лодки и оттолкнул ее от берега еще на добрые пол-ярда. У меня саднило палец: ноготь неудачно обломился у самого корня, когда я раздергивала веревку. Я сунула палец в рот.
      Голова Кукушонка вынырнула на поверхность.
      — Стой! — крикнул он, отплевываясь. — Да стой же! Дура! Я бы тебя довез! Куда хочешь довез бы!..
      Он греб в мою сторону, плюясь и ругаясь. Загремели доски — по причалу бежали люди. Впереди всех, отчаянно гавкая, неслась собака. Полуголый идиот отставал от нее всего на пару шагов.
      Я перелезла через сложенный парус на корму, к рулю. Лодочка с обманчивой неспешностью развернулась. Беспокоиться мне было не о чем — уже начался отлив, и река освободилась.
      Лодку очень быстро тащило на стремнину. Поднялся ветер — свежий ветер простора, что никогда не подлетает к берегам, потому что не любит берегов. И человечьих голосов он тоже не любит, он комкает их, рвет в клочья и выкидывает обратно на человечью обжитую землю. Я видела, как кукушоночья голова разевает рот, как люди на причале потрясают кулаками и тоже разевают рты, как возбужденно прыгает у них под ногами собака, но ветер решительно выметал все звуки, словно мусор, на берег. Оставался только чаячий крик да негромкий плеск воды.
      Будто мокрая ладонь приветливо похлопывает по мокрому плечу.

      Последняя нота — звенящее фа — повисла в воздухе. Я отняла свирельку от губ… а звук дрожащим мерцающим сгустком висел на уровне моих глаз и не желал растворяться. Я почти видела его — стеклянистый комочек, вибрирующий от напряжения, лягушачья икра, рой прозрачных пчел за мгновение до взлета, множащий внутри себя эхо уже отзвучавших нот, а последним фа, как щупальцем, обшаривающий пространство.
      Нащупал. Нащупал скальную стенку, блекло-пурпурный гранит, шершавый, бороздчатый, в серых известковых потеках. Тонким волосом вполз в невидимую трещинку. Закрепился. И ошалевшие от неожиданной свободы стеклянные пчелы рванулись по открывшемуся каналу — что им какой-то камень!
      Поверхность скалы заморщила, истекая песчаными струйками, стала сминаться как бумага, как фольга, с сипящим, царапающим шорохом, от которого зашевелились волосы, а потом лопнула. Трещина рывком раздвинулась, выплескивая чернильную тьму, и по граниту вверх и вниз побежала косая неровная дыра. Я поспешно втолкнула в щель корзину с уже почищенной рыбой и шагнула сама, стараясь не коснуться острых рваных краев. Почти сразу дыра захлопнулась, каменная плоть содрогнулась, и все затихло.
      Я прислонилась к стене и вздохнула поглубже. Там, снаружи, изнывал от зноя августовский день, а здесь было темно и прохладно.
      На самом деле, не слишком темно. Солнечный луч широким тонким занавесом падал на обмелевший пляж, и на песке, вперемешку с мелкой галькой и ракушками, россыпью сверкало золото. Сумеречный воздух трепетал от бликов.
      Воды было совсем немного, она вся ушла к северной стене. Я выбрала из корзины несколько разделанных рыбин (полдня убила, чтобы почистить всю эту гору), положила в деревянную плошку, специально усовершенствованную Амаргином для кормления чудовища. Плошка у него была хитрая, на веревочке, ее можно было привязывать к поясу или к запястью и ставить на воду. Правда, я не собиралась входить к мантикору во время прилива, и амаргиновы ухищрения были для меня бесполезны. Просто плошка досталась мне по наследству.
      Скинув туфли, я постояла немного на нагретых солнцем монетах, оттягивая неизбежное. Я всегда тяну, если предстоит что-то неприятное или болезненное, хотя и знаю, как это нехорошо. И дело было не в чудовище, о нет, совсем не в нем. Напротив, если бы не он, мой безмолвный подопечный, никакая сила не заставила бы меня войти в малый грот, в его узилище.
      Немного боязно. Позавчера Амаргин хлопнул меня по плечу и оставил одну: «Ты справишься. Через недельку зайду проведать, как у вас дела. Что? Рыба кончается? Не беда, купишь в городе. Она прекрасно хранится в мертвой воде».
      Последовал небольшой спор по поводу моих путешествий в город. Стеклянная Башня стоит почти на самом стыке реки и моря, на две трети удаленная от левого берега, а от правого — только на треть. Корабли, которые выходят в море, огибают остров слева, с правой же стороны река не судоходна — все дно до берега усеяно камнями. Амаргин пытался научить меня переходить на берег по этим камням, но я так и не научилась.
      Вчера я к мантикору не заходила, а остатки рыбы доела сама. Сегодня утром, взяв из россыпей несколько монет, отправилась в Амалеру за покупками. Я была вынуждена переплыть ту часть реки, которая отделяла остров от берега. Оттягивала этот момент сколько могла, но пришлось, наконец, решаться. Я неплохо плаваю, хотя, честно говоря, побаиваюсь воды. А сейчас мне предстоит цирковой аттракцион без страховки. Смертельный номер, алле!..
      Шагнула вперед и снова остановилась, шаркая подошвой по теплому золоту. Духу не хватает. Ковырнув большим пальцем, поддела великанских размеров перстень с рубином. Рядом лежала скромная полосатая галечка, а чуть дальше — обрывок бронзовой ленты от оковки развалившегося сундука. Глубже, на обмелевшем дне, куда солнце не попадало, золота было больше, но в тени оно почти не блестело.
      Хватит топтаться! Ты-то в городе пирожков нахваталась, а мантикор два дня некормленый! Подоткнув подол, я спустилась по мокрому песку к воде. Вода была прохладная — с юга подземное озерко питает пресный Нержель. Осторожно ступила в воду, ощущая сильный напор течения. Поверх пальцев тут же начало намывать песок и мелкую гальку.
      С каждым шагом вглубь грота воздух вокруг темнел и наливался зябкой сыростью. Потолок прогнулся, провис тяжелыми известковыми фестонами, порос белесой каменной бородой. Едва различимую в сумраке северную стену загромождали булыжники и обломки скал. Еще шаг — и течение ослабло, а под ним возник и лизнул стопы еще очень тонкий ледяной слой.
      Я повернула налево, огибая оплывший, как свеча, оплетенный корнями сталактитов скалистый островок. Камни заслонили последние остатки света, а впереди открылось пространство, задернутое тьмой, словно портьерой.
      Тут необходимо было немного постоять. Собраться с мыслями. Проморгаться, приручая глаза к кромешному, облепляющему лицо мраку. Подготовить ноги к режущему прикосновению родниковой воды, температура которой гораздо ниже точки замерзания, воды, рожденной в безднах Полночи. Надышаться впрок, потому что там, впереди, воздух был испорчен маслянистой тяжкой неживой темнотою, так, что казалось — когда выберешься на свет (если выберешься), то еще долго будешь откашливаться и отхаркиваться черными страшными сгустками. Запихнуть за пазуху рыбу вместе с миской — чтобы не выпала случайно из рук. Досчитать до десяти. Потом еще до десяти. И решиться, наконец.
      И шагнуть. И еще раз шагнуть, и еще, и еще, и побежать со всех ног, со всех своих мгновенно изрезанных ледяными бритвами ног к тускло светящейся зеленоватым фосфорным светом, повисшей на натянутых цепях фантастической фигуре.
      Меньше недели назад, когда Амаргин в первый раз привел меня сюда, я не смогла войти. Был прилив, вода здесь стояла по грудь — обычная морская вода, лишь на четверть смешанная с мертвой — но я не выдержала и мгновения. Вырвала руку и сбежала на теплый, засыпанный золотыми монетами берег, и рыдала там, как истеричка, до вечера. Вечером, когда вода сошла, Амаргин повел меня сюда снова. Мертвая вода была пронизана зеленым свечением, она светилась сама, но не освещала ничего вокруг. Спящий мантикор, облитый тающим подземным светом, казался прозрачным — стеклянным или ледяным. Амаргин сказал: ладно, попробуй быстро перебежать озеро и заберись мантикору на лапы. Они сейчас выше уровня воды.
      С того момента я уже немного натренировалась, правда, под амаргиновым наблюдением. Сцепив зубы, бегом пересекла мелкую воду (каждый шаг — вспышка боли, пронизывающий удар в сердце, тошнотворный спазм), думая только о том, чтобы не грохнутся в ледяную отраву и не остаться в ней навсегда. И опять последние несколько ярдов превратились в мили, ноги вдруг утратили чувствительность, и мне почудилось — я лечу, плыву, падаю сквозь толщу воды, и воздуха нет, и легкие выворачиваются наизнанку, а зеленоватое, сияющее, расплывшееся от слез пятно — это солнце, там, над поверхностью реки, в другом мире, из которого меня только что изгнали…
      Плача и трясясь, я взобралась на вытянутые мантикоровы лапы, как на мостки. И повисла у него на шее, потому что ноги меня не держали. И прижалась покрепче, потому что он был ощутимо теплым, невозможно теплым в этой вымерзшей тьме. И попыталась отдышаться, зевая и кашляя от недостатка воздуха.
      Холера, почему же я никак к этому не привыкну? Ведь почти неделя прошла с тех пор, как я… с тех пор, как меня… Ну да, наверное, я разнежилась, разленилась в волшебном краю, где вечер сменяет утро, а утро переходит в ночь; где расцветающее дерево гнется под грузом плодов, и золотая листва кружится в воздухе вместе с лепестками цветов; где снег сладок, как сахарная вата, а дождь горяч, как кровь… где букет в вазе никогда не увядает, где его можно вынуть из вазы и посадить в землю, и он обязательно, непременно превратится в цветущий куст прямо у тебя на глазах… и отряхивая руки от земли ты оглянешься и увидишь: Ирис стоит у тебя за спиной, щурит длинные глаза и улыбается — улыбается тебе, и воткнутому в землю букету, и всему этому чародейному, невероятному, невозможному миру…
      Холера!
      Я пошевелилась и почувствовала, как саднит оцарапанную щеку. Волосы мантикора слиплись в длинные тонкие лезвия, рассекающие кожу при одном легком касании. Боль от царапин была едва ощутимой, и даже приятной — здесь, посреди мертвого озера, в высасывающей тепло тьме — эта боль напоминала мне, что я еще жива.
      Здравствуй, Дракон. Здравствуй, пленник. Это я, твоя тюремщица. Как прошел день?
      Все так же, ответила я сама себе. Все так же, как и вчера, и позавчера, и сто, и двести лет назад. И еще черт знает сколько лет. Потому что черт знает сколько лет он спит здесь, в мертвом озере, распятый на цепях за черт знает какие прегрешения.
      Амаргин, скорее всего, знает. Конечно же, знает Королева. Но объяснить мне это они не потрудились. Как и ненаглядный мой Ирис не потрудился объяснить, почему, собственно, он отказался от меня.
      За что он так со мной?
      Самый глупый вопрос на свете — это вопрос “за что?” Я повертела в голове сию мысль, не сказать, чтобы оригинальную, но на ум мне прежде не приходившую. Эта мысль больше подходила Амаргину, чем мне. С как раз свойственной ему долей насмешки и горечи.
      Выпрямилась, держась за мантикоровы плечи, и попыталась, наконец, справиться с дыханием. Воздух, маслянистый и тяжелый, холодный как ртуть, проваливался в легкие, но не насыщал их. За порогом сознания поскребся в двери страх, вроде бы давно изжитый и укрощенный страх задохнуться. Это глупые выверты полустертой памяти, сказала я себе. Не паникуй. Посмотри на Дракона. Он пропасть лет дышит этой мерзостью, и ничего. Живой.
      Только между двумя ударами его сердца можно досчитать до ста.
      Через плечо чудовища я видела бледно светящуюся драконью спину и полого, мирно лежащий на ней гребень из острейших шипов, и каждый из шипов напоминал новорожденный полумесяц. Хвост уходил во мрак словно отмель, словно намытая рекой песчаная коса, густо усаженная все теми же стеклисто поблескивающими шипами. Грузное драконье тело лежало на брюхе, далеко вытянув вперед передние лапы. Человечья же часть беспомощно висела в воздухе (вернее, в том, что заменяло здесь воздух). Голова его свешивалась на грудь между растянутых крестом рук.
      От него пахло. Я ощущала этот запах вместе со слабым теплом, вместе с редким биением пульса, запах, которого и быть не должно там, где нечем дышать. Едкий, проникающий змеиный запах, вонь сырой ржавчины, железный запах крови. Смрад, что насмерть перепугал бы меня там, снаружи, здесь оказался необходим, как и боль от порезов. Ниточка, что удерживала уплывающее сознание.
      Я пошарила за пазухой. Кое-как, цепляя за ворот, вытащила плошку; все рыбины вывалились из нее, я не растеряла их только благодаря поясу, перехватывающему платье. Плошку я поставила на мантикорово широкое предплечье, протянутое почти горизонтально. Рыбу, после долгих поисков в недрах платья, выудила и положила в плошку.
      И опять была вынуждена привалиться к чудовищу, недвижимому, неколебимому как памятник самому себе, въехав головой в шуршащий каскад лезвий-волос, потому что фосфорная зелень в глазах у меня окрасилась чернотой и пурпуром, а в висках нещадно заломило.
      Амаргин, где ты? Я сейчас потеряю сознание, Амаргин, грохнусь в воду и больше не выплыву. Я не могу к этому привыкнуть, Амаргин, здесь нельзя жить, здесь нельзя существовать, это бесконечно растянутое умирание, а ты хочешь, чтобы я, умирая, занималась еще чем-то посторонним…
      По скуле к краю рта щекотно поползла капелька — я слизнула ее, мгновенно остывшую. Вкус крови — как пощечина.
      Так. Встать. Выпрямиться. Открыть глаза. Прекратить страдать, а делать то, зачем пришла.
      Ну что, Дракон, сокровище мое, будем обедать?
      Я взяла рыбину из миски, оторвала длинную полоску белого мяса. Свободной рукой приподняла тяжелую мантикорову голову. У чудовища было человечье лицо. Нет, вру, у него было лицо обитателя Сумерек, лицо существа сверхъестественного — узкое, жесткое, очень точно, очень тщательно прорисованное. Ни единой невнятной, смазанной или грубой линии. И все черты словно бы немного утрированны — закрытые глаза огромны и раскосы, брови необычайно длинны, будто подведены сурьмой, нос чересчур узок, рот явно велик, но ошеломляюще красив, а высоким скулам позавидовала бы аристократка дареной крови.
      Когда я увидела его впервые, я подумала, что он фолари, но Амаргин усмехнулся и покачал головой. Он единственный в своем роде, сказал Амаргин. Таких больше нет нигде.
      А кто он — узнаешь, если захочешь. Только хоти посильнее.
      И засмеялся. Амаргин все время надо мной смеется.
      Шут с ним, пусть смеется. Я все равно узнаю. Не мытьем, так катаньем.
      Ну ешь же, ешь, солнышко, сокровище хвостатое. Открывай рот, такой вкусный кусочек, специально для тебя…
      Губы мантикора разомкнулись, позволяя мне протолкнуть кусок мимо острых, очень острых, никак не человечьих, а вполне себе драконьих зубов. Он сглотнул, на мгновение оскалившись, а я поспешно оторвала еще несколько кусков и запихнула ему в пасть. Ну глотай же, дружочек, глотай!
      Однако, везение закончилось — голова его бессильно откинулась, обратив к потолку разинутый рот, полный белого мяса. Я выбросила полуободранный скелетик, схватила мантикора за виски, потрясла, глупо надеясь, что рыба сама провалится внутрь… Бесполезно. Все равно, что пытаться накормить труп.
      А ну-ка, без паники. Разволнуешься, задохнешься, грохнешься в озеро. И не выплывешь. Отсюда — не выплывешь.
      В конце концов он проглотит все эти куски. Глотание с сознанием никак не связано, надо просто заставить его заработать. В смысле — глотание, конечно. Вернуть сознание мантикору я, увы, не в силах. Если бы могла — вернула, не задумываясь. Даже вопреки воле К о ролевы. Я сейчас у себя дома, в серединном мире, и Королевамне не указ.
      А мантикор… мантикору необходимо влить в рот воды, тогда он вынужден будет сглотнуть. А для этого надо… для этого надо…
      Я снова отправила рыбу за пазуху, освобождая плошку. Надеюсь, мертвая вода не причинит вреда мантикорову желудку. Она ведь не ядовитая, она только очень холодная, невозможно, нереально холодная… Теперь — присесть на корточки, придерживаясь за мантикоров скользкий бок, погрузить плошку и зачерпнуть… зачерпнуть…
      А-а-а-у! Ожог! Вверх по руке летит шокирующий разряд, сгусток искр, проломивший тонкую скорлупу сердца. Непроизвольный взмах обожженной рукой — и надежный, как упавшее в воду дерево мантикорский торс зеленым всполохом отшатывается прочь, а из-под непроглядного свода прямо мне в лицо кувырком летит тьма.
      Спину продирает немилосердной болью, в одно мгновение — кожа пузырями; едкая щелочь прожигает до костей, до позвоночника; позвоночник крошится и переламывается… и теперь уже все равно, что вода, плеснув из-за плеч, капканом перехватывает грудь; и грудная клетка, как подтаявший сугроб, проваливается сама в себя, а на лицо с размаху шлепает ледяная лапа и стискивает, комкает, сминает, превращая глаза и губы в липкий мерзкий комок, в затоптанную в грязь ветошь…
 

* * *

 
      Амаргин говорит, что времени на самом деле нет. Как на самом деле нет расстояний — ни длины, ни широты, ни высоты. Он говорит, что это всего лишь понятия, условные обозначения, буквы в алфавите, описывающем мир. Пытаясь осмыслить реальность, люди систематизируют окружающее, выделяя что-то, по их мнению, важное, что-то, на их взгляд, менее важное, задвигая на второй план, а что-то и вовсе игнорируя. Объективную картину мира преобразуют в удобную схему, напрочь забывая, что любая схема примитивна, а любое объяснение упрощает.
      Каждое живое существо вынуждено объяснять себе окружающий мир — просто для того, чтобы выжить. Знание некоторых правил позволяет играть в игру под названием "жизнь" с большим успехом, чем полное их незнание. Но представь, пожалуйста, какими правилами располагает бабочка-однодневка? Она точно знает, что есть солнце, которое медленно-медленно, весь век, ползет по небу, и когда оно коснется горизонта, наступит конец света. Бабочка знает, что мир состоит из травы и цветов, речки и нескольких деревьев. Бабочка знает, что воздух полон ужасных опасностей, свирепых хищников — птиц, которые ловят и пожирают зазевавшихся бабочек. Так же небо может нахмуриться, и пойдет дождь, от которого надо прятаться под листом. Соседки стрекозы болтают, что в мире существуют невозможные чудеса в виде кошмарных гигантских монстров о двух или четырех ногах, совсем без крыльев, издающих ужасные звуки. Этих монстров иногда можно видеть на той стороне реки. Но, на самом деле, это враки, потому что ни одна из бабочек-однодневок их не видела. Вот, собственно, и все, не правда ли, Лесс? Все, что я описал, достаточно для счастливой жизни бабочки-однодневки, но насколько это описание соответствует реальности?
      — Но нельзя сказать, что не соответствует вообще, — пробурчала я недовольно. — Соответствует, но малой частью.
      Амаргин усмехнулся.
      — Для тебя — малая часть, а для меня — исчезающее малая. Но, самое забавное, что этот минимальный набор бабочкиных правил позволяет бабочкам существовать в свое удовольствие. Поэтому бабочки уверены: мир именно таков, каким они его видят. Но мы-то знаем, что это не так. Для стрекозы, которая живет чуть дольше, правила усложняются. Для птицы правил столько, что и за неделю не перечислишь. Человек расширяет свой диапазон всю жизнь. Способность читать и писать разрешает ему использовать опыт поколений. Но почему человек считает, что его картина мира есть безусловная истина? Чем он лучше бабочки с точки зрения природы?
      — С точки зрения Творца — лучше, — сказала я. — Это тебе любой священник скажет. Еще он скажет, что ты городишь ересь.
      — Священник — такой же человек, как и все остальные. Он отродясь не знал иной картины мира, кроме той, которую используют его соплеменники. Эта картина удобна и уютна, она все объясняет, она позволяет безбедно существовать в своих рамках, но, повторяю, она не соответствует истине. Ну, ладно, если ты так хочешь — соответствует, но такой крохотной частью, что о ней и упоминать смешно.
      — Ты так говоришь, будто сам знаешь эту истину.
      — Не знаю, — легко пожал плечами Амаргин. — Конечно, не знаю. Но правила подтверждаются опытом, а мой опыт позволил мне обнаружить несколько правил, не входящих в диапазон общего пользования. Поэтому я смею судить, что известная людям картина мира ошибочна и однобока.
      — Поэтому ты задираешь нос и считаешь людей ничем не лучше бабочек-однодневок.
      — Совершенно верно. — Амаргин потянулся к огню и помешал палочкой в котелке. — Обратное тоже работает: я считаю бабочек ничуть не хуже людей. Потом, ты забываешь, я ведь тоже человек, так что я и себя считаю равным бабочке. То есть, если мир лишится меня, Геро Экеля, более известного как Амаргин, то трагедия будет равна гибели навозной мухи, прихлопнутой коровьим хвостом.
      Я фыркнула:
      — Что-то ты не рвешься спасать навозных мух, слепней и прочую пакость от неминуемой смерти.
      — Не понял сарказма. Что заставило тебя предположить, что я занимаюсь спасением людей?
      Действительно, с чего я это взяла? Я потерла переносицу. По подбородку мазнул мокрый рукав, весь облепленный песком. Тьфу, гадость какая!
      Я рывком села, с недоумением оглядывая сырое измятое платье. И руки, и босые ноги, высовывающиеся из-под подола, были словно не мои — распухшие, выбеленные водой до синевы. За пазухой ощущалось некоторое неудобство. Я пошарила там и обнаружила недоеденный мантикоров обед — две рыбешки прилипли к животу, одна забилась подмышку.
      — А! — обрадовался Амаргин. — Это кстати. Давай их сюда.
      — Ты непоследователен, — объявила я. — Ты вытащил человека, то есть меня, из мертвого озера. После этого ты утверждаешь, что не занимаешься спасением людей.
      Он пожал закутанными в черный плащ плечами.
      — Мои утверждения так же субъективны, как и любые другие утверждения. Ты имеешь право доверять им, а имеешь право не доверять. Истиной они не являются в любом случае.
      — Последнее высказывание тоже субъективно.
      — Ага. Правильно мыслишь. Может, когда-нибудь из тебя выйдет толк.
      Повозившись на нагретых солнцем, слежавшихся за века сокровищах, я кое-как поднялась на ноги и отряхнулась. Песок мгновенно ссыпался с платья, складки расправились. Амаргин искоса поглядел на меня и хмыкнул.
      Я подошла поближе. Заглянула в котелок. Вернее, это был не котелок, а большая чаша-кратер с ручками в виде прыгающих львов, установленная прямо на угли. Чаша была явно выкопана Амаргином из кучи драгоценного барахла, но снаружи она уже закоптилась, а внутри вовсю бурлило варево, мелькали какие-то куски, сверху плавала пена. Выглядело все это устрашающе и донельзя аппетитно.
      — Что там у тебя? Есть хочу смертельно.
      — Не удивительно. Рыба осточертела, наверное?
      — Я бы сейчас и рыбы целый воз съела… Слушай… — Меня вдруг пронизало догадкой, прошило наискосок, от левого плеча, через грудь, через лоно и вышло из правого колена. — Ты… когда… когда меня нашел?
      В черных амаргиновых глазах проскочила искра. Нарочито медленно он встал, отошел к стене, где была свалена куча плавня, выбрал несколько окатанных водой досок и аккуратно подсунул их в костер. Потом сказал, явно провоцируя мой страх:
      — Сегодня.
      — А… какой сегодня день?
      — Новолуние, разгар звездных дождей. Люди из города думают, что сегодня суббота, день Поминовения.
      — Холера черная!
      Я тяжело плюхнулась на кучу золотых монет. Амаргин усмехнулся:
      — Ну и физиономия у тебя, Лесс! Столько пафоса, столько драматизма! Только слезы в голосе не хватает. Да и текст не годится для высокой трагедии. "Холера!" — это грубо и безыскусно. Ты бы еще сказала: "Лопнуть мне на этом месте, если не прошло четыре дня!"
      — Так… провалиться мне, если не прошло!.. И не фыркай, пожалуйста. Мне надо как-то… осознать это, что ли… Черт! Я ведь по-правде утонула в этом проклятом озере!
      Черпая дым широкими рукавами, Амаргин нагнулся через костер и крепко взял меня за плечи.
      — Хватит переживать. Ты упала в воду, я тебя вытащил, какого рожна тебе еще надо?
      Я шмыгала носом.
      — И ведь тебе тонуть не впервой, разве нет? — продолжал волщебник. — Не принимай эту историю так близко к сердцу. Вытащили тебя — радуйся.
      — Радуюсь изо всех сил, — я уныло вздохнула. — Ты сейчас сгоришь.
      — Не сгорю. Давай, подбирай губу и прекращай хлюпать. Быть серьезным — значит считать себя слишком важной величиной, чрезвычайно ценной для мироздания, а наша с тобой ценность — вещь более чем сомнительная. Или ты другого мнения?
      — Да нет, собственно… Хотя, сказать по правде, очень хочется быть ценным и незаменимым. Хоть для кого-то.
      — Для кого-то? Заведи себе блоху. Здесь кроме тебя никого нет, будешь самой ценной и незаменимой. Возлюбите друг друга, но берегись, век блохи короток. Ибо мироздание вряд ли заинтересуют ваши душераздирающие страсти.
      Я, неожиданно для себя, разозлилась:
      — А мне плевать на мироздание!
      — Не выйдет. — Амаргин воровато оглянулся, нагнулся еще ниже и шепнул: — С ним приходится считаться, с этим мирозданием. Точно тебе говорю. Поверь мне, как более опытному. Оно слишком большое, и характер у него сволочной. Эдакая здоровенная волосатая задница, которая висит у тебя над головой и никуда не девается.
      Он выпрямился, строго поглядел на меня, задрав бровь, и подытожил:
      — Угу. Никуда она не девается.
      — Отстань, Амаргин, — взмолилась я. — Я есть хочу, а ты меня баснями кормишь.
      — Это можно совмещать, — жизнерадостно заявил он, однако закатал широкие рукава, бесстрашно ухватил чашу голыми руками и вытащил ее из костра. — А что у нас с ложками?
      Я глядела, как бледные длиннопалые руки ворочают раскаленную чашу, величиной с небольшой тазик, полную крутого кипятка, и размышляла: эта демонстрация необыкновенных способностей, способностей мага — аргумент в споре или просто хлопоты по хозяйству, которым этот невозможный человек не придает особого значения? С Амаргином никогда не знаешь, что он на самом деле имеет в виду.
      — Ложек нет. — Сбитая с толку этим представлением, я окунула палец в похлебку, обожглась, — Уй! — и сунула палец в рот. — В кладах ложки не предусмотрены. Зато полно острого оружия приемлемой величины, всяких там кинжалов, стилетов и ритуальных ножей, их можно использовать в качестве столовых приборов.
      — Ты же была в городе, — недовольно поморщился маг. — Купила бы себе ложку, миску нормальную… Одеяло, между прочим, теплое. Август за середину перевалил, скоро осень. А тебе тут жить. Что головой качаешь? У тебя другие планы? Ладно уж, горе мое, держи. — Он достал из-за голенища грубо вырезанную деревянную ложку. — А то с тебя станется встать на четвереньки и лакать суп по-собачьи.
      — У меня пока никаких планов. Я вообще не очень понимаю, на каком свете нахожусь.
      А похлебка оказалась крайне вкусной. Кроме рыбы, там плавали бобы, лук, морковка, кусочки колбасы. Она была горячей, душистой, соленой (в отсутствие Амаргина я жарила рыбу на прутиках, а вместо соли посыпала пеплом) и ее было много. И я не могла оторваться, пока не слопала почти половину, и только тогда сыто вздохнула.
      — Чертов мантикор почти ничего не ест. — Я облизала ложку и вернула ее хозяину. — Ты хоть покормил его за эти четыре дня, пока я валялась в озере?
      Амаргин кивнул, задумчиво вылавливая из супа куски покрупнее.
      — Почему он у тебя глотает эту чертову рыбу, а у меня нет?
      Амаргин пожал плечами, не отрываясь от трапезы.
      — И к воде этой мертвой не могу привыкнуть. Не могу! Кажется, наоборот — с каждым разом все хуже и хуже. Теперь вот вообще в озеро свалилась…
      Он недовольно посмотрел на меня:
      — Ты хочешь отказаться? Тебе трудно управляться с мантикором? Так и скажи. Я найду еще кого-нибудь в сторожа, не так уж это и сложно. Только свирельку придется у тебя забрать.
      — Да нет, я же не об этом… Я просто жалуюсь, мне трудно…
      — Смотри. Мне героизм не нужен. Здесь не героизм требуется, а обыкновенная работа смотрителя зверинца. Ну, в несколько критических условиях.
      — Да я справлюсь…
      — Можешь взять золота, сколько унесешь. — Амаргин широким жестом указал на сокровища. — Перебирайся в город, купи там себе дом, заведи прислугу. Придумай легенду потрогательней, потаинственней, мол, ты — вынужденная скрываться дочь благородного семейства… из Ютта или Этарна… На ноблеску ты не тянешь, конечно. Хотя за байстрючку сойдешь. Ну, сама что-нибудь придумай! А дальше просто держи марку, глядишь, посватается к тебе нестарый купчик или чин из городской управы. А то и кто-нибудь из местных безденежных лорденышей…
      Я не знала, всерьез ли говорит Амаргин или просто подначивает меня, но слова его ранили. Обдирали слух до кровавых ссадин, поворачивали в груди зазубренный гарпун — туда-сюда… туда-сюда…
      Гарпун, который всадила мне в сердце Королева — Ты не можешь здесь дольше ост а ваться, девочка. Я должна отправить тебя в серединный мир. Сейчас же. Ирис взял свое поручительство обратно и я очень этим довольна. Ты знаешь, почему. И я не обязана отв е чать на твои вопросы. Где? Я отослала его по важному делу и не собираюсь призывать его обратно ради тебя. Нет, ты не можешь попрощаться. Что? Нет, я не могу ничего ему п е редать. И не надо за меня цепляться, ты помнешь мне платье. Амаргин! Выв е ди ее.
      Зазубренный крючок, на который меня поймала та сторона. Светлое безвременье. Сиреневые Сумерки.
      За что, Королевамоя сереброокая, за что?
      — Ну как, — подтолкнул Амаргин. — Решила что-нибудь? Ты не стесняйся, я же понимаю, как это тяжело. И если ты думаешь, что должна ухаживать за чудовищем в благодарность мне, то выкинь эти глупости из головы. Если хочешь уйти, то и тянуть нечего. Давай свирель и пойдем, я провожу тебя до Амалеры.
      Он протянул ладонь над чашей с супом. Я непроизвольно отшатнулась, коснувшись висящего на поясе кошеля, где хранилась единственная дорогая мне вещица.
      — Почему это я должна отдавать ее тебе? Не ты мне ее дарил, не тебе и требовать обратно.
      — Зря злишься, — он пожал плечами. — Это ключ, который открывает двери тайного грота. Если здесь будет другой страж, я должен отдать свирельку ему. Я бы и дальше тут сидел, да у меня теперь времени нет за мантикором приглядывать. Так что, раз не ты — значит, другой.
      — Здесь не будет другого стража, — стиснула я кулаки. — Свирелька — моя.
      Моя свирелька, моя! Единственное, что мне осталось от Ириса. Ее он баюкал в ладонях, ее целовал, шепча заклинания в крохотные золотые губы. Ее узорный сверкающий стебель наполнял он своим дыханием, принуждая певучим криком ломать стены и раздвигать скалы. Ее, восьмидюймовую волшебную палочку, обломок лунного луча, золотое горлышко жар-птицы, ее он подарил мне — Не забывай меня, Лесса н дир. Дай-ка ладошку… Видишь? Да, это тебе. Она умеет петь. Она открывает запертое. Она развеселит и поможет. Она твоя.
      Она — моя!
      — Амаргин…
      — Хм?
      Он жевал без особого аппетита, поглядывая на меня сквозь поднимающийся от варева пар.
      — Амаргин. Ты видел… его?
      — Кого?
      Он прекрасно знал, о ком я спрашиваю. Но все равно небрежно переспросил: кого? То ли ему и в самом деле было все равно, то ли он показывал, что все эти мои страдания не стоят и выеденного яйца.
      — Ириса .
      — А! Босоножку… видел мельком.
      — Он… что-нибудь передал мне?
      — Нет. Ничего не передавал. — Маг пошуровал ложкой в супе, поскреб пригоревшую на дне корку. — Если ему вздумается что-нибудь передать, я тебе тотчас скажу. А пока ему не вздумалось, передавать нечего.
      Я опустила глаза. Равнодушие. Хуже не придумаешь. Хотите разбить кому-нибудь сердце? Зевните ему в лицо, деликатно прикрывшись ладонью — что бы он вам ни говорил, проклинал бы вас, оскорблял или признавался в любви — просто зевните и отвернитесь. Можете вежливо извиниться, для пущего эффекта.
      И чье же это равнодушие больнее оцарапало — Амаргина или Ириса? На Амаргина — насмешливого, жесткого найла-северянина неопределенного возраста, с бледным лицом подземного жителя, мага в черном плаще, чья душа — абсолютные потемки — я возлагала какие-то надежды. Ну, на дальнейшее свое существование. Мне казалось, он не бросит меня просто так. Поможет, проследит, хотя бы на первых порах, пока я не осмотрюсь в этом мире… родном для меня, но чужом, неузнаваемом, неуютном… Хотя что-то подсказывало — зря я так на него надеюсь. Зря, зря, и лучше бы прекратить надеяться, потому что в один прекрасный момент надежды не оправдаются и, если я буду готова, это не размажет меня по полу, а всего лишь собьет с ног…
      Впору пожалеть, что он вытащил меня из мертвого озера. И не потому, что кто-то должен ухаживать за спящим мантикором. Мантикор, в общем, и без меня не пропадет.
      А вот Ирис …Ирис …О нем лучше совсем не думать. «Почему ты н а зываешь меня Лессандир? Меня зовут Леста.» — «Ты наполняешь свое имя, как вода наполняет кувшин. И изнутри твое имя выглядит иначе, чем снаружи. Тот, кого ты допускаешь внутрь себя, может увидеть твое имя и з нутри. Изнутри оно звучит как Лессандир.»
      «Лесс» — называет меня Амаргин. Он-то почем знает, как я выгляжу с изнанки? Я не допускала его внутрь… или он залез без спросу? Не залез — он и не заметил моих замков и запоров — он просто походя заглянул, увидел, зевнул, прикрывшись ладошкой, и дальше пошел. И обижаться тут нечего.
      — Лесс, — сказал Амаргин, облизывая ложку, — как ты насчет того, чтобы прогуляться по бережку? Пойдем, руки — ноги разомнешь. К тому же, я хочу тебе показать кое-что забавное.
      — Поедем на лодке?
      — Тебе лениво пройти пару миль пешком?
      — Мне лениво оказаться без лодки перед двумя фарлонгами воды, когда ты вдруг вспомнишь про неотложные дела в самый неподходящий момент.
      — В твоей лодке нет весел.
      Я закусила губу. Весел нет, это верно. Кукушонок держал весла в сарае, он как раз пошел за ними, когда я отвязала лодку. Течение аккуратно снесло меня вниз, но до города теперь не добраться. Я все-таки была дура и балда. Не так надо было действовать, не так… Сама себя перехитрила.
      — Что ж… пойдем пешком. Только обещай, что поможешь мне вернуться обратно. Я досыта наплавалась сегодня утром… то есть четыре дня назад.
      Амаргин усмехнулся, покачал головой:
      — Зря ты боишься воды. — Я мгновенно нахохлилась. Что он понимает в страхах! — Вода не сделала тебе ничего плохого.
      — Я боюсь. Я… я тонула. Теперь уже два раза. Амаргин, ты знаешь что это такое, когда вода врывается в легкие?
      Они словно из снега сделаны, легкие — они тают, когда их заливает вода.
      — Ты лелеешь собственный страх, как ребенок лелеет куклу. А кукла — это муляж, подобие. Скорлупка, в ней нет души. Она ничто, — он щелкнул пальцами, — пустота.
      Маг подобрал свой балахон и поднялся, по-стариковски растирая поясницу.
      — Но ты также знаешь, Лесс, что куклы могут быть опасны. Любая пустота жаждет воплотиться. Хочешь породить какого-нибудь монстра собственным страхом?
      Я стиснула зубы. Сейчас опять начнется: "если тебе трудно, то сразу откажись, не морочь голову ни мне, ни себе".
      — Я справлюсь, — сказала я.
      Амаргин приподнял брови.
      — Вот и чудненько. Обувайся, и пойдем.
      Я отвлеклась на поиски туфель и опять прозевала, как Амаргин открыл скалу. Золотой луч выстрелил из западной стены и разделил пещеру на две неравные части. Сразу стало понятно, насколько темно в моем гроте.
      Амаргину не было нужды играть на свирели или говорить заклинания. Он дожидался меня в проеме скалы, словно стоял в проеме шатра, небрежно придерживая закрывающие вход полы. Камень собрался складками под его рукой, будто толстое сукно. Я прошла мимо — и тяжелый занавес неслышно сомкнулся за нашими спинами.
      — Вечереет, — сказал Амаргин весело. — Самое время.
      Снаружи блаженствовало тепло. Жара уже спала, но море и небо ослепительно сверкали. От избытка света заболели глаза.
      Мы спустились по едва заметной тропинке, огибающей Стеклянную Башню с севера. Чуть дальше, в узкой щели, под защитой скальных нагромождений, я спрятала кукушоночью лодку, но Амаргин был прав — без весел она мало на что годилась. Мы остановились у россыпи гранитных глыб, наполовину погруженных в воду. Маг, подобрав длинную одежду, перешагнул с берега на качающийся обломок скалы.
      — Показываю еще раз. — Амаргин протянул мне руку и помог перебраться к себе. — Видишь камни над водой?
      Я ясно видела цепочку валунов, тянущихся от нашего качающегося обломка до самого берега. Удобно. Ног не замочишь.
      — Очень впечатляет. Только ты плутуешь, Амаргин, — буркнула я. — Сейчас их гораздо больше, чем обычно, и они появляются только когда ты рядом.
      — Хм? Они всегда тут, смешная ты девчонка. Во время отлива их больше, во время прилива — меньше, но по ним всегда можно добраться до берега. Не думаешь же ты, что они выпрыгивают из воды по моему велению и подставляют свои спины, чтобы мы могли пройти посуху?
      Снисходительная улыбка. Вымученно улыбаюсь в ответ. Какая мне польза от твоих философствований, Амаргин? Я хочу нормально, без приключений, уходить с острова и возвращаться на него в любое время. Тоже мне, показал чудесный тайный путь. Доверил знание великих волшебников древности.
      — Запомни, Лесс — реальность не приспосабливается под тебя. Только ты можешь приспособиться под нее. Реальность не изменяется — изменяешься ты.
      — Угу, — сказала я.
      Он смерил меня скептическим взглядом. Почесал переносицу.
      — И чего я с тобой вожусь? Ладно, пойдем.

      Городское кладбище располагалось на склоне холма, за крепостной стеной. У ворот, на пороге своей будки, сидел старенький сторож, а рядом с ним, на земле, на расстеленной тряпице лежали куски пирога, вареные яйца, пара луковиц, яблоки и четвертинка сыра. Амаргин добыл из недр балахона оплетенный лозой кувшинчик, выставил его на тряпицу.
      — Помяни моих мертвых, добрый человек.
      Старик улыбнулся, покивал, сморщив коричневое лицо. Нагнулся, покряхтывая, и посудинка словно бы сама собой спряталась за порог, с глаз долой. Скрюченная стариковская лапка подобрала с тряпицы яблоко:
      — И ты помяни моих мертвых, северянин.
      — Мертвые живы нашей памятью, добрый человек, — маг подбросил и поймал яблоко, потом повернулся ко мне и сказал тихонько: — Но на самом деле мертвых не существует.
      — Как так? — удивилась я, догоняя широко шагавшего мага.
      — Оп! — он опять подбросил яблоко, — Мертвое тело — всего лишь земля. А душа не умирает.
      — А… — разочаровалась я, — ты об этом…
      Периметр ограды обрамляли высокие вязы — темные и торжественные на фоне закатного неба. Солнце уже нырнуло за большой скалистый холм на северной стороне портовой бухты, кладбище и нижнюю часть города накрыла тень.
      За воротами, на ровной площадке громоздилась церковь, приземистая, суровая, из серо-розового местного камня. К ней вела мощеная дорожка, а по сторонам ее росли кусты шиповника, в брызгах коралловых ягод. Дальше, направо и налево, тянулась выкошенная лужайка. Ее украшали несколько плодовых деревьев.
      — Это кладбище? — удивилась я. — Больше похоже на сад. Где же тут могилы?
      — За церковью. Это новая территория, здесь нет ничего любопытного. А нам надо вон туда, — Амаргин указал подбородком на темные заросли противоположного склона. — На ту сторону, через Мележку.
      За церковью склон понижался. Дорожка, огибавшая церковь, разделилась на множество тропинок, вьющихся между рядами аккуратных склепов и могил. Среди темной зелени тут и там мерцали огоньки. На могилах сияли лампадки, горели свечи или просто плошки с маслом. У огня сидели люди — в одиночку, по двое-трое, а то и целыми семьями. Обрывки разговора, позвякивание посуды, порой приглушенное пение или детское хныканье, перемешанные с шумом листвы, плели музыку печального праздника. Склоненные лица, хлеб в руках, трепет маленького пламени. Сладковатый запах вина и ладана. «…грибочки в сметане, покойница очень любила…», «…Шанечка, не спи, не спи, малая…», «… деда, а мама нас видит?» Хотелось остановиться, слушать и смотреть, и наслаждаться этим странным томительным уютом.
      Амаргин, грызя яблоко, равнодушно шагал мимо увитых ежевикой каменных чаш, стелл и плит. Я застревала чуть ли не у каждой. Дрожащего света иногда хватало, чтобы прочесть: «Возлюбленному супругу от скорбящей супруги и детей». «Блаженной памяти Рута Болана под камнем сим вкушает мир». «Здесь обрел покой благородный сэн Рудор Вепрь, сраженный благородным сэном Ламаленом Левобережным и сразивший оного тако же на поединке чести», «Здесь обрел покой благородный сэн Ламален Левобережный, сраженный благородным сэном Рудором Вепрем и сразивший оного тако же на поединке чести». Благородные сэны почивали в тишине, у них ни единого огонька не горело.
      — Не зевай, — прикрикнул Амаргин. — И прибавь шагу. Темнеет.
      Я нагнала его.
      — Ты же сам сказал, самое время.
      — Да, но мы можем не застать хозяина.
      — Какого еще хозяина?
      — К которому идем в гости. Ночь — его время.
      Я немного озадачилась.
      — Мы что, идем в гости к какому-нибудь мертвецу?
      Тропинка стала круче, сузилась, мне опять пришлось отстать. Огоньки поредели и отдалились. Из оврага тянуло сыростью.
      — Или к вампиру? Эй, Амаргин?
      — Не говори глупостей.
      — Не беги так быстро, здесь скользко!
      — Осторожно.
      Я с размаху ткнулась в амаргинову спину. Мой лоб ощутил острый его позвоночник даже сквозь два слоя сукна.
      — Осторожно, говорю. Здесь мост. Очень старый, в настиле полно дырок.
      Ветхий мосточек соединял два крутых склона. Внизу бесшумно, словно змея, в осоке и череде ползла черная, подернутая вечерним туманом вода. Поломанные перила и изрешеченный прорехами настил были густо прошиты молодой ивой и ольхой. Я старалась наступать туда же, куда и Амаргин. Мосток скрипел и раскачивался, но доверять перилам нельзя было даже в воображении. Последний раз по этому мосту ходили, вероятно, лет десять назад.
      Еще несколько ярдов вверх по скользкому склону, под сомкнутые темные кроны, в сырое и мрачное царство крапивы. Когда склон немного выровнялся, я остановилась отдышаться. В сгущающихся сумерках тут и там что-то белело — кладбище продолжалось и по эту сторону реки. Однако здесь было темно и тихо — ни единого огонька, лишь гнилушки просвечивали из травы. Многие могильные камни покосились, некоторые упали, и все они были источены временем, изъедены сыростью, испятнаны лишайником. Я смахнула с ближайшего мелкий лесной мусор. Надпись удалось прочитать только вслепую, ощупывая пальцами рытвинки и трещины — "Рольм Барсук. Колль и Мирта Барсуки".
      — Это старое кладбище, — объяснил Амаргин. — Сейчас здесь не хоронят. Вон там, — он махнул рукой выше по склону, — была старая церковь, она сгорела лет сорок назад. Там вокруг могилы и склепы для благородных. А здесь лежит народ попроще. Пойдем, это уже рядом.
      Мы свернули направо и двинулись вдоль ручья по еле заметной тропинке. Интересно, откуда тропинка, если здесь никто не ходит? Или она тоже пропадет, как те камни, стоит только Амаргину оставить меня одну?
      Маг остановился.
      — Пришли? — спросила я.
      — Пришли, — он посмотрел по сторонам, хмуря брови.
      В темной листве бледно светились могильные камни.
      — "Авр Мельник", — прочитал он, наклонившись и водя пальцем по одному из них. — Хм? — он проверил другой камень, — "Кост и Берилл Хвощи"… "Леокреста Дрозд, Вилик Дрозд"…
      — Не туда зашли? — поинтересовалась я.
      — Туда. Подожди здесь, я посмотрю, где хозяин.
      — Амаргин!
      — Прекрати за меня цепляться, я тебе не нянька.
      — Не вздумай меня здесь оставить! Ты обещал отвести меня обратно!
      — Да ты все-таки трусиха, матушка. Сколько раз надо утонуть, чтобы перестать бояться кладбищ?
      — При чем тут кладбище? Ты обещал…
      — Я обещал тебя кое с кем познакомить. Мы пришли в гости, так что веди себя пристойно.
      Он стряхнул мою руку и решительно вломился в кусты дикой смородины. В воздухе разлился резкий острый аромат. Я постояла немного на тропинке, слушая как он шуршит и бормочет за стеной листвы. Ну, хорошо, я буду послушно ждать хоть до утра, если Амаргин так желает. Вампиры и мертвецы не пугают меня ничуть. И если маг задумал выбить клин клином и уничтожить мой страх перед водой еще большим страхом, то…
      Я вздохнула в темноте, переступила с ноги на ногу. Задела коленом один из камней. Это была плита, наклонно лежавшая среди смородинных кустов. Проведя пальцами, я ощупью прочла невидимую надпись: "Хавн и Вива Живые".
      "Живые"? Я прощупала буквы еще раз. Да, в самом деле, "Живые". Забавная фамилия. Особенно забавно читать ее на могильной плите.
      Усмехаясь, присела боком на холодный камень, покрытый пленкой влаги. Амаргина уже не было слышно. Тьма кралась между деревьев, отирая лохматыми боками стволы, сдвигая ветви, тревожа птиц и шевеля тяжелую отсыревшую листву. Из оврага поднялся туман, расслаивая ночь словно творог на пласты: на плотный белый туман, над ним — похожий на сыворотку, водянистый, перенасыщенный испарениями слой сумерек, ближе к небу теряющих белесую муть, и — очищенный, пронизанный звездами аспидный мрак. Ну, что ж… Спите спокойно, Живые. Пусть земля будет вам пухом.
      Прохладно. Я обняла себя, потерла ладонями плечи. День Поминовения. То есть, уже ночь. В эту ночь живые приносят на могилы огонь из домашнего очага, расстилают на земле скатерть и накрывают на стол. И приглашают своих мертвых вечерять. И беседуют с ними до утра.
      А я, дважды утопленница, как в насмешку, сижу на могиле каких-то Живых, без огня и хлеба, и жду, наверное, пришествия Полночи. Непонятно, кто из нас мертв — я или Хавн со своей Вивой. Я мерзну, как живая и злюсь, как живая, и подозреваю, что никаких Хавна с Вивой под камнем нет и не было — ибо какие Живые согласятся лежать в мокрой земле на заброшенном кладбище? Живые встанут и уйдут, это только мертвые зябнут тут и трясутся как идиоты…
      Я поднялась, похлопала себя ладонью по отсыревшему заду. Прошлась от куста крапивы до куста смородины. Смородина все еще пахла в темноте — зазывно, сладко, горестно. Я пошарила под листьями — пальцы нащупали влажные от росы гроздья, бахрому, низанную бусами. Когда-то старая Левкоя запрещала мне собирать кладбищенские грибы и ягоды. Но теперь эти запреты вряд ли ко мне относятся.
      Горсть ягод в руке нежно-холодна, как драгоценный жемчуг. Я сомкнула пальцы, ощущая, как рвутся ниточки, подержала ягоды в ладони — и отправила в рот.
 
      (…высокая грузная старуха, серая шаль на груди крест-накрест, холщовая юбка, облепленная по подолу землей и прелыми листьями. Стряхнув с плеч корзину, полную мелких грязных кореньев, старуха шваркнула ее чуть ли не мне на колени.
      — Ишь, ты лихомань, заброда длиннорясая. Расселась тут, порог протирает. Че надоть тебе от бабки, божья невеста?
      Нагнулась, рассматривая. Глаза как выцветшее рядно, крапчатые, белесые, зрачки — проеденные молью дырки. И глядит из этих дырок какая-то жутковатая насекомая тварь, пристально, чуждо. Хитиновый шелест, пощелкивание жвал.
      Я втянула голову в плечи. Хотела отодвинуться, но за спиной у меня была запертая дверь.
      — Г…госпожа Левкоя?
      Старуха выпрямилась, опираясь на палку. Неприятное лицо, тяжелое, мучнистое, в грубых морщинах. Брезгливый, коричневый от табачного сока рот. Хмурые брови. Непокрытая голова дважды обернута толстенной сивой косой.
      — Слышь-ка, на старости лет госпожой кличут, ага? Госпожа на языке, кукиш в мошне. Никак гостинчик нагуляла божья невеста, какой молитвами не отмолишь? Как блудить — так все горазды, а кашу расхлебывать — так сразу к бабке. Ага. А вот прочищу тебя ведьминым корешком, да угольком прижгу, чтоб неповадно было!
      — Я… не…
      Старуха вдруг хрипло расхохоталась. Злорадно так, аж птицы в кустах галдеть перестали.
      — Да вижу я, вижу, девка ты еще, даром что длиннорясая. А вот рожица твоя вроде как бабке знакома, ага. Не, тебя я не упомню, а вот мамку твою…
      — Да, да, — я закивала. — Ида Омела моя мать. А меня Леста зовут.
      — Внуча, значить… — старуха осклабилась, показав крепкие бурые зубы. — Ишь, заброда. В гости, али как?
      — В гости. Я на юг иду… бабушка. Вот, решила заглянуть… раз уж через Амалеру… Мать говорила…
      — Ида так в скиту своем и сидит?
      — Да, она в монастыре Вербены Доброй.
      — А тебя на кой послала?
      Я поднялась, отряхивая подол монашьего платья. Подобрала свою котомку.
      — Она не посылала… Я сама…
      — Сама, значить… Сама — рассама. Че в дом-то не вошла?
      — Да как-то… неудобно как-то. Без хозяйки.
      — Неудобно елкой подтираться, ага.
      Старуха вынула березовую хворостину из петельки для замка. Толкнула дверь.
      — Заходь, малая. Корзинку-то не тронь, щасс пойдешь корешочки в ручье полоскать. Ишь, внучка-белоручка, неудобно ей. А задницу о камень морозить удобно? А вот кабы я в село к куму заглянула, так бы и куковала на пороге ночь напролет?
      Я ступила в темные сени, сплошь завешанные серыми вязками трав, заставленные коробами и туесами. От крепкого сложного духа заперло дыхание. Сенная пыль, воск, деготь, квасцы, плесень…
      — Ааапчхи!
      — Ты, малая, сторожней, ага? Головушка с плеч слетит. Ну, че встала столбом? Иди, иди в кухонь, не топчись тут…
      И бабка Левкоя чувствительно наддала мне под зад коленом.
      Тогда стояла середина апреля, снег сошел совсем недавно, земля еще не успела просохнуть. В лесу цвели подснежники. На юге полыхала война. За Нержелем, в Викоте и Каменной Роще буянили шайки горцев-ваденжан, Север завяз в драках с ингами, но в Амалере пока было тихо. Однако еда стоила дорого, вместо припасов я тащила полную сумку лекарских склянок, почти все деньги как-то быстро и неожиданно разбазарились, продавать склянки было жалко, а красть я боялась. У меня хватало ума не путешествовать одной, но только за то, чтобы присоединиться к каравану, мне пришлось отдать серебряную архенту. За неделю я здорово порастеряла боевой пыл и не раз малодушно подумывала о возвращении в монастырь. Если бы не Кустовый Кут, хутор моей бабки, о котором рассказывала мать, я бы повернула назад.
      Но назад я не повернула, добралась таки до Левкои. Кабы знать…)
 
      Доска под ногой хрустнула, обломки полетели в черную воду. Я тотчас припала на четвереньки, вцепившись в столбик перил, и с содроганием ощутила, как пальцы, не встретив препятствия, сминают волглую гниль. Столбик переломился и канул под мост. Холера черная!
      Переждав, пока мостик перестанет раскачиваться, я осторожно двинулась вперед. На четвереньках, ощупывая настил руками. Вот зачем Амаргин меня сюда приволок! Чтобы я грохнулась в воду. Вместе с этим треклятым мостом. К лягушкам и пиявкам. Тьфу, тьфу, это гораздо противнее любых покойников…
      Ладони ткнулись в мокрую траву. Ага, еще немножко — и подо мной твердая земля. Фуу! Я разогнулась, вытерла руки о юбку. Не грохнулась, слава небесам.
      — Гав! Рррррргав-гав-гав-гав-гав!!!
      Наверху тропинки стояла собака, в темноте ярко белели пятна у нее на груди и на морде. Довольно крупная собака, она загораживала мне дорогу.
      — Гав-гав-гав-гав-гав!!!
      — Ты чего лаешь? Чего ты разоряешься?
      Я шагнула вперед, стараясь не делать резких движений.
      — Рррррр!
      Блеснули оскаленные зубы. Псина встопорщила холку, ощерилась. Попятилась, рыча.
      — Пшла вон! — я пошарила вокруг в поисках палки. — Иди, иди отсюда!
      Огибать чертову шавку и оставлять ее за спиной не хотелось. Такая вполне может кинуться сзади и тяпнуть. Приличной палки не нашлось, склон зарос колючей ежевикой и крапивой. Я выдрала с травой хороший ком земли и швырнула в собаку.
      — Ауу, ску-ску-ску… Гав! Гав-гав-гав!
      — Прочь пошла!
      Я снова ухватила траву за вихор.
      — Буся, Буся, Буся!
      Кто-то шарахался под деревьями, звал собаку. Из черных зарослей выплыл огонек и двинулся в нашу сторону.
      — Буся, Буся!
      — Эй! — крикнула я, — Хозяин! Отзови пса! На цепи надо держать таких бешеных.
      — Гав-гав-гав! — заливалась Буся.
      — Отзови собаку, холера!
      — Ааа! — вдруг взвизгнул хозяин, — Навья! Навья! Мара! Буся, куси ее!
      — Да ты что! — взвыла я. — Какая мара, протри глаза!
      — Куси, Буся, куси!
      — Гав-гав-гав!
      Собака скакнула вперед, получила комок земли в нос и отскочила.
      — С ума сошли! Чокнулись совсем! Пропустите меня, уроды!
      — Пошла, мара, пошла! В землю пошла, в воду, под камень! Куси ее, Буся!
      Голосивший размахивал фонарем, и я внезапно узнала его. Узнала тяжелые плечищи и крохотную, плоскую, как чечевичное зернышко, голову, и стеклянные от страха глаза, и рыбий хлопающий рот.
      — Мара! — кричал Кайн-придурок. — Навья! Иди под камень! Иди на место! На место! На место!
      Я попятилась. Безумец… откуда он знает? Откуда?
      Сверху, с тропинки, прилетел комок земли и ляпнулся мне в грудь. Второй едва не попал в лоб.
      Остро, так, что свело внутренности, вспомнилось: камни, куски глины, какая-то гниль — в лицо, в голову, градом, сбивающим с ног ливнем. Не закрыться руками — связаны руки — только отворачиваться, прижиматься щекой к плечу. Липнут волосы, в глаза течет дрянь, мешаясь со слезами, кляп не дает дышать.
      — Ррр! гав-гав-гав-гав!
      Я повернулась, подхватила юбки, и бросилась прочь по пляшушему под ногами мостку. Холера, проклятье, урод поганый! Чтоб тебе пусто было! Чтоб тебе…
      Навстречу, на мост, из зарослей противоположного берега вдруг вымахнуло что-то огромное, черное. Два алых огня мазнули вверх, оставив в воздухе огненный росчерк. Тварь взвилась, мелькнула над головой, осыпав меня водяным крапом — и мосток сотрясся от удара.
      — АААгррррххх! Аррр!
      — Ааааййй! — по-человечески завизжала собака. Ей вторил Кайн-дурак:
      — Бусяаааа!
      Свет фонаря метнулся зигзагом и погас.
      — Грррр! — снова вспорол ночь потусторонний рык.
      — Ииии! Ску-ску-ску…
      — Дьявол, дьявол, дьяаааааа!!!
      Крики удалялись.
      Я выбралась на темный берег и села в крапиву, икая от пережитого. Клин клином, господин маг? Ничего себе — ик! — покойники! Урод… собаку натравил… да я тебя…
      Сжала ладонями лицо. Все. Все. Он полоумный, не мстить же ему, правда? Этот черный его прогнал. Или загрыз?
      Кто он? Хозяин, сказал Амаргин. Хозяин кладбища. Вампир? Волк? Вервольф? В любом случае, он — тварь Полночи. Это не та сторона. Это… еще дальше.
      Они что, приятельствуют с Амаргином? Жуть какая… Впрочем, ничего удивительного. Амаргин показывал мне свою фюльгью — она у него полуночная. У меня, между прочим, тоже, не к ночи будет помянута, брррр!
      Я потерла лицо и увидела сквозь раздвинутые пальцы — ОН сидит напротив и смотрит на меня.
      Черная тень, чернее окружающего мрака, большая, горбатая, косматая. Шумное дыхание, клыки. Глаза пламенем горят — уж не знаю, какой они тут свет отражают, может, свет преисподней.
      — Здравствуй, хозяин кладбищ. Амаргин привел меня к тебе в гости. Только вот, не удосужился нас представить. Меня зовут Леста.
      — Знаю, — сказала амаргиновым голосом тварь с глазами как пламя. — Испугалась?
      — Еще бы. Могла бы на всю оставшуюся жизнь заикой сделаться. Я хочу спросить. Тот человек… который с собакой… он жив?
      — Гр-р! — заявило чудище. — Рррастерзан! И сожрррран! Вместе со своей моськой. Гррр, тьфу, тьфу! Моська оказалась рыбой фарширована, террррпеть на могу рыбу!
      — Правда?
      — Поди проверь. Я на косточках повалялся, клочки по кустам разметал, дураковы штаны на елку повесил!
      — Там… кажется, нет елок…
      — Агггррр, кх, кх!
      Тварь смеялась, мотая башкой. Огненные искры так и чиркали перед глазами.
      — Шутишь?
      — А то! Кх, кх, кх, гррр!
      Я неуверенно улыбнулась в ответ.
      — А! — меня осенило. — Знаю. Знаю, кто ты. Ты — грим, да?
      Тварь приподнялась, горбя спину, и будто бы раздалась вдвое больше прежнего. Распахнулась узкая пасть, пурпурный драконий отсвет вылощил клыки. Я заворожено уставилась в раскаленную скважину глотки.
      — Ггггрррррр! — ночь откликнулась обморочной вибрацией, трепетом ужаса. У меня волосы зашевелились. — Сссспрашиваешь, кто я? Знай — я пожиратель трупов! Я хранитель сокровищ! Я страж царства меррррртвых!
      С трудом сглотнув, я, неожиданно для самой себя, фыркнула. Патетические раскаты амаргинова голоса звучали по-дурацки. Амаргин вполне бы мог такое отколоть, тараща глаза и воздевая руки к небу, а итогом этой клоунады была бы птичья клякса, ляпнувшаяся с облаков ему под ноги.
      — Хранитель сокровищ? — переспросила я. — Какие у тебя тут сокровища, на погосте?
      — Щасс, держи карман, расскажу тебе, где что прикопано! — неожиданно сварливо отозвался грим. Голос у него изменился, потерял сходство с амаргиновым и стал просто низким хриплым мужским голосом. — Где у меня горшки с золотом, где какой симпатичный скелетик лежит в кольцах-ожерельях. Знаю я вас, милых барышень, сперва расскажи, потом покажи, потом дай поносить, а потом ищи-свищи…
      Я искренне возмутилась:
      — Да мне твои жалкие горшки даже не смешны! Ты бы мои сокровища видел, вот это сокровища! Груды! Горы! Там такие перстни есть, на тебя можно надеть вместо ошейника. Во! — я развела руки. — Латы раззолоченные, только картиночки на них целый день рассматривать можно. Мечи в полтора человечьих роста, великану впору. А всякой мелочи — несчитано. Я ногами по ним хожу. Их девать некуда.
      — Истинная драконидка, что ли? — грим подался вперед, шумно меня обнюхивая. — Хм, хм, да нет, показалось. Хм… Вода. Вода, а не пламя. Что ты мне голову морочишь? Вода твоя суть, нет в тебе ни капли драконидства, тем более истинного.
      — Это я тебе голову морочу? При чем тут дракониды?
      — Да ни при чем. Уж больно ты складно про сокровища врала.
      — Да я…
      Грим отступил, сел на хвост и склонил голову набок. Видели, как собаки улыбаются? Он улыбался сейчас, сощурив огненные очи, вывесив на локоть тлеющий алым язык. Наконец, кивнул огромной башкой:
      — Вот. Вот, почему мне померещилось. Мертвая вода.
      — Что — мертвая вода?
      — Оставила след. Я же чую — Полночь тебя коснулась. Значит, ты теперь вместо дракона Стеклянную Башню сторожишь?
      — Да нет, дракон там как был, так и остался. В мертвом озере. Но он спит. А я за ним ухаживаю. Рыбой кормлю.
      — Фу! — ощерился грим. — Гадость!
      — Дракон лопает, — о трудностях кормления я решила не рассказывать. — А что до сокровищ — зачем их сторожить, если в пещеру никто войти не может? Ну, кроме Амаргина. И теперь меня.
      Не удержалась и погладила драгоценную мою свирельку сквозь тонкий сафьян кошеля.
      — А драконы вечно жрут всякую дрянь, — буркнул грим. — Червей, селитру…
      — Девственниц.
      — Девственницы — это деликатес. Глупо переводить такую редкость на драконов.
      — Кстати, — я наклонилась вперед. — А что ты знаешь про этого дракона? Про того, который на Стеклянной Башне.
      — Дракон-то? Да в наследство от Короля Ножей остался. Вместе с кладом.
      — От кого остался?
      — От Короля Ножей. В Сумерках его Изгнанником называют. Слыхала, небось?
      — Кое-что. Мало.
      — Ясное дело, мало. Совсем забыть его рады бы, господа сумеречные. Только дела молчанием не изменишь, да и пямять крепка у Сумерек. На обиды особенно.
      — Шут с ним, с Изгнанником. Ты про дракона мне расскажи. Кто-нибудь сторожил его до меня?
      — Приятель наш общий там все время околачивался… Дай подумать… Нет, не припомню. У него самого и спроси.
      — Амаргин мастер трепать языком о чем угодно, только не о том, что меня действительно интересует.
      Может, он просто делает вид что знает. Поддерживает образ всеведающего мага. А на самом деле это тайна Королевы. Что ей какой-то человеческий колдун? Слуга — и все…
      А я даже не слуга. Вообще никто. Выведи ее, Амаргин!
      — В общем, ты тоже страж, — подытожил полуночный пес. — Страж дракона. В нашем полку прибыло. Это, между прочим, отметить надо!
      — Что, кроме нас с тобой еще стражи есть?
      — А то! С некоторыми водим дружбу. С некоторыми… хм… соблюдаем вооруженный нейтралитет. А ты новенькая, так что меня держись. Я тебе тут все покажу, расскажу, со всеми познакомлю…
      Грим мне нравился все больше и больше. Он, конечно, демон, но живет не в Полночи, а тут, в серединном мире. Веселый. Приветливый. Рассуждает правильно. Это я понимаю — новичка надо сперва подготовить, объяснить что и как, а не бросать словно кутенка в запруду. Мол, выплывет — отлично, потонет — не слишком-то и жалко. А что демон — так демоны разные бывают. Это я уже поняла. В Сумерках их терпеть не могут, но Амаргин все же приучил меня сперва думать, а потом говорить «нет». И здесь не Сумерки.
      К сожалению.
      — Да уж, — проворчала я. — От Амаргина дождешься. У него семь пятниц на неделе. Где он, кстати?
      — Леший ведает. К тебе, говорит, гостья. Развлекай. И потопал куда-то.
      — Ну, я так и знала. Веришь, я ведь так и знала, что он заведет меня ночью на кладбище и бросит!
      — Негодяй, — согласился пес.
      — Он ведь обещал помочь мне вернуться на остров!
      — Это что, сложность какая, вернуться?
      — Сложность.
      Я насупилась. Вспомнила — ничего он не обещал. Ловко уклонился от обещаний. Опять придется плыть… о, горе!
      — И в чем сложность-то? — заинтересовался грим.
      — Воды боюсь.
      — Да ты что? — он снова привстал, раздвинул плечами крапиву и начал принюхиваться. — Хм, фмф… Вода. Ясно, вода. Твоя суть. Ты же воде посвящена, что ты ерунду городишь? Ты, наверное, вообще русалка. Ты жить под водою можешь.
      — Я утопленница. Причем два раза.
      — Ну вот! Я же говорю — вода твоя суть.
      — Не могу! Я боюсь.
      — Бред! — констатировал грим. — Все равно, что феникс боялся бы огня, потому что он, видите ли, в нем горел. Ну-ка расскажи про свои утопления.
      — Да что там рассказывать…
      А что рассказывать? Что я помню про первый раз?
 
      (…больно — локти вывернуты за спину и притянуты один к другому. Кто-то крепко держит за плечи — почти не чувствую, просто знаю. Во рту комок тряпья, для верности прихваченный платком — чтобы не голосила. Голова раскалывается, лицо залеплено дрянью пополам с кровью. Левый глаз я таки проплакала, но дневной свет жжет хуже щелока, я моргаю, моргаю, но все равно ничего не вижу. Правый глаз то ли склеился, то ли заплыл. Внизу кто-то возится — «ноги вместе, паскуда! Ноги вместе!» — я опять не столько чувствую, сколько знаю: один за другим ложатся тугие витки веревки, накрепко приматывая юбку к бедрам. К коленям. К икрам. К щиколоткам.
      Встряхиваю головой, наплевав на боль, из левого глаза что-то вытекает, и я прозреваю. Вижу воду. Зеленую мутную воду, пронизанную солнцем, слепящие блики и узкую коричневую полоску тени, повторяющую контуры причала. Тень, если присмотреться, вовсе не темная, она прозрачная, и сдержанно, тайно светится изнутри. Она уютна и прохладна, и не режет глаз.
      За спиной молчит толпа. Теперь молчит, наоралась. Слушает. За спиной мужской ровный голос читает: "…исчезновение или гибель королевы Каланды посредством премерзкого колдовства… подвергается испытанию водою…" И другой голос, женский, сиплый от горя, перебивает его: "Где она, дрянь? Где моя Каланда?!"
      Где моя Каланда? Имя колоколом отзывается в голове. Грудная клетка гудит как звонница, сердце металлическим билом шарахает в ребра. Каланда! Госпожа моя, золотой ангел, горькая моя королева…
      Не убивайте меня! Я найду ее. Вы сами знаете — никто кроме меня не найдет. Если она еще жива… я найду. Найду!
      Солнечная рябь мучает единственный зрячий глаз, пляшет в воздухе, забирается под ресницы. Зеленая река еще заперта морем и пахнет тиной. Голос за спиной умолкает. Я слышу, как вода плещет у свай, раскачивая шелковую бахрому тины. Я слышу шаги — быстрые. Более быстрые, чем мне бы хотелось. Запоздало поднимаю взгляд — на небо надо было смотреть! Молиться! Каяться!
      Голос за спиной: "Да свершится…"
      Один хватает за веревку, стягивающую локти, другой — за ноги. Тяжело раскачивают, лицом вниз. Все что вижу, становится плоским, утюжит зрение, отпечатываясь на обратной стороне век: раскаленные доски причала, пыльные сапоги, метущие их грязные волосы, сбоку — зеленая граница воды.
      Короткий полет.
      Черная клякса моей тени кошкой бросается снизу вверх и разрывает мне горло.)
 
      — Меня обвинили в ведьмовстве. Чтобы проверить это, связали и бросили в реку.
      — И ты не выплыла.
      — Не выплыла.
      — Значит — не ведьма! — грим захохотал. — Глупость какая. И что? Амаргин тебя вытащил?
      — Не Амаргин. Другой.
      — Кто же?
      — Ирис. Он не отсюда. Он… с другой стороны.
      — Из Сумерек, что ли?
      — Да. Я жила там. Не знаю, сколько. Здесь все переменилось. Не представляю, сколько лет прошло.
      — М-м! — грим подался вперед. Сумасшедшие глаза его заполыхали в полуярде от моего носа. — А обратно чего вдруг попросилась? Соскучилась по дому?
      — Черта с два. Меня выставили. Не спрашивай, за что. Не знаю. В один прекрасный момент я надоела… сумеречным господам.
      — Тамошняя братия вся такая, — мрачно кивнул пес. — Никогда не знаешь, что им в голову взбредет. Через одного — бешеный, каждый второй — чокнутый. Как Амаргин с ними ладит? Хотя он им вроде как родственник в тридесятом колене.
      — Не им, а фолари.
      — Да один фиг. Ладно бы они там у себя злобствовали, а то ведь и здесь покою не дают. А я, между прочим, САМИМ к этому кладбищу приставлен. На законных, как говорится, основаниях. Нееет, находятся, пропасть, охотнички… — он встряхнулся, мотнул башкой так, что уши щелкнули. — Я б на твоем месте держался от них подальше.
      Я не ответила. Доля правды в гримовом высказывании была. И немалая.
      Помолчали. Огромный черный пес растянулся на земле, положив голову на лапы. Ладно, подумала я. Мне, наверное, не следует цепляться за прошлое. Ирис отказался от меня. То ли я его обидела, то ли Королеванадавила, то ли поручительство оказалось слишком тяжелой заботой… да что сейчас гадать? Переживем. У меня теперь мантикор имеется. Домашний. Из рук ест…
      Каланда. В каких глубинах застиранной памяти сохранилось это имя? Имя из позапрошлой жизни. Имя и острое чувство утраты. Чувство вины. Меня бросили в воду из-за нее, из-за Каланды. Из-за того, что я сделала с ней. Значит, наказание было справедливым. Значит, я заслуживала смерти.
      — А второй раз? — прервал молчание грим.
      — Что — второй раз? А, утопление. Да вот, только что. Этот, как ты говоришь, дракон, заперт в подземном гроте, посреди озера из мертвой воды. Чтобы его накормить, надо через мертвое озеро пройти, а вода… ну, очень холодная и вообще… какая-то не такая. Короче, я грохнулась в озеро. И не выплыла. Это случилось четыре дня назад. На сей раз все было прозаичнее — меня вытащил Амаргин. Сегодня после полудня.
      — Ну, это не считается. Любой может в мертвой воде хоть сто лет пролежать и останется свеженьким.
      — И мертвеньким? — я затаила дыхание.
      Грим подумал.
      — На моей памяти никто еще не захлебывался мертвой водой. Выходит, в нее можно лечь и заснуть на тысячу лет, а потом встать и дальше жить. Если ты заранее не мертв.
      — И если найдется тот, кто тебя вытащит.
      — Это верно.
      Мы еще помолчали. Я повозилась, подминая под себя крапиву. Голые стебли не очень-то и стрекались, главное — не прикасаться к листьям. Между качающихся верхушек открывался длинный лоскут неба, запыленный звездами. Земля подо мной уже не казалась такой холодной. Рядом черным курганом свернулся пес — косматый, уютный. От большого его тела тянуло теплом.
      — Ты не сказал, как тебя зовут.
      — А ты не спросила, Леста.
      Я смутилась.
      — Прости. Я думала, ты сам представишься.
      — Называй меня Эльго.
      Эльго. Это имя не шло ему. Слишком легкое, не черно-алое, а серовато-серебряное. Я почему-то думала, что имя у него будет грозное, рокочущее. А оно звучало как всплеск воды. Сумеречное какое-то имя.
      — Эльго, — спросила я, — а ты бессмертен?
      Он молчал так долго, что я думала — он заснул. Но дернулось острое ухо, разомкнулись веки, пропустив малиновый луч:
      — Дурацкий вопрос, — пробормотал он. Голос его опять изменился, стал юным, как у подростка. — В каком смысле?
      — Ну… тебя можно убить?
      — Любого можно убить.
      — А что с тобой будет, когда умрешь?
      — Понятия не имею. Это не мне решать. САМ решит.
      Я вздохнула.
      — Ты давно тут живешь? На заброшенном кладбище?
      — Хм? Это смотря для кого. Собственно, как начали тут хоронить, так я сюда перебрался. Мне церковь понравилась. Хорошая церковь. Жаль, сгорела.
      — А новая?
      — Я к старой привык, — он вздохнул. — Мне нравится высокая открытая колокольня. На новой сидишь, как в коробке, ничего не видно. Узнать бы, кто такое выдумал, да напугать как следует. Ночью, когда пьяный из кабака пойдет. Чтобы память отшибло. Чтобы домой дороги не нашел. Р-р-р!
      — А вот Амаргин говорит, что мертвых не существует.
      — Не понял?
      — Ну, что мертвое тело — это земля, а…
      — Ну, знаешь, пока оно землей станет, несколько сотен лет пройдет. А до того — лежит себе скелетиком, все чин-чином. Ну, а я сторожу, чтоб они тут самоволом не шлялись, и чтоб никто со стороны тут не безобразничал.
      — А поднять этот скелетик ты можешь?
      Пес разинул жуткую, словно бы подсвеченную изнутри пасть.
      — Ррр! Я тут самый главный начальник! — Он огляделся, словно бы ожидая встретить протесты от обитателей кладбища. — Прикажу — строем встанут! У меня их тут целая армия. Они у меня… по струнке-е-еее-оу!
      И он зевнул, выкатив на целый ярд узкий, с крючком на конце, горячий даже издали язык. КЛАЦ! — захлопнулись челюсти. Большая голова мирно легла на лапы.
      Мертвецы, подумала я. Он хозяин мертвецов. Спросить у него… он-то точно знает. И ответит точно, без обиняков. Это вам не Амаргин, который будет полоскать мозги до тех пор, пока ты сама не позабудешь, о чем спрашивала.
      Хотя, вспомни, что специалист по мертвецам сказал о мертвой воде — мол, живым ляжешь, живым встанешь…
      С другой стороны — а была ли я жива, до того как в эту воду легла?.. Грим не отрицал, что я утопленница. И еще дурак Кайн с собакой… Бррр!
      Итак, сказала я себе. Подумай как следует, Леста Омела.
      А хочешь ли ты услышать ответ?
      Качались крапивные верхушки над головой; черные пальцы начисто протирали хрустальный бокал цвета индиго, полный звезд. Три самых ярких высоко венчали юго-запад; опрокинутый вершиной вниз треугольник, сквозь который Господь Бог продернул призрачную ленту Млечного пути. Огненная искра чиркнула по небосводу. Я дернулась, успела подумать только: "Пусть…"
      — Пусть, — Эльго снова приподнял голову. — Пусть их. Пусть себе лежат, не хозяин я им. И трупов я не ем. Ты это… не принимай всерьез. Я иногда дурачусь.
      — Ага. Я так и поняла. — Потерла застывшие ноги, кое-как встала, отряхнулась. — Пойду я, Эльго. Мне еще до острова топать. Очень приятно было познакомиться.
      — Мосток-то перейдешь? — ухмыльнулся пес. — Не бойся, что он раскачивается. Он крепкий. Его лет сто назад поставили, до сих пор, вишь, стоит.
      — О, холера! — Я опустила занесенную было ногу.
      — Кх, кх, кх! — развеселился паршивец. — Ладно, трусишка, переведу тебя. Держись за холку.

       Одну ногу он поджал под себя, а другую спустил в воду. И босая ступня светилась в темной воде — парящая над бездной узкая фарфорово-голубая ступня с не по-людски длинн ы ми пальцами. Пальцы шевелились лениво, будто перебирали подводные струны, будто сп я щая рыба колыхала плавниками. И руки у него тоже светились, и лицо — они плыли в суме р ках, свечение их таяло в поднимающемся тумане — кисти рук, два белых мотылька с тр е угольными крыльями, и склоненное лицо — прозрачный ночной цветок в чаще бессветных в о лос. В пальцах его мелькал маленький нож в форме птичьего перышка — Ирис только что срезал тростинку и теперь вертел в ней дырочки. Я наблюдала за ним, сидя на том же стволе повисшей над водою ивы, но с того безопасного места, под которым росли мята и в а лериана, а не аир и остролист.
       Ирис поднял голову и приставил тростинку к губам. Потянулась нота, слабая и дли н ная, как росток, которому довелось проклюнуться из земли под бревном или доской. Сменил тональность — хрупкий коленчатый росток изогнулся в поисках света… опять смена тона, и опять — бледное тельце, притворяясь корнем, ищет выхода. Словно червь, раздвигает со б ственной плотью сырой мрак, питаясь сам собой, глоточек света, маленький глот о чек, один вздох, один взгляд, разве можно так — помереть, едва родившись, не найдя выхода из родного дома?.. и снова первая, но теперь еле слышная нота — силы иссякают, а преграда оказалась слишком широка, не туда, зн а чит, рос, надо в другую сторону, но сил не осталось…
       Это не доска, думаю я, это кусок гнилой коры. Он широкий, но легкий, думаю я, по д нажми, слышишь, попробуй вверх, а не в сторону, попробуй вверх… Ты же рожден расти вверх, что же ты стелешься, свет в любом случае наверху, так что давай, Ирис, дружочек, ты же не червяк со ско р ченным опухшим телом, ты прекрасный цветок — ну, давай же!
       Но он сидит над водой — ссутулившись, приподняв острые плечи, и все тянет ум и рающую ноту, уже и звуком переставшую быть, так, одно дыхание осталось, да и того на донышке. И я уже хочу отнять у него св и рель и взять эту несчастную ноту в полный голос — но тогда звук прерве т ся, прервется как нить жизни, а меня сейчас не интересуют другие, те, которым повезло увидеть солнце сразу по рождении. Меня интересует этот несчас т ный изуродованный. Я не умею делать свирельки из тростника, поэтому я подхватываю г о лосом, обычным человечьим голосом, немного охриплым от волнения. Сначала лишь напр я жением горла продолжая существ о вание истаявшего звука, потом облекая звук в плоть, с каждым мгновением все более очевидную, и — я же сама умоляла его расти вверх — вывожу внятную музыкальную фразу. До, ре, ре диез. Фа, соль, соль диез. Фа, соль, фа…
       Моего дыхания хватает еще на одну — и в этот момент св и рель Ириса вступает, не позволяя мелодии прерваться.
       Наш росток-неудачник наконец вырвался на свет, опрокинув препятствие, и распу с тил первую пару листьев.
 
      И мне почему-то приятно и немножко стыдно от этой детской тайны, которую я сама себе сочинила, особенно от моего участия в ирисовой судьбе — словно ему действительно требовалась моя помощь. Я уже выползла на берег и теперь кукожилась между двух камней, стараясь унять дрожь. Надо было бы встать, чтобы ветер высушил платье, но я никак не могла заставить себя разогнуться. Ничего, полежим под камушком, пожалеем себя, благо никто не видит… Повспоминаем — это больнее и слаще страха, это занимает, увлекает с головой, поэтому — повспоминаем.
 
       Ирис играет, запрокинув голову. Я молчу, не подпеваю: слишком сложно для меня. Он играет, опасно откидываясь, неустойчиво раскачив а ясь на своем насесте, острые локти его пугают серый сырой туман, и туман сторонится, пятится, расчищая музыканту узкий к о лодец — от черного неба над головой и до черной воды под ногами. И та и другая чернота сияют звездами.
 
      — Эй, ты живая? Эй, барышня?
      Шлепок по щеке, потом по другой. Я открыла глаза и увидела занесенную ладонь. Отстранилась, стукнувшись спиной о камень.
      — Ага, живая. Ну, здравствуй, красавица. Вот, смекаю, явишься ты к лодке рано или поздно. Решил подождать. И, гляди ж ты, не ошибся.
      Даже в темноте были видны его великолепные веснушки. Он осклабился, блеснули зубы. Жутковато блеснули эти ровные человечьи зубы, не хуже зубов кладбищенского грима. Мне пришлось откашляться, прежде чем удалось внятно выговорить:
      — Что ты здесь делаешь, Кукушонок?
      — Дрова рублю.
      — Что?
      Он нагнулся, кулаком опираясь о камень у меня над головой.
      — Барышня, — голос его был холоден и терпелив, — не знаю, как тя кличут. Давеча ты украла у меня лодку, барышня. Я искал свою лодку, и я ее нашел. Я чо подумал — куда может снести лодку без весел, на одном руле? Ежели остров обошла и в море вышла, то ее, сталбыть, вынесет на берег к Чистой Мели. А если не обошла остров, то так и так — где-нить туточки, на островке, целая или разбитая. Я нашел лодку. И воровку я тоже нашел.
      От него пахло потом, теплом, едой. Это был полузабытый запах, будоражащий, неуместный, мирный, странный. Я сама когда-то принадлежала этому запаху.
      — Я заплатила тебе, Кукушонок. Я бросила на причал золотую монету. Или тебе показалось мало?
      Он сощурился, поджал губы. Не спеша присел на корточки — лица наши оказались вровень.
      — Ты, барышня любезная, ври, да знай меру. Хватит мне зубы заговаривать, мантикор, мол, у нее в клетке… спит, мол, все время, рыбу жрет… Я тоже хорош, уши развесил. Купился как малой на байки глупые… мантикор, мол… с хвостом, в шипах…
      Он вдруг замолчал. Он сидел передо мной на корточках, свесив до земли руки, в каждом кулаке — по горсти гальки. Рот его искривился, словно он съел что-то горькое.
      — Я не врала, Ратер. Мантикор на самом деле существует. И я на самом деле бросила монету на причал.
      Все было так, да не так. Я вспомнила — монета легла под ноги набежавшей толпе, а Ратер Кукушонок в это время уже барахтался в воде.
      — Кто-то подобрал твои деньги, — сказала я. — Там, на причале, толпились люди. Кто-то взял монету.
      — А мне что с того, что кто-то взял монету?
      Щелк, щелк, щелк — сырая галька посыпалась у него из руки. Что-то напомнил мне этот звук… что-то неприятное, кладбищенское. Хотя почему, если кладбищенское, то сразу — неприятное? Вот Эльго, например, симпатичнейший собеседник. С чувством юмора. Я сказала примиряюще:
      — Ну ладно, шут с ней, с монетой. Я тебе еще одну дам, хочешь? Золотую монету, за лодку, хорошо?
      — Я не продавал тебе лодки.
      — Золотая монета, Ратер старинная авра. Купишь две лодки, новые, да еще на гулянку хорошую останется.
      Я собралась было залезть в кошель, но вспомнила, что сейчас там только серебро и медь. И свирелька моя золотая. А открывать при мальчишке грот…
      — Нет уж, — прищурился Кукушонок. — Твое золото к утру превратится в битые черепки. Или в ворох листьев сухих. Слыхали такие байки, знаем.
      — Так что же ты хочешь?
      Пауза. Он отвел глаза. Звездная ночь — лицо его хорошо было видно. Широкие скулы, большой нос, большой рот, смешные брови — одна выше другой. Залитые тенью глазницы — как озерца, кончики ресниц, окрашенные звездным светом, словно тростник в стоячей воде. И взгляд из тени, когда он, надумав что-то, поднял глаза — неожиданный, близкий, тянущий.
      — Мантикор… — прошептал Кукушонок, подавшись вперед. — Ежели не соврала ты… Мантикора хочу увидеть.
      Я улыбнулась от растерянности.
      — Не хочешь золота, хочешь посмотреть на чудовище?
      Он кивнул. Широко раскрытые глаза его казались совсем черными.
      А почему бы и нет, подумала я. Парень отдаст мне лодку, принесет весла… И вообще, будет у меня союзник в городе.
      Который будет знать о древних сокровищах в горе. Который сможет помыкать мною и ставить мне условия. У которого соображалка получше моей — он сразу понял, что мантикор гораздо дороже одной золотой монеты. Который нашел свою лодку и поймал воровку буквально на пороге ее логова.
      О, люди, человеки, я помню о вас кое-что. Я знаю, вы не меняетесь, сколько бы времени не прошло здесь, в серединном мире. Я сама вашего племени. Я не доверяю вам. А так же, думаю, Амаргину очень не понравится настолько «тесная» дружба с местным юнцом. Выставит меня из грота. И будет прав.
      — Что? — шепотом спросил Кукушонок. — Что молчишь? Никакого мантикора нет? Ты трепалась? — Он схватил меня за плечо, тряхнул. — Трепалась? Отвечай!
      — Мне случается иногда врать, — пробормотала я. — Как, собственно, многим. А ты можешь похвастаться, что всегда и всюду говорил только правду?
      Рука его упала. До этого он сидел на корточках, а тут плюхнулся задом на камни. Из него словно стержень вынули.
      — Не огорчайся, — сказала я. — Ты еще повидаешь чудеса на своем веку. Станешь моряком, увидишь далекие страны, таинственные острова…
      — Постой. — Он нахмурился. — Погоди. Ты… как тебя звать-то?
      — Леста.
      — Леста. Ты мне вот че скажи, Леста. Ты ж сама — того. Не нашенская. Нелюдь ты. Дроля из холмов.
      — Сам ты дроля! — оскорбилась я. — Меня зовут Леста Омела, с хутора Кустовый Кут. Это недалеко от Лещинки, на границе Королевского Леса.
      — Хм… — Он отвел глаза. — Знаю я Лещинку… Хмм… Видала бы ты, как дурак наш потом по углам плевался и пальцем обмахивался. Как черта увидал, ей Богу. Кустовый Кут, говоришь… про Кустовый Кут не слыхал. У батьки спрошу.
      Он помолчал задумчиво, потом снова прищурился на меня:
      — Так Лещинка отсюдова миль десять будет, барышня дорогая. А вот че ты туточки делаешь, на Стеклянной Башне, да еще ночью, а?
      — Э-э… Хотела переночевать в лодке.
      — А что ж домой не пошла?
      — А… с бабкой поцапались. Пусть отдышится бабка, остынет.
      — А лодку мою зачем покрала?
      — Я заплатила тебе за лодку! Просто монету кто-то подобрал. Ну, хочешь, я тебе завтра еще одну принесу?
      — Опять двадцать пять. Золотая монета?
      — Золотая.
      Кукушонок тряхнул головой и торжествующе усмехнулся:
      — Откуда золото у девки с хутора?
      — Мало ли, — не сдавалась я. — Хахаль отсыпал. У меня хахаль — настоящий нобиль. У него золота куры не клюют. Видишь, какое он мне платье подарил?
      — Не слепой. А хахаля своего ты, смекаю, рыбкой кормишь. А он тебе золотца… от щедрот… Не тут ли живет твой хахаль хвостатый?
      И Кукушонок кивнул на отвесную стену скалы.
      Я рванулась было вскочить, но парень выметнул длинную руку и цапнул меня за плечо. Хватка оказалась неожиданно сильной. Еще бы, ворот на пароме ворочать…
      — Что, красавица? Может, правду скажешь? Про дракона своего?
      Он слишком умен. Слишком быстро соображает… Отбрехаться не удастся, может напугаю?
      — Хочешь правды, человечек? Захотелось правды? — Я подалась вперед, и от неожиданности он мне это позволил. Наши носы едва не столкнулись. — Я тебе скажу правду. Я не живая, Кукушонок, я утопленница. Когда-то, давным-давно, когда тебя и на свете не было, девицу по имени Леста Омела обвинили в ведьмовстве и подвергли испытанию водою. С тех пор я иногда вылезаю из реки и хожу по берегам в поисках таких вот пышущих здоровьем мальчиков, у которых любопытства больше чем страха. Иди ко мне, мой сладкий!
      Ляпнула его пятерней за рубаху. Он таки отшатнулся, оттолкнул меня, распахнув глаза до невозможности.
      — Среди бела дня! — выкрикнул он. — Ты же ходила по городу ясным днем!
      — Мне сто лет, красавчик. За сто лет я привыкла к солнцу. Но сейчас глубокая ночь, сладостный мой, сейчас я в полной силе. А ты сам прибежал ко мне, такой любопытный, такой бесстрашный… Тебе не рассказывали легенды об утопленниках, которые утаскивали на дно неудачников?
      Он отполз подальше, потом вскочил.
      — Это неправда! — крикнул он, пятясь. — Опять треплешься!
      — Хочешь проверить?
      — Треплешься, — повторял он, кусая губы. — Ну треплешься ведь!..
      Он боялся, но уходить не хотел. Что-то его держало. Любопытство? Алчность? Я нарочито медленно поднялась и шагнула вперед, протягивая руки. Ветер расправил влажную юбку, по волшебной ткани побежали молочно-серебряные волны.
      Кукушонок пошарил за пазухой и вытащил солю на шнурке. Направил вещицу на меня и забормотал. В памяти что-то поворочалось и медленно всплыло — "экзорцизм". Мне, наверное, полагается бежать от этого, как черт от ладана. Может, правда сбежать? Я поколебалась и шагнула назад. Кукушонок немедленно сделал шаг вперед.
      Мне оставалось только смотреть, как он приближается, вытаращив совершенно дикие от ужаса глаза, приближается, выставив ладонь со святым знаком, словно сам себя таща на шнурке, перехлестнувшем горло.
      — Сгинь, — прохрипел он. — Исчезни.
      Я покачала головой и взяла талисман с его руки. Солька была насыщена теплом живой плоти, она пахла медью и потом, она ощутимо зудела и дрожала в стиснутых пальцах как плененное насекомое. Святой знак изображали по-разному, у меня самой был литой серебряный крестик в круге; этот же явно сделали из стертой четвертинки, выбив поверх крест чуть ли не гвоздем. При всей грубости, соля была старая и сильная, и, похоже, хранила от зла не одного хозяина, прежде чем попасть к моему рыжему знакомцу.
      Осторожно, словно осу или шершня, я вернула ее в руку мальчишке. Мальчишка гулко сглотнул.
      — Нет, — сказала я. — Слишком просто, Ратери. Эта игрушка не опаснее пчелы.
      — Но…
      — Молчи. Ты понравился мне. Ты храбр и умен. Я выполню твое желание. Но храбрости и ума недостаточно, я должна знать, насколько ты терпелив. Терпение — последнее испытание. Ты согласен его пройти?
      — Я…
      — Да или нет?
      — Да.
      — Хорошо. Пойдем.
      Я повернулась и как можно более царственно двинулась вверх по тропе. Любитель легенд шумно спотыкался у меня за спиной. Мы остановились у скальной стенки.
      — Повернись лицом на Полночь. Вот так. Теперь, что бы не происходило, не оборачивайся, пока я тебя не окликну.
      Он покорно повернулся к темному пространству залива. Над нашими головами искрой мелькнула падающая звезда, наискосок перечеркнув Млечный Путь. Я достала свирельку. Вздохнула и приложила ее к губам.
      Змеино зашуршал песок, стекая с краев расползающейся трещины. Покатились мелкие камешки. Я бросила взгляд на Кукушонка — он дергал плечами, должно быть, мурашки бегали по спине от этих звуков, но стойко цеплялся глазами за почти невидимый горизонт и не оборачивался.
      Прости. Второй раз обманываю тебя. Если бы не это проклятое золото…
      Я шагнула в грот и дыра заросла.
      Тьма. Тьма переполнила глаза, я зажмурилась, выдавливая излишки ее как слезы, проморгалась — и увидела слабое синеватое свечение, пологом висящее над водой, прошитое серебряной канителью звездного мерцания. Груды драгоценностей слабо отзывались дважды отраженным отсветом, затихающим, словно эхо.
      Я прошла вглубь, к черному пятну умершего костра. По-звериному потоптавшись и покрутившись на месте, прилегла рядом с ним, потому что монеты были холоднее песка, а бесплотные останки погибшего от голода пламени хранили если не само тепло, то память о его дыхании. И еще, конечно, запах. Запах дыма, и запах еды из немытого котелка — человеческий запах. Забытый, знакомый, уютный, тревожный… Я свернулась в клубок, пожалела об отсутствии одеяла и закрыла глаза.
      Стеклянная Башня полна легенд. Она сама — легенда. То ли правда, то ли сказка… как видим, в этой легенде больше правды, чем вымысла. По крайней мере, там, где дело касается дракона и сокровищ. Только дракон-то оказался не совсем драконом, и вовсе он эти сокровища не охраняет. Может, раньше охранял? А потом его просто убрали, чтоб не мешался. На ледник положили. Убивать цепного пса жалко, пусть на леднике пока полежит, поспит смертным сном, а как понадобится — разбудим.
      А сокровища так и валяются тут бесхозные. Амаргин говорил — бери, сколько унесешь. Он же говорил, что золото это не его, а когда я спросила — чье? он ухмыльнулся — хозяин не скоро за ним придет. А может, вообще не придет.
      Если клад и правда наследство Изгнанника, то он не вернется.
      Потому что продал душу Полночи, а Холодный Господин не выпускает своих рабов.
 

* * *

 
      Сперва я подумала, что это земля. Что это земля вокруг, сверху и снизу, давит на закрытые веки, забилась в ноздри, вместо воздуха наполнила легкие. И я лежу в этой земле немыслимо давно, обездвиженная, как изюминка в булке, распятая и размазанная, как масло между двумя кусками хлеба. И я уже готова на обед угрюмому и несговорчивому великану по имени Мироздание, чья волосатая задница, по словам Амаргина, ежемоментно угрожает всем обитателям подлунного мира.
      Потом я подумала — нет, это не земля, это вода. Похоже, я опять утонула. Это уже как привычный вывих — опять утонула. Ну, ладно, тогда и паниковать незачем. Рано или поздно всплывем. Нечем дышать? Тогда и пытаться не будем. Вместо этого попробуем открыть глаза: вода, как известно, не земля, под ней можно находиться с открытыми глазами, и даже что-то увидеть.
      И что же мы видим? Ничего не видим. Наверное там, наверху, ночь. Или я погрузилась очень глубоко. Да, в самом деле, я очень глубоко, иначе почему я практически не могу пошевелиться? Почему так давит на грудь… со всех сторон… и дышать нечем…
      Я не собиралась впадать в панику и дергаться. Но вопреки благим намерениям — дернулась, и рванулась и даже попыталась заорать. И слух уловил — нет, не крик, мне не удалось издать и хрипа — я услышала звон, близко и как будто чуть со стороны. Звон металла о металл. И тотчас в глазах поплыли зеленоватые пятна, а глотку обожгло фантастическим холодом.
      Картинка вдруг прояснилась — во мраке фосфорно светящаяся гладь воды, очерченные тающим сиянием контуры подземных скал… Проклятая чернота и неживая зелень… Малый грот! Мертвое озеро…
      Черт! Опять? Или… Амаргин не спасал меня, мне это приснилось — горячий суп, прогулка по кладбищу, черный пес с пламенными глазами? Разве можно очнуться в мертвой воде?..
      Я опять непроизвольно дернулась — или вздрогнула. Оледеневшее тело не слушалось. Рук словно и нет совсем. Снова звон над самым ухом.
      Еще рывок. Я попыталась мотнуть головой — острая боль в затекшей шее — картинка сместилась, и почти весь обзор заполнила светящаяся вода, по которой бежала рябь — я не сразу поняла — от моих рывков. В самом низу, на краю зрения, возникло беловатое пятно. Еще одно усилие, я с трудом переместила взгляд. Что-то мешало разглядеть белое пятно, какая-то гладкая покатая плоскость… проклятье! Моя собственная грудь.
      Я, оказывается, стояла в воде, а белое пятно болталось у меня под ногами. Оно почему-то встревожило меня, оно было очень важным, а я никак… я упрямо наклонилась, преодолевая непонятное сопротивление. Снова звон, волосы тяжелой шелестящей массой задвигались у меня на плечах.
      Я увидела… человеческое тело. Женщину в белом платье, лежащую у меня под ногами… навзничь, с головой, погруженной в воду, а краем платья зацепившейся за… чешуйчатые драконьи лапы… Я увидела, как волосы ее поднимаются со дна клубком водорослей и плывут, извиваются под светящейся поверхностью, а лицо ее опрокинуто и стиснуто ледяной скорлупой, и пустые глаза как выбитые окна в брошенном доме.
      «Ты…» — сказал голос у меня в голове.
      Я? Я! Как же так?! Ведь Амаргин вытащил меня… ведь я же… жива! Правда! Я помню, что была жива, Амаргин кормил меня супом, а потом повел на кладбище, и грим спас меня от безумца, а потом эта история с Кукушонком… Амаргин! Амаргин! Амарги-и-ин!
      На этот раз отчаянный рывок вынес меня на поверхность. Грудь переполнил свежий, насыщенный запахами воздух, в глаза кошкой кинулась тьма — живая, лохматая, полная затихающих отголосков моего собственного вопля. Эхо побродило над водой у дальней стены, свернуло в коридор и сгинуло в малом гроте.
      Во рту было полно песка. Я села и принялась отплевываться. Тьфу — тьфу — тьфу! Чур меня! Увидеть собственный труп…
      Тихо. Спокойно. Ты каждый день видишь собственный труп, наклоняясь над водой. Вот, например, руки твоего собственного трупа. А вот ноги. Руки хватают, ноги ходят, что еще надо? Выглядят прилично, не воняют… Я принюхалась. Пахло тиной, ракушками. Немного рыбой. Разложением не пахло.
      Ну и чего ты всполошилась? Все в порядке. Нормальные кошмары утопленника. И кто, кстати, сказал, что утопленники не мерзнут? Бррр…
      В город. Завтра. Куплю одеяло. Два одеяла. Шаль шерстяную. Гребешок. Зеркало куплю, вот. Посмотрю на лицо трупа. Хоть зеркало — настоящее зеркало — вещь дорогая. Я куплю не бронзовое, и не серебряное, куплю хрустальное, из тех, что привозят из Андалана, такое, как было у Каланды…
 
      (…граненая тяжелая пластина из хрусталя, величиной с ладонь, запаянная в металлическую позолоченную рамочку с решетчатой круглой ручкой, вся усыпанная бирюзой и жемчугами. Из хрустальных глубин на меня смотрят два светло-серых глаза в бледненькой оторочке розоватых ресниц, чуть выше лезет на лоб пара выгоревших бровей, посередине красуется забрызганный морковным соком нос, под ним — напряженно приоткрытый рот с обветренными губами. Ха-ароший такой рот, большой. Лягушачий. Чувство недовольства — в чищенной песком крышке от кастрюли я выглядела куда как лучше. Все эти цацки и бирюльки заморские — для благородных. Пусть себя украшают, а мы… Нос морщится, белесые брови жалостиво становятся домиком.
      Я невольно отодвигаюсь от жестокого зеркала, и хрусталь ловит иное отражение — жаркое золото смуглой кожи, прекрасные оленьи глаза, пламенные губы, улыбка — как цветок, брошенный в лицо. Она смеется. Ей забавно мое разочарование. Она стоит сзади, дышит в затылок, теплые пальцы, прищемляя волосы, застегивают у меня на шее какое-то бесценное ожерелье. В зеркале прыгают самоцветные огни, что-то алое, что-то солнечно-золотое, что-то винно-желтое. «Не надо» — угрюмо говорю я, — «Как корове седло». «Как — что?» «Мне это не идет!» Она не понимает: «Куда не идет? Кто не идет?» «Не годится! Это не для меня! Я в ожерелье еще страшнее чем без ожерелья!» Она смеется. Я сгребаю ожерелье в горсть, дергаю со всей дури — сзади и сбоку шею обжигает раскаленной струной, больно лопаются защемленные волосы. Старинное украшение не так-то просто порвать. Я шиплю, она хохочет: — «Простолюдинка не иметь… не сметь иметь альтивес тан грандиосо. Мммм, альтивес?» «Гонор, — перевожу я со вздохом, — грандиозный гонор». «О! Э? Хонор? Нет! Не онор. Другой. Другое слово». «Гордость» — поправляюсь я, — «Простолюдинка не должна иметь такую грандиозную гордость. Да, принцесса. Конечно. Простолюдинка обязана подчиняться и благоговеть» — опускаю руки. «Вьен. Я есть твоя госпожа. Ты иметь… долг слушать мою… меня, араньика». Я, понурив голову, позволяю трепать себя и вертеть, как куклу.
      Я — деревенщина, она — принцесса. Она приехала сюда из Андалана, из Маргендорадо, сказочной страны роз, олив и винограда, чтобы стать королевой. Она — тайфун, огненный смерч, она делает, что хочет. Наша ледяная страна тает сладкими слезами под ее знойным напором. Город затаил дыхание — заморская принцесса чудит, заморская принцесса развлекается. Король позволяет ей творить что вздумается. Я не знаю, любит он ее или нет. Хотя мне кажется, не любить это воплощенное лето просто невозможно…)
 
      Король… как его звали-то хоть? Король Амалеры… наверное, он давно уже помер, этот король. Как и его невеста, а после жена — Каланда… Каланда, которую я…
      Что же такого я сделала с ней? Я сжала ладонями виски. Не помню. Не помню. Белесая муть в башке. Кисель какой-то, а не мозги. Ладно. Пусть.
      Потом.
      Потом вспомню. Никуда это от меня не убежит. У меня теперь только и дел — кормить мантикора да тешить воспоминания.
      Кстати, мантикор. Бедный мой зверек. Надо бы его проведать.
      Внутри закопошился привычный страх — мертвая вода! Все такое! Я заставила себя не обращать на него внимания — ведь можно заставить себя не чесать там, где очень чешется — поднялась, попрыгала немного на месте, пытаясь разогреться, и спустилась к едва мерцающему в темноте озерку.
      Вода поднялась — был прилив. Холера! Может, подождать? Там, в малом гроте, сейчас по грудь этого жуткого месива из мертвой и морской воды. Нет, надо идти, коли собралась. А то испугаюсь. Навсегда испугаюсь.
      Я пошла, с каждым шагом глубже погружаясь в колышущуюся темноту. Морская вода оказалась теплее воздуха, и мне даже показалось, что судорога испуга потихоньку отпускает. Я вслепую добралась до противоположной стены, коснулась ее рукой и повернула налево.
      Меньше десятка шагов — вода начала стремительно остывать. Еще небольшое усилие — и вот передо мной мрачная пропасть за тонкой маслянистой пленкой особенно непроглядной тьмы. Холод сдавил грудную клетку так, что дыхание сделалось работой.
      У входа я наклонилась, стараясь не коснуться подбородком воды, пошарила между двух камней, куда была втиснута корзина, ухватила рыбий скользкий хвост. Спрятала гостинец за пазуху. Вздохнула поглубже, собралась было посчитать до десяти, но раздумала. Просто стиснула зубы и сунулась головой вперед, прорывая полог мрака.
      И поплыла, разгребая тяжелую мутно-зеленую жидкость, точащую блеклое остаточное свечение, разбавленную, словно щавелевая кислота — как раз до той степени, когда она уже не проедает руки до кости, а только воспаляет кожу до кровавых пузырей.
      Мантикор светился в этой мути как драгоценный берилл. Высокая вода приподняла человечий его торс и он уже не обвисал на цепях так грузно, а косматая голова мирно и сонно лежала на предплечье. Та же вода почти скрыла драконье туловище, и лапы, и хвост — и только несколько изогнутых шипов спинного гребня торчали над поверхностью подобно саблям из зеленой стали.
      Я залезла на вытянутые вперед лапы и оказалась в воде по пояс. Неизвестно, где было хуже — в воде или над водой. Вымороженный пустой воздух то ли сдавливал, то ли разрывал легкие. Я попробовала вздохнуть поглубже, но внутри что-то схлопнулось, и я закашлялась. И кашляла, пока рот не наполнился кровью.
      А он был рядом, гладкий, теплый как дерево, нагретое солнцем. Он был абсолютно живой. Это проклятое место за уйму лет не высосало из него жизнь.
      Здравствуй, Дракон. Здравствуй, пленник. Как у тебя дела? А я с гостинцем, ты, небось, проголодался?
      Долго, пыхтя и сопя, я доставала из-за пазухи рыбу, пальцами отдирала от нее длинный белый ломоть, выбирала кости. Пальцы не слушались. Мне казалось, что там, под водой, мое тело потихоньку тает как кусочек льда.
      Окстись! Четверо суток ты провалялась в этой воде и ничего с тобой не случилось. Мало ли что тебе кажется? Вот некогда знавали мы одного пьянчужку, так он после пары кружек начинал чертиков зеленых с себя обирать…
      Ну-ка, ешь, мой ненаглядный, ешь, солнышко хвостатое… Я приподняла ему голову, раздвинула пальцами губы. Пропихивая кусок подальше, располосовала себе безымянный о мантикорские клыки — они у него как бритвы. Он сглотнул — удача! Повинуясь какой-то дикой мысли мазнула ему кровью по губам. Но ничего не случилось. Он не проснулся и даже не облизнулся. Может, его поцеловать?
      Вот дура-то. Вбила себе в башку. Что ты с ним будешь делать, если он очнется? Может, он сожрет тебя на месте… Недаром его тут прикрутили…
      Я опустила палец в воду и кровь сейчас же остановилась.
      Дракон, охранявший сокровища Стеклянного Острова. Когда-то. Но вот зачем охранять золото, которое и так достать невозможно? Вон, сколько лет этот несчастный в озере отмокает, а до золота так никто не добрался. Как войти в скалу, если нет ни двери, ни лаза, ни трещины?
      Может, ничего он не охранял, а избывает здесь какую-то старую, неведомую мне вину? Все говорят — дракон, дракон — а какой же он дракон? Нееет, все не так просто, господа. Когда-нибудь я докопаюсь до истины.
      А пока — давай еще кусочек, чудо мое чудное. Диво дивное. Ишь ты, съел!
      Я выбросила рыбий скелетик, зачерпнув воды, вымыла ему рот. Ну вот, хороший мой. Я пойду, ладно? А ты спи здесь… спи спокойно…
      Я все-таки поцеловала его в пахнущие рыбой, теплые, живые, абсолютно неподвижные губы. Ничего. Совершенно ничего. Не было даже дыхания.
      Чтобы будить прекрасных принцев, надо быть по меньшей мере принцессой.
      А не лягушкой.

      Опасаясь встретиться с Кукушонком, буде он все еще сторожит меня, я вышла из грота до рассвета, с южной стороны, недалеко от того места, где была спрятана его лодка. Лодки не оказалось. Мальчишки тоже нигде не было видно и, сказать по правде, это меня немного разочаровало. Очень уж он ночью решительным казался — рвался во что бы то ни стало проникнуть в тайну, увидеть чудовище…
      «Прилив или отлив — они всегда здесь» — говорил один злобный издеватель, в котором я, с упрямством достойным лучшего применения, желала видеть друга. Несколько круглых, окатанных водой камней действительно выглядывали над поверхностью, и какая-нибудь горная коза, скорее всего, смогла бы перепрыгнуть с одного на другой. Но я-то не коза! Я-то вполне себе двуногое прямоходячее…
      С трудом балансируя на качающемся обломке, я разулась, сунула туфли за пазуху (излюбленное место переноски ценных предметов), и спустила одну ногу в воду. Нашарила скользкий камень, утвердилась, спустила вторую ногу. Конечно, сорвалась, конечно, окунулась с головой. Течение тут же прижало меня к прячущимся под водой камням.
      Тьфу! Вынырнула в панике — сумрак глубины в который раз превратил меня в тонущее животное. Подумать только, когда-то мне нравилось купаться!
      Когда-то это был один из великих соблазнов: оставить в кустах корзинку с корешками и травами и спуститься к темному зеркалу Алого озера. Заповедного озера, куда таким как я соваться категорически запрещалось…
 
      (…по коряге с обвалившейся корой я добралась до воды и присела между сучьев. Черно-багровая торфяная глубина открывала странный мрачный мир — коричневые клубки водорослей, перистые полотнища ила, заросшие ржавой тиной мертвые ветви, лишенные коры, словно мертвые кости, лишенные плоти. Моя рука разбила сонную гладь — темный мир мгновенно исчез, сократился до бурой пляшущей поверхности, густо усыпанной дребезгом отражений — неба и сосен, голубого и зеленого.
      Умываясь, я только размазала грязь по лицу, и, что самое неприятное, испачкала волосы. Несколько мгновений мучительных колебаний — и вот платье и рубаха (благо, место безлюдное) повисли на ветвях, а вода без всплеска приняла меня в свои объятия. Ноги по щиколотку погрузились в нежнейший ил, невесомый, ощутимый только изменением температуры. Воображение живо дорисовало все сюрпризы, таящиеся под рыхлой ласковой прохладой — коряги, пиявки, осколки ракушек. Я поспешно легла на живот и поплыла на середину, где вода была открыта солнцу и уже сильно нагрелась.
      Там я вытянулась на спине, раскинув руки. Волосы колыхались вокруг, легко и пышно стелясь по поверхности. Казалось, их раза в три больше чем на самом деле. Я лежала и представляла себя морской царевной, одетой только в шелковый плащ собственных волос, роскошный, тяжелый, немеряно длинный, и уж никак не блекло-рыжий — золотой, конечно же, золотой, цвета червонного золота (которое я видела только издали, и не очень понимала, чем оно отличается от желтой меди). Солнце горячим маслом обливало мне лицо, щекотало меж ресниц раскаленной спицей. С холмов густо и сладостно тянуло медом — цвел подмаренник. У самой воды аромат меда смешивался с тяжелым запахом гниющей травы и острым, свежим — разворошенного аира.
      Я лениво перевернулась, окунувшись разгоряченным лицом в глубину. Открыла глаза — мои руки, повисшие в пространстве, были алы, словно с них содрали кожу. Подо мной, в бурой мути чернело и шевелило щупальцами неясное пятно, сосредоточие мглы, ворота в бездну. Оттуда наблюдал за мной холодный алчный зрак подводного чудовища — детский забытый страх, сродни страху темноты. Стоит поднять голову и чудовище канет в небытие.
      Я подняла голову — и вовремя. Потому что в полуденной тишине донесся до меня еще далекий, но неуклонно приближающийся перестук копыт. Конь, а с ним, наверняка всадник, направлялись к озеру. Я поспешно повернула обратно. Проклятое проклятье! Это или егеря, или кто-то из лесничих, а то и королевская охота. Влипнуть вот так, по глупому, в заповедном лесу…)
 
      Рассвет застал меня на полпути к славному городу Амалере. Платье почти высохло, но я все равно ежилась, обхватив себя руками и растирая плечи. Даже не от холода — так, от общего неуюта. Небо на востоке разукрасили все цвета побежалости. Восток, зенит и темноватый еще запад имели очень ровный пепельный оттенок, словно воздух был наполнен мельчайшими частичками сажи — к жаре. Пока дышалось легко и сладко, но ночной ветерок уже искал куда бы спрятаться от встающего солнца. Он зарывался в пыль, в сухие потрескавшиеся рытвины, заползал под серую ветошь мертвой придорожной полыни. Будет жарко, да.
      Кукушонок, говорите? Я знаю, он теперь объявит на меня настоящую охоту. И избавиться от него можно, только прикончив где-нибудь в темном переулке. Но вот вопрос — стоит ли избавляться? (Хм, как будто это так просто — прикончить человека, который к тому же сильнее и, скорее всего, умнее меня). Кукушонок мне нравится, если честно. Это его неистовое желание увидеть мантикора… подкупает. Отмахивается от золота — от легендарного золота из Стеклянной Башни, это вам не подозрительные подарки «дроли из холмов» — и опять за свое: мантикор!
      Но я видела парня всего два раза. Почему я должна ему доверять? Откуда я знаю, что он задумал, может эта его страсть к чудовищам — просто хитрость, чтобы втереться ко мне в доверие? Где это видано, чтобы в легенде о драконе и сокровищах интересовались не сокровищами, а драконом?
      А ты сама, сказала я себе, ты сама, некогда ступившая на шелковые ковры, устилавшие покои принцессы Каланды, ты сама чем интересовалась — коврами или принцессой? Ты, отказывающаяся от богатых подарков — частично из гордости, частично из мучительного ощущения что дорогая и изысканная вещь делает из тебя, простушки, совсем уж непотребного шута, частично из-за святой веры самой принцессы в твое бескорыстие… и еще из-за десятка других причин, которые сейчас и не упомнить…
      Хотя, что ни говори, мне тогда не надо было думать о заработке и считать гроши. Но и прямые свои обязанности я забросила. Левкоя ворчала, но — что делать! — «внучка-белоручка» приносила деньги, привозила снедь и обновки из города, у «внучки-белоручки» завелась собственная лошадь, да не какая-нибудь кляча, а лощеная верховая кобылка, которую не то что в телегу — в карету никогда не запрягали. Внучка теперь и дома-то почти не жила, а наезжала не одна, с сопровождением. Пара рыцарей-иноземцев в охрану деревенской дуре, каково? Слухи, сплетни, косые взгляды в округе. Вчерашние подружки кланялись, поджав губы — высоко взлетела, ворона облезлая. Больно падать-то будет!
      Ах, как Левкою все это бесило! Но разве вложишь в молодую голову житейской мудрости? Плевалась Левкоя, грозилась, но терпела. Не показывала мне за порог. А могла бы.
      Левкоя. Да, Левкоя. Я остановилась, глядя в серую пыль под ногами. Лекарка, повивальная бабка — моя собственная родная бабка, мать моего отца. Наверное, от нее мне достался лекарский талант — моя мать хорошо ткала и вышивала, а в госпиталь даже не заходила. А меня палками было не загнать за ткацкий стан…
 
      (…- Хоть бы подмела в доме, — ругается старая Левкоя, шаркая и гремя горшками за занавеской, отгораживающей кухню от горницы, — Шляется невесть где, и добро бы с парнями шлялась, нет, дела у нее, видите ли тайные, с самой принцессой заморской. Ну какие у тебя могут быть дела с принцессой, дуреха?
      Левкоя не верила ни моим рассказам, ни сплетням кумушек из деревни до сегодняшнего дня. То есть до сегодняшней ночи, когда к нашему хутору подскакала звякающая металлом кавалькада с факелами и собаками — меня привезли домой. А Каланда и один из ее телохранителей даже зашли внутрь, вызвав у бабки временный приступ остолбенения.
      — Мы книгу читали, — десятый раз объясняю я, — У принцессы есть книга, «Облачный сад» называется. Только она не на нашем языке, а на андалате, на старом андалате. На котором Книга Книг написана. Святой язык, древний. Мы читаем попеременно вслух, а потом разговариваем об этом.
      — Книгу Книг?
      — Да нет, я же сказала — «Облачный сад». «Верхель кувьэрто». Эту книгу написал один великий андаланский мудрец.
      — Какой такой мудрец?
      — Великий. Андаланский, то есть из Андалана. Это страна, откуда приехала Каланда.
      — Тьфу ты пропасть! — ругается Левкоя, — Связалась с каким-то чудами заморскими, голову тебе заморочили, книгу, они, видите ли, читают! Я еще твоей мамке говорила — от грамоты одни неприятности! Что ж ты хочешь сказать, у принцессы этой чернявой советчиков в замке не нашлось, заумь книжную разбирать?
      Я смеюсь. У нас с Каландой есть советчик, чтобы разбирать эту заумь. О, какой у нас советчик! Но про него — про нее — я помалкиваю. Еще чего!
      — Выходит — не нашлось, — я развожу руками, — Бабушка, я неплохо знаю старый андалат, я учила его больше, чем положено обычной монашенке. Я его учила, чтобы трактаты по медицине разбирать. У нас в монастыре хорошая библиотека.
      Кое-что я могу рассказать Левкое, а кое-что нет. Это наша с Каландой тайна. И никому о ней знать не следует — ни его величеству королю Амалеры Леогерту Морао Морану, жениху Каланды, ни деревенской знахарке Левкое с хутора Кустовый Кут…)
 
      Я миновала одинокую башню, глядящую через реку на свою сестру; в лучах восходящего солнца и та и другая казались розовыми, как фруктовая пастила. Тропинка вела по скалистым холмам, огибала порт, и, минуя путаницу складов, приводила к широкой площади у Паленых ворот. Ворота были уже открыты, в порту царила суета. Я вошла в город.
      Что ж, коли так, то я, в кои-то веки, сделаю свой ход первой. Я скажу — привет, голубчик. Нет, я скажу — приветствую тебя, смертный. Я спрошу — почему ты не дождался моего зова? Я теперь не могу доверять тебе, скажу я. Отныне, ежели ты по расчету, случайно или по недомыслию причинишь мне малейшее неудобство, я повелю слуге своему, свирепому адскому псу с горящими глазами, проучить тебя, смертный. И наука эта будет тем жесточе, чем серьезнее окажется твоя провинность. Вот так. И попрошу Эльго пугнуть его разок. Чтобы понял, что это не выдумки. Эльго, надеюсь, не станет спорить, он у нас забавник. А Кукушонок проникнется. Хоть он на золото вроде бы не клюнул, но кто знает, что ему вступит, когда он увидит россыпи внутри грота? Тут на любого бессеребренника жаба навалится…
      Чтобы добраться до парома, мне нужно было пройти город насквозь и выйти из южных ворот. Я не стала подниматься к рынку, а двинулась в обход, оставляя скалу с королевским замком по левую руку. Нижнюю часть города занимали небогатые ремесленные кварталы. Здесь было людно, шумно, грязно. И ароматы здесь царили соответствующие. И я в белоснежном шелковом платье, в сафьяновых туфельках, с всклокоченной, плохо просохшей шевелюрой, с помятой после бессонной ночи физиономией, одинокая, без спутников и слуг, неуверенно озирающаяся — я в глазах прохожих была разнесчастной рохлей, вчера вечером поддавшейся уговорам неожиданного поклонника, а сегодня утром очнувшейся в каком-нибудь совершенно незнакомом, самого низкого пошиба кабаке, без денег, без кавалера, зато с больной головой и провалом в памяти: «Небо, что было вчера?»
      На маленькой уютной площади у фонтана толпились женщины. Кто-то, скрытый за их спинами, пел — голос был мужской, негромкий, надтреснутый. Никакого музыкального сопровождения, только журчание воды. И ритмичное постукивание — не более громкое, чем постукивание пальцами по столу.
      Я прошла мимо, затем остановилась. Голос прилип ко мне, как паутина. Через всю площадь тянулась за мной шершавая вздрагивающая нить. Сочный, лаковый плеск воды составлял лишь фон, случайный, может быть и не нужный вовсе. А голос был сухой как стерня, и идти на него оказалось так же больно, как идти по стерне. И еще мучило слух это спотыкающееся постукивание, этот раздражающий необычный ритм, всколыхнувший какую-то темень в душе… навязчивый, беспомощный ритм… постукивание палки слепца, ощупью прокладывающего дорогу.
      В кромешном мраке.
      Женщины слушали вполуха, переговаривались, набирали воду, неспешно передвигались от одной компании к другой. И я никак не могла разглядеть между ними певца. Да и слов я некоторое время не могла разобрать, вернее, я не обращала на них внимания. Я прислушивалась к себе: меня осыпало мурашками, горло переполнил едкий дым непонятно откуда взявшихся пожарищ, ступни в туфельках продрало ломящей болью, словно я ступила в мертвую воду…
 
— Ночь, сыростью веет,
Бежит по окну карамора,
Пес на цепи рвется и лает.
С той стороны реки —
Берег, лес, огоньки.
Скоро, скоро
Сердце оцепенеет —
С той стороны реки
Тьма наползает…
 
 
Ветер петляет,
Держит за шею, как пса,
Держит за сердце, горло сжимает.
Полночь. Пала роса.
С той стороны реки,
Глядя из-под руки
Кто тебя поджидает?
Кто придет за тобой?
Кто тебе свой
С той стороны реки?
 
      Холера черная! Откуда он знает про туи эту стороны? Я протолкалась к фонтану.
      — Эй, эй, — рявкнули на меня, — Очумела? Смотри, куда тебя черт несет!
      Певец сидел на бортике, строго выпрямив спину и задрав подбородок. Под опущенными веками слюдой поблескивали белки. В руке он держал длинный ореховый посох, украшенный полосками снятой коры, этим посохом он и отстукивал ритм. В пыли, у босых его ног, валялась пара медяков.
      Слепой, подумала я. Так и есть — слепой.
      — Пепел, красавчик, — сказала одна из слушательниц, отрываясь от болтовни с соседками, — Ну что ты какую-то тягомотину завел? Давай что-нибудь душевное, про любовь там…
      — Да, — поддержала вторая, — Что ты давеча нам пел, про охоту на голубей…
      Певец подумал, тряхнул головой и завел:
 
— Не летай, голубка в горы,
Стрелы для тебя готовы.
Объявляется охота
Голубиному народу.
Кто воркует и щебечет
Нынче станет мне добычей.
Под кустами винограда
Я наладил тетиву,
Но клянусь, такой утраты
Не переживу.
 
      Я слыхала исполнителей и получше. И голоса звонче, и сопровождение изысканней. Да, шарм у этого Пепла имелся, и чем-то все-таки цеплял его странный голос, иначе что могло заставить меня и этих милых горожанок слушать сей концерт для бедных? Это было похоже на укус насекомого — зудит, спасу нет, а почешешь — отпустит на миг, а потом снова раззудится, хуже прежнего. Вот я и стояла, и слушала, хотя что там было слушать?
      Ему, наверное, лет сорок. Может больше, может, меньше, поди разбери… Такой худющий, оборванный, волосы какие-то пегие, немытые. А вот руки хороши (если не считать обломанных, в траурной кайме, ногтей). Такой формы руки, как правило, до середины пальцев прикрывает шитый шелком или золотом мысик богатого рукава. И уж не облезлый ореховый прут должны они сжимать, а мореную рукоять нагайки или остро очиненное лебединое перо.
      И стопы… да, и стопы — если уж руки красивые, то и ноги должны быть не хуже. Правда, им куда как крепче досталось: босиком по нашим-то каменистым дорогам… Разбиты, обожжены они дорогами, раздавлены ходьбой, пыль въелась намертво.
      Надо идти, подумала я. Это, наверное, была случайность. Мне теперь повсюду мерещатся знаки с той стороны. А ты, бедный слепой Пепел, так похожий на собственное имя, ты получи свой заработок. За те слова про границу. За ту горечь, с которой ты признался — я свой на этом берегу. А на том- чужой.
      Я тоже, Пепел.
      Сунула руку в кошелек — мне в пальцы скользнуло прохладное тельце свирельки. Не сейчас, сокровище мое. Словно ящерку, я погладила ее по узкой спинке и принялась нашаривать монетку помельче. Вытащенная на белый свет, монетка оказалась полновесной аврой. Ну, раз судьба этого хочет, спорить не буду. Также не буду бросать золотой слепцу под ноги. Бросила уже один раз, и не слепцу — где теперь то золото?
      — Пепел, — негромко окликнула я, дождавшись, когда он закончит петь. — Пепел, протяни ладонь, я хочу, чтобы ты взял деньги.
      Вместо этого он широко открыл глаза и посмотрел на меня.
      И прекрасно он меня видел.
      И вовсе он не был слепым. Я смутилась, отступила.
      — Деньги? — обрадовался он. — Настолько большие, что ты не рискуешь бросить их на землю? Боишься, что эти добрые женщины меня ограбят?
      И он осклабился, показав плохие зубы и дырку на месте левого клыка.
      — Извини, — пробормотала я, как озноб ощущая мгновенную брезгливость. — Мне показалось, ты слеп.
      И бросила золотой ему под ноги.
      Пепел присвистнул. В толпе слушательниц пронесся ропот. Я уже не глядела, как он поднимает деньги, я повернулась и пошла прочь.
      Вот дура! Нашла место сорить золотом. Если за тобой сейчас не увяжется какая-нибудь темная личность с вполне понятными намерениями, то ты родилась в рубашке, дорогая. Теперь надо ходить только по людным местам, но в толпу не соваться. Если украдут свирельку… Амаргин меня убьет. Я сама себе голову оторву.
      Остаток пути, а он оказался немалый, я почти пробежала. У ворот мне пришлось вписаться в толпу, обтекающую фургон и груженую телегу, каким-то загадочным образом сцепившиеся на самом узком месте. Я выскочила из толпы как пробка, помятая и оглушенная, с оттоптанными ногами. Но тщательно оберегаемый кошелек остался цел.
      Причал парома был пуст, а сам паром болтался где-то посередине реки и, кажется, удалялся. Я направилась к аккуратному домику, стоящему на склоне чуть в стороне от дороги. Еще не дойдя до домика, увидела лодку у дальнего конца причала. Вернее, обе лодки: и маленькую плоскодонку и лодку с парусом, которую Кукушонок вернул обратно благодаря собственной догадливости.
      Едва я подошла к домику, внутри забрехала собака. На нее невнятно прикрикнули, затем дверь отворилась. Выдвинулся впечатляющих размеров торс — голый, коричневый и гладкий, словно обкатанный морем валун, а на монументальных его плечах, практически лишенных шеи, небольшим плоским камнем лежала голова. Лицо терялась в бурьяне желтовато-русых волос, так похожих на жухлую осеннюю осоку. Из бурьяна тяжелым косым ломтем свешивалась губа — будто кто-то копал червей, выворотил лопатой глинистый пласт, да так и оставил рану земную зиять мокрой, мясного цвета пульпой. И нижний ряд желтых зубов светился в глубине ее, как обнаженные корни.
      Пауза. Недоумок Кайн от неожиданности поперхнулся воздухом, потом ткнул в меня трясущимся пальцем и завизжал. За его спиной на два тона выше завизжала собака. Я шарахнулась прочь — дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул опускающийся засов, и только тогда истерический визг перешел в скулеж и хныканье. Похоже, там, за дверью, человек и собака жаловались друг другу на утренние кошмары.
      Я отошла от греха. Значит, Кукушонок в паре с отцом крутят сейчас ворот на пароме. Иначе набежали бы на крики. Ничего, найду парня попозже, еще весь день впереди.
      И чего этот недоумок так меня пугается? Какая я ему навья? Навий вообще не бывает… наверно. Мало ли что дурачок мог вбить в свою бестолковую голову? Он просто глупый сумасшедший. И собака у него сумасшедшая.
      По дороге к городу двигался поток пеших и конных, груженых телег, повозок и фургонов. Один раз даже прогнали отару овец. Небо стремительно накалялось, над дорогой повисла пыль. Я сошла с обочины на некошеную луговину.
      Пустой луг полудугой охватывал лес, за ним, далеко-далеко виднелись гребни скалистых холмов. Под ноги мне попалась тропинка. Здесь, в стороне от гама, воздух полнился стрекотом, норовистым гудением, медно звенела высокая мертвая трава, пахло отцветшей полынью, и было необыкновенно ясно, что осень уже перешагнула порог и стоит в дверях — хоть никто еще этого не заметил.
 
      (…я в спешке плыла к берегу, стараясь не особенно плескаться. Вроде бы только одна лошадь копытами стучит — уже лучше. Может, успею одеться и спрятаться в кустах… тьфу, дура! Рубаху на коряге вывесила как знамя, издалека светит!
      На мгновение всадник появился на высоком северном берегу между деревьев. Он не гнал в галоп, но ехал быстро. Против света мне удалось заметить бегущих следом молчаливых собак. Еще блеснул маленький золоченый рог, блеснул огненно, уколов глаза.
      Наконец я добралась до своей коряги, вскарабкалась на нее и кое-как натянула платье на голое тело. Рубашкой я вытерла голову. Впереди, за кустами, глухо взлаяла собака, донесся сердитый окрик. Тут я вспомнила, что моя обувка, нож и корзинка с корешками остались на склоне, в ивняке. Как раз там, где лаяла собака. Она, небось, и залаяла, обнаружив мои вещи. Встречи не избежать. Хорошо еще, что это оказался одинокий охотник, а не лесник или королевский егерь.
      Затрещали кусты, зашуршал тростник — и строгая зелень начала лета вдруг расцветилась феерической вспышкой ярких красок. Из прибрежных зарослей в мелкую воду ступил гнедой конь. Масляно засветилась под солнцем золоченая сбруя. На спине гнедого небрежно, как в кресле, сидел пышноволосый молодой аристократ в фестончатой котте цвета красной охры, в кобальтово-синем плаще, с цветком белого шиповника за ухом. Он чуть повернул голову — и безошибочно обнаружил меня в пятнах света и тени, среди свисающих до самой воды ветвей. Следом за хозяином, в проторенном лошадью зеленом туннеле появились собаки и сразу же залились лаем. Юноша цыкнул через плечо — собаки примолкли.
      Зазвенели удила, конь фыркнул, встряхнулся, потянулся мордой к воде. Охотник бросил поводья на луку. Он был необычно, роскошно смугл и черноволос, и он был очень, очень молод. Но все равно я чувствовала себя более чем неуверенно. Неловко поклонилась со своей коряги, нечесаные мокрые волосы свесились на лицо.
      — Доброго дня вашей милости.
      — Ке аранья… — охотник неожиданно улыбнулся, белые зубы полыхнули как зарница, — Аранья, араньика. Ола, айре, — подмигнул мне и перевел: — Привет!
      Конь шагнул глубже, раздвигая коленями ряску и кувшинки. Юный аристократ рассматривал меня, прищурив лилово-карие глаза — таких глаз в наших краях не водится, такие глаза, как тропические цветы, открываются только в раю земном, зимы не знавшем. И холодное наше солнце не подарит бледной коже такого звонкого, насыщенного тона истинного золота, и никакая зимняя полночь не одолжит черным волосам такого буйного, пенного, гиацинтово-голубого сверкания. У меня дух зашелся, словно я увидала гору самоцветов.
      — Там, — он небрежно мотнул головой в сторону склона (от этого движения сверкающие кудри взвихрились, и в глазах у меня пронеслась ослепительная рябь. Я испытала мгновенный приступ морской болезни), — Там. Предметы. Вещи. Ты иметь… владеть, аранья?
      Я кивнула, не очень понимая, о чем он спрашивает. Он вдруг фыркнул:
      — Фуф! Ми рохтро… моя лицо страшный, черный? Араньика вся тембла… — он вытаращил глаза, обхватил себя руками поперек груди и затрясся, изображая дрожь. Затем ткнул в меня пальцем и расхохотался, — Боять сильно? Фуф! Рарх!
      Я робко улыбнулась. Вопрос о моем браконьерстве не поднимался. Этот мальчик иноземец, он, наверное, еще не знает наших законов. Он решил, что я испугалась его экзотической внешности.
      — Не боять, — сказал мальчик и нахмурился, — Се. Се боять? Хм…
      — Бояться, — поправила я, — Не бойся.
      — Не бойся, — он снова блеснул улыбкой.
      А я уже не боялась. Мне пришла на ум строка из песни. Песенка эта была вовсе не деревенская, ее как-то распевал на площади города заезжий арфист, а я запомнила, хоть вычурный текст больше чем на половину был мне непонятен.
      — Красота твоя глаза спалила мне, — заявила я, неожиданно для себя самой. — Солнцу — и тому смелей в лицо гляжу. Вздох твоих шелков — помраченье дней, звук твоих шагов — скорой ночи жуть.
      Я отбарабанила стишок и обалдела от собственной наглости. Мне ведь надо было не стихи читать, а поскорее откланяться и смыться, пока он добрый. Но странный чужак не стал карать меня за дерзость. В глазах его вспыхнули лиловые огни, скулы залил румянец, он осанисто выпрямился в седле, прижал к груди затянутую в перчатку руку — и выдал мне длинную, явно рифмованную тираду на гортанном, чуть задыхающемся языке. Я разинула рот. Мне казалось, я понимаю его, хотя не поняла ни слова. Что-то знакомое — и в то же время чуждое. Я никогда не слышала этого языка, но…
      Юноша повелительным жестом показал на берег — спускайся, мол, со своей коряги. Развернул лошадь и величественно вплыл на ней в зеленый коридор.
      На берегу ко мне первым делом чинно подошли собаки — знакомиться. Их было восемь штук, одна к одной, серые с подпалом, гладкие, высоконогие, плоские, как из досок выпиленные. Приветливые и спокойные собаки. Я не раз видела охотничьих псов — и гончих, и тех, которых используют чтобы подносить подбитую птицу, но эти псы казались особенными. Парень тем временем спешился, отстегнул мундштук, и, хлопнув лошадь по плечу, пустил попастись. Он кивнул на мою корзинку, лежащую в траве.
      — Что это?
      — Аир. Водяная лилия. Лекарственные корешки.
      — Лекар… Э? Ремедьо?
      Как обухом по голове — это же андалат! Но не старый андалат, на котором у нас в монастыре пели псалмы и вели службы, который я штудировала по книгам, а живой, разговорный. А прекрасный незнакомец — уроженец сказочного Андалана.
      — Да, — обрадовалась я. — Ремедьо, лекарство. Смотри, это корень эспаданы… раисино де эспадана, а это — ненюфар… тоже корень…
      Охотник с новым интересом взглянул на меня, подняв брови:
      — Раих де эхпаданья? Ты есть лекарь?
      Я покачала головой.
      — Знахарка.
      — Ке эх… что это?
      — Лекарь для бедных, — объяснила я. — лекарь из деревни.
      — Вийана? Э.. вилланка?
      — Свободная.
      Он прищурился, затем сорвал с правой руки замшевую перчатку и царственно протянул мне узкую, словно из янтаря выточенную кисть. Я так растерялась, что едва не попятилась.
      — Лечить, араньика, — велел он.
      Несколько долгих мгновений я озадаченно пялилась на холеные, с прозрачной кожей пальцы, на ногти, ровные, будто жемчужины, на алые и золотистые камни в перстнях — и не могла понять, что от меня требуется. А потом заметила под ногтем указательного темную стрелку. Я осторожно ухватила палец и приподняла — под ногтем все было прилежно расковыряно, кровь уже унялась, и даже краснота почти сошла. Но это был обманчивый успех — всем известно что случается, если занозу не вытащить полностью. А зашла она очень глубоко, видимо, ковыряя кинжалом, мальчик загнал ее еще глубже. Ясное дело, что заноза под ногтем — не такая беда чтобы прерывать приятную прогулку, и в городе любой лекарь вытащил бы ее меньше чем за шестую четверти. Но аристократику-чужестранцу, очевидно, тоже захотелось экзотики — а для него экзотикой была знахарка из Кустового Кута.
      Эх, была бы это просто кровоточащая ранка — такой бы я ему фокус показала! Небось и не видел никогда как словом кровь затворяют. Занозу тоже можно попытаться выманить, однако без основы, без того целого, частью которого эта заноза когда-то являлась, подобная затея чревата провалом. Мне очень, очень не хотелось оконфузится перед любопытствующим красавчиком. А в лесу — поди найди, о какую из деревяшек он рассадил себе руку. Скорее всего, это было мертвое дерево, но, может, он заметил хотя бы, сосна это была или береза… На всякий случай я спросила:
      — Чем ты поранился?
      — А? — не понял он.
      — Что это было? — я показала жестом, как щепка входит под ноготь, — Какое дерево?
      — А! — он рассмеялся и свободной рукой выхватил из-за уха цветок шиповника, — Эхте сарсароса. Красивый, но злой.
      Я не поверила своей удаче. Шиповниковый шип! Если хоть один остался на черенке… есть! Не один, а несколько, совсем маленькие, но это уже не имеет значения.
      Я плюнула на стебелек, аккуратно приложила его к расковырянному месту под ногтем, и зажала в кулаке и стебелек и больной палец. Нагнулась и зашептала в кулак:
      — Я кора сырая, щепа сухая, пень, колода, ракитова порода, от черных сучьев, от белых корней, от зеленых ветвей, зову своих малых детей, я трава лютоеда, зову своего соседа, я жало острожалое, зову свою сестру малую: выходи, сестра моя, из суставов и полусуставов, из ногтей и полуногтей, из жил и полужильцев, из белой кости, из карого мяса, из рудой крови, выходи, сестра моя, на белый свет, выноси свою ярь. Нет от шипа плоду, от мертвой щепы уроду, от поруба руды, от пупыша головы. Рот мой — коробея, язык мой — замок, а ключ канул в мох.
      Повторив заговор три раза, я убрала стебелек, и, сжав палец так, чтобы из кулака торчал только маленький его кончик, припала к нему губами и принялась высасывать занозу. Через небольшое время в язык мне слабенько кольнуло. Я подняла голову, намереваясь сплюнуть, но во время остановилась. Лизнула тыльную сторону собственной ладони и показала мальчику прилипший к коже крохотный обломок шипа.
      — А лах миль маравийах… — пробормотал он, разглядывая свой чистый ноготь и малюсенькую щепочку у меня на руке, — Это есть… колдование?
      — Да ну что ты, — застеснялась я, — Деревенские фокусы. Занозу можно было вытащить обыкновенной иглой или печеную луковицу приложить, к утру бы все вытянуло. Это так, забава.
      — Эхпасибо, — он забрал у меня цветок и снова воткнул за ухо. Потом развязал кошель и выудил серебряную монетку в одну архенту, — Возьми, араньика.
      Я отшагнула назад.
      — Ты слишком дорого ценишь мой труд, милостивый господин.
      Он выгнул бровь, длинную, как крыло альбатроса. Удивился. Это хорошо, что удивился, мне на руку его удивление. Я, конечно, хотела бы получить эту серебряную денежку (больше, чем я когда-либо зарабатывала, Левкоя мне голову оторвет, если узнает!), но внутреннее чутье подсказывало: брать нельзя. Нельзя сводить нашу едва возникшую, тончайшую, невозможную, драгоценную связь к получению денег. Я знала единственный способ хоть немного продлить ее — оставить мальчика своим должником. И вообще, похоже, мне пора уходить. Нельзя разрушать чары. Эта встреча не последняя.
      Я подняла корзинку и бросила поверх кореньев кожаные чуньки и мокрую рубаху. Охотник сжал в кулаке монету:
      — Твой… рехомпенса… э-э… награда. Я хотеть… хочу наградать… награхать… тьфу!
      Попросить шиповниковый цветок тоже было бы неплохо, но вознаграждение не должно быть для парня удовлетворительным, то есть, оно не должно быть материальным. Я сказала:
      — Улыбнись, господин мой. Твоя улыбка лучше всякого серебра.
      Наверное, тот заезжий арфист с городской площади был бы мной доволен. Юный аристократ только головой покачал. И улыбнулся, как просили. Улыбнулся своей ошеломляюще яркой улыбкой — и я подумала: а ведь она и вправду лучше всякого серебра. Я бы сама деньги платила, лишь бы видеть эту улыбку почаще.
      Ну все, надо идти. Поворачиваться и идти прочь, хоть сердце накрепко прикипело к этому принцу сказочному.
      — Прощай, господин мой. Пусть тебе во всем сопутствует удача. Вьена суэрта, доминио.
      — Эй, ты… уходить… уходишь?
      — Ухожу, господин. Мне уже давно пора быть дома.
      — Где твоя… твой дом, араньика?
      — В лесу.
      — Как твой… твое имя?
      О, уже что-то.
      — Леста. Леста Омела из Кустового Кута.
      Пауза. Он прижал кулак с ахентой к подбородку. Нахмурился. Я вежливо поклонилась, перехватила поудобнее корзину и пошла прочь.
      Я уже поднялась по косогору наверх, когда он меня окликнул:
      — Лехта! Араньика!
      Я обернулась — он лез за мной по крутой тропинке, цепляясь за все ветки роскошным плащом. От кудрей его разлетались голубые искры.
      — Э аи! Вот это. Вот это тебе.
      Сейчас он мне насильно что-нибудь всучит. Этого еще не хватало.
      — Что это?
      — Тебе. Твое. Смотри.
      Это оказалась брошка — фибула, которой он скалывал ворот рубахи. Небольшая, без самоцветов, зато с эмалевым бело-зеленым узором. Какие-то непонятные знаки и буковки на фоне завитушек.
      — Я не могу это взять, господин.
      — Возьми. Это сигна. Моя сигна. Эхто бохке… — он широко повел рукой, — Этот лес… держать… владеть Леогерт Морао. Ты, — он ткнул в меня пальцем, — ты здесь син пермихо… ты нельзя здесь. Это, — обвиняющий палец ткнулся в мою корзинку, — эх робо! Бери! — он сунул мне в ладонь фибулу, — Говори: эхто эх сигна де Аракарна. Ты… тебя не сделают зло.
      — Аракарна? — прошептала я, не веря своим ушам.
      — Моя имя. Аракарна. Каланда Аракарна. Фуф! Что опять? Моя голова… лох квернох… рога растет?
      Я онемела. Я молча смотрела в смеющиеся глаза заморской принцессы, которую, вернувшись с войны, привез из далекого Андалана славный король наш Леогерт Морао, чтобы сделать ее своей королевой. Я ведь слышала об этом! Я слышала, что принцесса капризная, нравная и своевольная, но даже помыслить не могла, что настолько. Нарядиться в мужской костюм! В одиночестве носиться по лесам! Отдать свой значок какой-то крестьянке, подворовывающей в королевском заповеднике! Высокое небо! А я-то растаяла — прекрасный, наивный незнакомец, почти ребенок… Надеюсь, она не поняла, что я приняла ее за мальчика. Хотя я назвала ее «доминио» — господин…
      Теперь я видела, что это не мальчик. Она моя ровесница, может, даже и постарше. А что до голоса — голос у нее и в самом деле низкий. Низкий, звучный, сильный голос. Но это голос женский, а не голос подростка.
      Это голос моей будущей королевы…)
 
      Я остановилась, потому что передо мной была яма. Яма с обвалившимися краями, заросшая крапивой и ежевикой. Я удивленно огляделась. Куда это меня занесло?
      Лес здесь уже заметно поредел, и впереди, между сосновых стволов, виднелись каменистые бока ближайшего холма. Ага, это я шла к востоку, сначала по тропинке, потом зачем-то свернула в лес… Тропинка, скорее всего, вела к деревне. Но я свернула. И пошла напрямик?
      Я обошла яму, путаясь в мусорном подлеске, спотыкаясь о какие-то черные камни и черные трухлявые бревна. Тропинки не было. Я в самом деле пришла сюда без дороги. Еще раз огляделась.
      На краю зрения вспыхнуло что-то белое — я присмотрелась. Белое светилось среди веток здоровенной липы, так высоко, что и не разглядеть. Я снова принялась бродить по подлеску, чтобы найти место, откуда это белое можно рассмотреть. Липа росла шагах в десяти от ямы, и я подумала: липа не то дерево, чтобы расти в глухом лесу. По крайней мере, в тесноте ей до таких размеров не вымахать. Значит — тут когда-то была поляна или расчищенное место. А яма — это все, что осталось от дома.
      Наконец я разглядела белое пятно среди ветвей. Даже не то, чтобы разглядела. Просто болезненная догадка, проклюнувшаяся в сердце в момент, когда я увидела яму, развернула жгучие листья и хлестнула меня по глазам. Там, высоко, в развилке ветвей, светился под солнцем коровий череп — знак того, что в доме поблизости живет знахарь. Липа выросла с той поры, и череп вознесся почти в небеса.
      И я снова подошла к яме.
      — Здравствуй, Кустовый Кут. Здравствуй, Левкоя.
      "Здравствуй"! Кому тут здравствовать? Крапива вон здравствует благополучно, экие заросли вокруг… Птички свиристят. Мураши ползают. Ежевика сизая, крупная, смотрит из тени как глаз, бельмом затянутый. Шла бы ты отсюда, Леста Омела, не твой это дом.
      — Простите меня, — сказала я.
      И почувствовала, что и эти слова не к месту. Здесь не тот береги не этот. Здесь просто небытие.
      Я повернулась и пошла прочь.

      На рынке в городе я купила два шерстяных одеяла, суконный плащ цвета еловой хвои, клетчатую шаль в два оттенка серого, мягкие сапожки, на размер больше чем мне требовалось и благоухающий сандаловый гребешок. Еще я купила зеркало — такое, как мне хотелось. Хрустальную пластину, запаянную в серебряную рамку, с решетчатой ручкой, украшенную кораллами и бирюзой. Одно это зеркало стоило в три раза дороже всех остальных моих покупок вместе взятых, включая комнату и обед в трактире "Королевское колесо".
      Теперь же, сидя на постели в запертой комнате, я смотрелась в зеркало. Искала в отраженном лице следы того, что так пугало беднягу Кайна, но ничего подозрительного и беспокоящего не углядела. Лицо как лицо, обычное простоватое лицо амалерской девушки. Вот только кожа не тронута даже тенью загара — это в конце лета! И веснушки как-то выцвели, стерлись, словно от многочисленных стирок. И губы побледнели — я помнила точно, что рот у меня был яркий, большой, Каланда все надо мной посмеивалась — а теперь губы сделались совсем бескровными. Словом, бледная моль смотрела на меня из зеркала. Выполосканная в воде и вылинявшая до полной прозрачности.
      Гадость какая. Может, купить румян и сурьмы и накрасится как те девочки что сидят внизу, в трактирном зале?
      Далеко, в Бронзовом замке на скале, ударили колокола. Звон поплыл волнами, сверху вниз, перекатываясь через крыши. Пошла четвертая четверть.
      Я отложила зеркало. Поднялась с кровати и вышла, заперев дверь на ключ. Комнату я взяла на полных двое суток, и собиралась эту ночь провести в постели как все нормальные люди. Я ведь не обязана торчать в гроте день и ночь, правда? А мантикор не подохнет, если я один вечер его не навещу.
      Внизу, в зале, ко мне привязались какие-то подвыпившие парни. Их ничуть не смущало что я бледная моль, видимо, после третьей-четвертой кружки любое существо в юбке становилось для них прекрасным и желанным. Меня ухватили за рукав и попытались усадить за залитый вином стол. За столом, в обнимку с парнями уже сидела пара раскрашенных красавиц.
      — А ну пусти! — рявкнула я и ударила по руке какого-то кудрявого верзилу.
      — Ыг-ыкк! — обрадовался он.
      Красавицы захихикали. Верзила ляпнул меня пятерней по груди, я рванулась и врезалась спиной в его соседа. Кружка соседа грянулась мне на платье, заливая белоснежный подол пенистой жидкостью цвета венозной крови с резким уксусным запахом. Компания захохотала, а кудрявый уцепил меня за пояс и потащил к себе.
      — Ки-иска… ик! Не шали!
      — Пшел вон, урод!
      — Уро-о-од? Да я тебя…
      Обеими руками я перехватила летящую мне в лицо ладонь.
      — Стой! — я жутко вытаращила глаза на его раскрытую руку. — Вижу, вижу! Опасность! Ярый огонь пересекает твою линию жизни! Сегодня вечером тебя встретит пламя! Спасайся или не доживешь до ночи!
      — Что? — опешил верзила.
      Пользуясь моментом, я отскочила. Компания пораскрывала рты.
      — Берегитесь! — продолжала вещать я. — Этот человек обречен, сегодня вечером его пожрет пламя! И любого из вас, — я ткнула в каждого пальцем, — если вы окажетесь рядом! И тебя, красавица! И тебя, рыженький, и тебя, лопоухий. И тебя, девочка, а ты так молода, чтобы сгореть заживо…
      — Сумасшедшая. — почти трезвым голосом заявил лопоухий с младшей из красавиц на коленях.
      А младшенькая вдруг взвизгнула и уставила на меня дрожащий пальчик. Я быстро окинула себя взглядом — ну конечно! Платье мое сияло первозданной белизной — не единого пятнышка. Словно и не проливалась на подол полная кружка кислого вина. Я засмеялась — негромко и как можно более омерзительно.
      Все. Теперь быстренько за дверь.
      Спектакль, конечно. И не очень красивый. Могла бы и посидеть шестую четверти в веселой компании, выпить пару кружек кровавого уксуса, потискаться с кудрявым верзилой, потом попроситься во двор и смыться. Обо мне бы и не вспомнили. А теперь… да ладно. Они все там уже хороши, кто им поверит.
      К тому же я в самом деле увидела знак огня на ладони верзилы. Прямо поперек линии жизни. Насчет сегодняшнего дня — это, наверное, слишком, но парню действительно в ближайшем будущем грозит гибель от пламени. Может, поостережется…
      Жара уже спала. С реки тянуло прохладой, тени из исчерна-синих превратились в голубые, и пыль, весь день висевшая в воздухе, мягко устелила брусчатку. Начинался вечер, покойный и блаженный. Почти все двери были раскрыты, в дверях стояли хозяйки, уже без передников, в свежих ярких косынках, и вели беседы с соседками. В вынесенных на улицу креслах сидели старушки, а вокруг крутились дети.
      За городскими воротами воздух был нежен и свеж, и чуть-чуть пах морем. Я прошла по пустой в этот час дороге и остановилась перед спуском на причал. Паром стоял здесь же, и два каких-то загорелых дочерна мальчугана удили с него рыбу. Над крышей дома курился дымок — там, наверное, ужинали. Я отошла подальше на косогор, и села на мелкую кудрявую травку, которая не жухнет до глубокой осени, я даже название ее вспомнила — спорыш птичий. Некоторое время я следила за дверью, потом перевела взгляд на освещенное окошко. Забавные звери люди, без огня им никуда. Солнце еще не село, а уже зажгли свечу.
 
      — Почему ты никогда не разводишь костер, Ирис?
      — Мне хватает тепла моего плаща. А тебе холодно?
      — Нет. Просто с костром уютней. Когда горит огонь, любое место становится жилым.
      — Ты так считаешь? — он искренне удивился. — Для меня все наоборот. Огонь — это длинная дорога к пустому дому. Чем больше огня, тем страшней и тоскливей место, где он горит. Мой брат любит огонь, но он волшебник, и его дорога бесконечна.
      — Чем же тебе огонь не угодил?
      — Не только мне. Впрочем, огонь тут не при чем, он просто напоминает нам о войнах и бедствиях, и о том, кто не посчитался ни с кем и ни с чем, чтобы стать величайшим. Его следы не погасли до сих пор, но теперь ни что, кроме любопытства, не заставит их искать.
      — О ком ты говоришь?
      — Об Изгнаннике. — Ирис поднялся с песка. — Если тебе интересно, я покажу его следы.
      Он пошуршал в зарослях, потом вернулся. В руке у него была палка, обмотанная сухим мхом как паклей. В другой он нес два камешка.
      Палку он воткнул в песок и опустился рядом на колени. Ударили друг о друга кремешки, сноп искр брызнул на мох и сразу же занялось пламя. Через мгновение у наших ног горел настоящий факел. Правда, мха на палке было всего ничего, и гореть ему недолго.
      — Я сейчас сушняка принесу!
      — Стой. — Ирис ухватил меня за рукав. — Смотри.
      Он указывал куда-то в темноту вдоль берега. Я прищурилась — там, за ивовыми кустами, за черной решеткой ветвей, мерцала оранжевая точка.
      — Отражение?
      — Нет, это королевская вешка. Тропа Изгнанника. Хочешь взглянуть?
      — А то! Пойдем?
      — Пойдем, — согласился он без восторга.
      Прибрежная трава была скользкой от выпавшей росы. Мы шли вверх по течению, пока оранжевая точка не превратилась в небольшой костерок, разложенный на галечной отмели. Маленький рыбачий костерок из плавня и сухих водорослей, вот только никаких рыбаков рядом не наблюдалось. Круг света плясал по песку, и на поверхности воды то раскрывался, то складывался огненный веер.
      — Ого! — сказал Ирис. — А вон и следующая вешка.
      Рыжая звездочка светилась на вершине холма над рекой. Когда мы, наконец, вскарабкались наверх, она обернулась пылающим кустом, к которому даже подойти было страшно. Он трещал и распадался на глазах, горящие ветки валились в траву, взрываясь каскадами искр, и вокруг хлопьями летал пепел.
      — Кто его поджег? — возмутилась я.
      Ирис покачал головой и усмехнулся:
      — Мы с тобой. Мы зажгли их все. И вон те тоже.
      Он указал вперед. Внизу, в темной лощине между холмов, трепетала пламенная бабочка о двух крылах.
      — Там целых два огня! — удивилась я.
      — Да, потому что тропа Изгнанника рано или поздно выводит к дороге.
      Одолеть расстояние до последней вешки оказалось сложнее всего. Склон зарос елками и ежевикой, скрывавшей колдобины, я, похоже, пересчитала их все, а из пары особенно коварных Ирису пришлось меня вытаскивать. Ничего себе, королевская тропа! Черт голову сломит…
      — Все, — приободрил меня Ирис. — Теперь будет легче. Это дорога к Пустому Городу.
      Да, это была дорога, мощеная белыми плитами, широкая и гладкая. На обочинах, друг против друга, стояли каменные тумбы, на тумбах — пара каменных чаш, и в обеих горел высокий огонь. Я подошла к одной и заглянула, жмурясь от жара. Внутри клубилось слепящее марево, но питала его пустота — ни угля, ни масла в чаше не оказалось.
      Я подняла голову и огляделась. Дорога бледной веной уходила в ночь, и там, где черный язык леса слизывал ее со склона, горели два рыжих глаза. По другую сторону огненных чаш не мерцало ни единой искорки. Горящий куст тоже скрылся за темной вершиной.
      Ирис обнял себя за плечи и поежился, словно ему было зябко между двух волшебных факелов.
      — Хочешь идти дальше?
      — Конечно, — закивала я. — И куда мы в итоге придем?
      — Все дороги ведут к Городу, а тропы ведут к дорогам, — сказал Ирис. — А пламя связывает их одну к одной. Где бы ты ни был, стоит зажечь фонарь, и огонь проводит тебя к Сердцу Сумерек. Так повелел Сумеречный Король. Но он перестал быть королем, и Город перестал быть Сердцем Сумерек, а огонь остался огнем, и поныне выполняет то, что ему велели.
      Идти по дороге было не в пример легче. Еще пара чаш, а потом еще пара остались позади, дорога нырнула в долину, потом начала подниматься, довольно круто, и на гребне холма, на фоне неба, загорелись очередные маяки.
      — А почему Сумеречный Король перестал быть королем?
      — Чтобы заполучить Стеклянный Остров, он продал душу Полночи, а Полночь обманула его, как она всегда это делает. Помощники, которых дал Изгнаннику Холодный Господин, не слишком-то ему помогли.
      — И Короля изгнали?
      — Да. Он желал вернуться, и снова заключил договор с Полночью, обещав ей то, что теперь ему не принадлежало, и то, что не принадлежало ему никогда. Он пытался пройти через Врата на Стеклянный Остров и провести свои войска — полуночных тварей и смертных солдат. В сраженни погибли все, кто в нем участвовал. С обеих сторон. Вместе с ними — наш с Враном старший брат.
      — О-о… Как печально.
      — Такова цена алчности и предательству. Изгнанник очень дорого стоил Сумеркам.
      — Он тоже погиб?
      — Да. Полночь заполучила своего раба.
      — Но ведь эту дорогу проложил он?
      — Когда еще не был Изгнанником. Пустой Город — его рук дело, и он до сих пор очень красив, хоть и покинут давным-давно. Стой здесь. Дальше мы не пойдем.
      Мы уже выбрались на гребень холма, и я ахнула: внизу, в широкой долине, блистало и переливалось огнями несметное сокровище, ало-золотая сверкающая груда, над которой куполом стояло светлое зарево, медовый светящийся туман. Словно звездные лучи, разбегались от него бесчисленные огненные дорожки; на одной из них стояли мы с Ирисом и молчали, задохнувшись от великолепия.
      Волшебный город в ожерельях огней, где горит каждое окно и все двери открыты и освещены. Сперва мне показалось, он разрушен, слишком уж мягкие и пологие очертания были у его стен. Потом — рывком — до меня дошло: стены густо заплетены вьющимися растениями, словно на город набросили парчовое покрывало. Из долины дохнул ветерок, теплый как в летний полдень и сладкий от запаха роз. Огни мерцали сквозь листву, озаряли шатры цветущих веток, весь город, укутанный в янтарный свет, был полон уютнейших, замечательных закоулков, казалось, он готов к празднику, и вот-вот грянет музыка и жители выйдут из домов.
      Какое-то движение на краю зрения, взгляд метнулся к качнувшейся ветке.
      Тишина. Ничего.
      — Там кто-нибудь живет? — спросила я с надеждой.
      — Только звери и птицы, — ответил Ирис. — Только они.
 
       Опять лаяла собака. Она стояла на дощатой дорожке, проложенной от крыльца к пр и чалу, и лаяла. На меня. Черная, с белыми пятнами дворняга. Она лаяла издали, с истерич е скими нотками, с подвываниями, а когда я поднялась на ноги — отбежала за угол дома и пр и нялась тявкать о т туда.
       Из двери выглянул седой мужчина, видимо кукушоночий отец. Обвел глазами окрес т ности, но меня не заметил или не обратил внимания: я все-таки стояла дальше, чем обычно останавливаются чужаки, облаиваемые собаками. Потом из дома вышел Кукушонок.
       Что-то подсказало мне — кричать и махать руками не следует. Я просто стояла и жд а ла, когда он меня заметит. Кукушонок был внимательнее родителя. Он обнаружил меня по ч ти сразу. Я молча наблюдала как он обернулся, проговорил что-то в раскрытую дверь и н а правился в мою сторону.
       — Барышня, — сказал он, подходя. — Ну здравствуй, что ли.
       На нем была полосатая полотняная безрукавка с бахромой по низу — когда-то, наве р ное, праздничная, но теперь по ветхости потерявшая цвет и вид. Белая рубаха под ней св е жо и вкусно пахла стиркой, а медная солька болталась поверх рубахи.
       — Я разочарована, Ратер. Почему ты ушел?
       — Ты врушка, барышня. Ты опять соврала.
       — Я испытывала тебя. И ты не прошел испытание.
       Он хмыкнул.
       — Так какого ляда заявилась?
       Я отвела глаза.
       — Ты мне нужен.
       — Прям-таки нужен? Свечку за тебя в храме поставить? Или по душу мою пришла?
       — Какую душу?
       — Дурак наш кричит, что белая навья по городу ходит, его, дурака ищет. Теперь вот з а перся в кладовке и не выходит. Батя ему миску в кошачий лаз подсунул, — Кукушонок вздо х нул, о г лянулся на дом. — Пойдем, — сказал он, — прогуляемся. Побалакаем.
       Панибратски положил мне руку на плечо и повел по тропинке вдоль реки. Прочь от города. В кукушоночьей ауре не ощущалось ни робости ни трепета, ничего того что так п о могало мне ночью. Я как-то растеряла все свои заготовленные монологи. Теперь идея пр и грозить адским псом не каз а лась мне удачной.
       — Ну? — подтолкнул Кукушонок. — Чего тебе от меня надобно?
       — Помощи.
       — Какой-такой?
       — Обыкновенной. Рыбы купить, отвезти ее на остров. Рассказать мне, что в городе пр о исходит. Держать язык за зубами, конечно. Ничего такого сверхъестественного. Ничего, кр о ме обычных услуг.
       — Угу, — задумался парень.
       — Я бы наняла тебя.
       — Опять золото сулить будешь?
       — А какую плату ты потребуешь?
       Он помолчал для значимости.
       — Правду.
       — И все?
       — Правду, но чтоб не только на словах, но и на деле. Я сказки-то знаю, и как ваша бр а тия горазда передергивать деловые соглашения тоже знаю. Наслышан, барышня хорошая. Так что вот. Ты знаешь, чего я хочу.
       Здрасте, приехали. Записал меня в какую-то "братию"…
       — Я знаю, что ты хочешь п о глядеть на мантикора.
       — Ну так!
       — И все? А если я тебя просто найму? За деньги?
       — Которые на следующий день превратятся в хлам?
       — Которые как были золотом, так и останутся. Вот это, Ратер, истинная правда. Н а стоящие деньги. Только старинные. Тот самый знаменитый клад.
       — Тогда мантикора мне не видать?
       — Зато по золотой авре каждую неделю, Ратер. Купишь все, что только пожелаешь. Поможешь семье. Не будешь больше горбатиться на этом пароме, купишь дом в городе, к у пишь большой корабль, наймешь команду, поплывешь куда-нибудь в Андалан, а то и к П о луденным Берегам, привезешь оттуда ковры, виноградное вино, слоновую кость… Ратер, ты же парень р а зумный и дальновидный. С твоей головой, да с деньгами…
       Кукушонок остановился. Повернулся ко мне. Янтарные глаза его п о темнели.
       — Вот и найми кого-нить другого! У кого при виде золота ухи затыкаются, глаза закр ы ваются, и мозги отшибает начисто. Он те за золото пятки лизать будет. А я не из таковских, я свое сам заработаю. Мне твоих подачек даром не нать!
       — А тебя куда девать прикажешь?! Ты знаешь уже слишком много!
       Он засмеялся:
       — Под воду. Камень на шею — и в реку.
       — Да ты что? — я остолбенела, — Ты… соображаешь, что говоришь?
       Он смерил меня скептическим взглядом.
       — Да ты утопленница ли? Кто вчера меня стращал — на дно, мол, ут а щу…
       — Не знаю… — я опустила голову, — Не знаю, Ратер. Меня связали по рукам и ногам, з а ткнули рот и бросили в Нержель. С одного из причалов там, в порту. Во время прилива.
       Пауза. Мы молчали, стоя друг напротив друга на прибрежной узенькой тропинке. Р а тер смотрел куда-то вбок. Я проследила его взгляд — он ра з глядывал наши длинные тени, что легли на косогор, головами почти касаясь идущей поверху большой дороги.
       — Я поспрашал сегодня… — каким-то хриплым голосом заговорил, наконец, Кукуш о нок, — Поспрашал батьку… топили ли ведьм в наших краях?
       — Ну? — я вскинула голову.
       — Баранки гну. Он сказал — было дело. Пару раз топили. Пару раз жгли. По ловле ведьм у нас псоглавцы мастаки. Так что берегись.
       — Кто это — псоглавцы?
       — Че, не знаешь? И впрямь, дикая ты. Монахи это, перрогварды. А что до ведьм — бат ь ка как принял на грудь пинту имбирного, так и попомнил. Громкое, говорит, было дело. Вм е сте со всеми смотреть бегал. Леста Омела, сказал, ведьму кл и кали. Леста Омела, вот как.
       — Вот как… — эхом повторила я. — Ратер, а он… что рассказывал? П о подробнее.
       — Ну че, говорит, стоял в толпе вместе со всеми. Он тогда младшее меня был, пацан е нок почти. Работал в коптильне, сбежал посреди дня, л ю бопытно, вишь, ему стало, что это за испытание водою такое. Ерунда, гов о рит, связали девку и бросили в воду, и еще ждали — всплывет, не всплывет? Багры приготовили, потом по тростникам долго шарили, ничего не нашарили… Слышь, давай присядем. Вот здесь, на травке, — он скинул безрукавку и расстелил ее на склоне. — С а дись.
       Я села, он устроился рядом, согнув одно колено, а вторую ногу вытянув поперек тр о пинки.
       — Ну вот так как-то. — Кукушонок взъерошил пальцами траву, будто собачью шерсть. — Батька говорит, шуму было много, да и выпороли его п о том крепко, вот и запомнил. А так, говорит, смотреть не на что. Вот когда жгут — это да, это зрелище. Или на Четверговой Пл о щади к о гда закон чинят. Тоже зрелище. А это, говорит, курям на смех…
       — Разочаровался твой батька, стало быть. Холера! Даже обидно!
       — Он говорит, эта Леста Омела королеву покойную спортила, и через то королева сама вед ь мой заделалась.
       — Какую королеву? — подскочила я.
       — Королеву Каланду, мир ее праху.
       — Каланда не умерла! Она исчезла, и… и…
       — Эту байку я уж сам слыхал, ее в городе все знают. Рассказывают, королева Каланда пропала как-то на три дня, а как ведьму, что ее спрятала, п о топили, вернулась. В целости и сохранности. Только чудная какая-то верн у лась. Она и до того, говорят, своевольная была, а тут волшбой, говорят, занялась, заклинания всякие распевала, с демонами вожжалась… Пс о главцы ничего не могли поделать — королева она, да и своя, андаланка, что ни говори… и ст а рый король любил ее очень…
       — А дальше что? — я смотрела ему в рот. Меня аж трясло от волнения.
       — Что дальше? Дальше — все как у людей. Родилась душа наша принцесса Мораг, цв е ток благоуханный. И оказалась похлеще маменьки. Гов о рят…
       Тут он резко замолк, словно прикусил себе язык. Я заерзала рядом.
       — Что говорят? Рассказывай!
       — Да враки это. Народ приврать любит.
       — Ты рассказывай, а там разберемся. Рассказывай, Ратер!
       — Говорят… что она… ну… чертовка. Что королева ее не от короля своего родила. Не знаю… вранье это… Принцесса, конечно, выродок… — он сморщил облупленный нос, — ехе н дра, хотел сказать…
       — Энхендра, — поправила я. — Дети высоких лордов, не отмеченные дареной кровью, н а зываются энхендро.
       — Я и говорю — ехендра. Крови дареной в ней не видать совсем… Мастью не вышла. В мамку она пошла, принцесса наша, смуглявая такая. А чудищ среди высокородных и без нее хватает. Старый Даллаверт, сказывают, кровь младенческую пьет, аки упырь… Вальревен вилланов своих собаками тр а вит…
       — А что Каланда?
       — Королева Каланда потом наследника супругу родила, нынешнего короля нашего, Нарваро Найгерта. И померла через это. Кровью, говорили, истекла.
       — Каланда… умерла?
       — Давно уже. Лет двадцать тому. А то и поболе. Эй, ты что? Да ты что, эй!
       Блики на воде слились в золотое полотно, султанчики камышей размазались и пров а лились в золото. Я сделала несколько глубоких вздохов, перемогая давление в груди.
       — Ты что это… барышня? Реветь затеяла? Чего реветь, она ж давно померла… давно! У нее дети взрослые! И король наш старый, Леогерт Морао, он тоже помер… ну, помирают люди, что же делать… Столько лет прошло, сама подумай. Эй!.. Смотри-ка, ревет, что твоя белуга… Эй! Да хватит же! Ты что, вправду в подружках у нее ходила, у королевы н а шей? А батька говорил — все как раз думали, ты ее со зла спортила, сглазила. Что ежели бы тебя не потопили, колдо в ство твое черное не раскрыли, не вернулась бы она никогда.
       Я наконец взяла себя в руки. Вытерла нос рукавом. Да, потери. Пот е ри. Что ты хотела? Заявится в замок — "Каланда, это я, твоя араньика!" П а рень прав — время идет. У нее дети… посмотреть бы на них. Хоть издали.
       — Слышь, — Кукушонок встряхнул меня за плечо, — Слышь, а где же ты была все это время? Сейчас только всплыла, что ли?
       — Вроде того, — буркнула я, хлюпая заложенным носом.
       — А мантикор откуда взялся?
       Опять за свое. Кто о чем, а вшивый про баню.
       — Там, на острове… На Башне на Стеклянной… озеро есть…
       — Нет там никакого озера.
       — Внутри. В скале. Озеро. С мертвой водой. Он там лежит. В мертвом озере.
       — Мертвый?
       — Да нет! Спящий.
       — Ааа… — Кукушонок моргнул, — И что?
       — Что?
       — Ты-то там как оказалась?
       — Колдун один меня к мантикору приставил. Велел заботиться. Я и з а бочусь.
       Кукушонок нагнулся ко мне и просительно заглянул в лицо:
       — Слышь, Леста, я того… помогать буду. Заботится, все такое. Правда! Не за деньги, за так!
       Я закрыла глаза. Вздохнула.
       — Хорошо. Но, боюсь, Амаргину это не понравится.
       — Кому?
       — Магу. Колдуну.
       — Это который тебя со дна поднял, чтобы ты за мантикором присматривала? А кто же раньше, до тебя, за ним присматривал?
       — Сам Амаргин и присматривал.
       — А теперь ему помощник понадобился?
       Я пожала плечами. Удалось избежать разговоров проту сторону . Это хорошо. А то я сейчас в полном раздрае, вообще в голос бы разревелась. Ведь подозревала же, что Каланда мертва. Эк меня скрючило…
       — А ты про меня своему колдуну не сказывай.
       — Он узнает. Это маг, Ратер. Он уже и не человек почти.
       — И что он сделает, ежели узнает? Накажет меня?
       — Он накажет меня.
       — Как?
       Я опять пожала плечами.
       — Отправит обратно на дно. "Камень на шею — и в реку".
       — Он злой колдун?
       — Нет, Ратер. Он не злой и не добрый. Он другой. Я не знаю, что у н е го на уме.
       — Ну пожалуйста, Леста, пожалуйста! — парень заныл как ребенок. — Один разочек! О д ним глазком! Я только гляну и сразу же уйду. Не убудет от тебя. Ну пожалуйста!
       — Да что ж тебя так припарило? Это ведь не дракон. Ничего в нем особенного нет.
       — Вот и покажи! А я уж своей головой смекну, особенный он или не особенный. Ты сама вот подумай, это же тварь такая… сразу понятно, что таких на свете быть не может. Это же чудо всамделишное. И ежели хоть один такой на свете есть, значит и чудеса на свете есть. Понимаешь?
       — А я как чудо тебя не устраиваю?
       — Ты… — он помолчал, чуть отстранившись, глядя на меня горячими, какими-то сове р шенно нетрезвыми глазами. Зрачки у него прыгали. — Ты… того. Можешь быть… просто с у масшедшей.
       — Вот как?
       — А че я тебе верить должен? Ты пока тока языком полощешь, да дурака нашего пуг а ешь. Может ты не ведьма никакая, и не дроля, почем я знаю. Я ж и золота твоего не видел.
       — А ты, значит, просто верить не можешь. Тебе доказательства треб у ются. А в Бога ты веришь?
       Он нахохлился, схватился за солю свою.
       — А что?
       — Ничего, — я встала. — Пойдем обратно, солнце садится уже. Скоро ворота закроют.
       Он поднялся, подобрал свою безрукавку.
       — В город? Зачем тебе в город?
       — Да вот, решила последовать твоему совету. Сняла комнату в "Королевском колесе" на пару дней. Лучше в постели спать, чем на песке, верно?
       — Верно. "Колесо" — трактир видный, богатый. Так мы того… сгов о рились?
       — Шут с тобой. Сговорились. Будет тебе мантикор. Только запомни — я не ведьма, не дролери, не мара, не навья, — в последнем я сомневалась, но Кукушонку про мои сомнения знать не следовало. — Я сама не знаю, почему тогда пропала королева Каланда. Я была ей ве р ной слугой, я любила ее всем сердцем, и ни за что не причинила бы ей вред. Не знаю, что с ней произошло. — По правде говоря, не помню, но эти тонкости для парня тоже лишние. — А т е перь я вернулась, и не очень понимаю, что мне делать. Пока делаю то, что велит Амаргин — хожу за драконом. То есть, за мантикором. Все. Ты п о нял?
       — Угу, — кивнул Ратер, — Понял. А ежели врешь — Бог тебе судья.
       Не вру, а умалчиваю.
       Мы побрели назад. У реки похолодало, и я поднялась наверх, к дор о ге. Кукушонок плелся за мной, хмуря лоб и покусывая пухлые губы. С дороги мы увидели, как пересекая р о зовую закатную воду, под еще более роз о вым закатным небом ползет по провисшей струне порожний паром.
       — С той стороны позвали, — сказал Кукушонок, — Кого это на ночь гл я дя…
       — Хочешь поглядеть?
       Он поколебался.
       — Да ладно, без меня справятся. Батька, видать, Кайна из захоронки выманил. Пров о жу-ка я тебя лучше. Днем одной по городу еще туда-сюда… а вот по темну… И вообще. Не след бы тебе ходить в одиночку.
       — Я заметила. А ты хочешь сказать — с тобой безопасней?
       Не слова не говоря, он сунул руку под рубаху и выхватил какую-то продолговатую штуковинку. Бабочкой крутнувшись на пальце, она выстр е лила приличных размеров лезвием.
       — Ого! — удивилась я, — Да ты зубастый, Кукушонок.
       — Ну так! — он убрал нож, — Это город, барышня. Здесь всякой твари по паре. Так что держись рядом.
       — Не могу я все время за спину тебе прятаться. Ты же занят полдня.
       — А ты не высовывайся, когда я занят.
       Я усмехнулась про себя. Уже командует, вот ведь! Герой. А ведь верно говорит, не подкопаешься…
       Мы прошли в ворота. Двое стражников у караулки и голов не повернули. Третий в о обще спал, привалясь к стене.
       — Завтра после полудня, — заявил Кукушонок приказным тоном, строго щурясь вдаль, — как смена моя кончится, зайду за тобой. Сплаваем на остров. Покажешь…
       На узких опустевших улицах было гораздо темнее, чем за стенами. Городская ночь пока еще робела выползать на площади и поднимать голову к небу, но каньоны переулков и колодцы дворов были переполнены ею по самые карнизы крыш. Ночь медленно, как тяжелый дым, катилась под наклон, в сторону реки. Только на черепице, расчерченной трубами и с и луэт а ми котов, таял последний чахоточный румянец.
      На подходе к трактиру Кукушонок нахмурился, лицо его напряглось. Он поднял руку, останавливая меня. У коновязи толпились лошади, много лошадей, и даже в сумерках я смогла разглядеть, что все они в дорогих попонах, в блестящей позолоченной сбруе. Вокруг прохаживались двое мальчиков, одетых как слуги, но тоже очень добротно. Круга света от фонаря над воротами было достаточно, чтобы пестрота желтого и алого бросилась в глаза. Кукушонок зло выругался.
      — Что случилось?
      — Ничего хорошего. Дьявол! Надо же было так влипнуть!
      — Кто-то загулял в трактире? Кто-то из благородных?
      — Угу. Загулял. Высочество наше бесценное со товарищи, не к ночи будь помянуто. Поворачивай оглобли, барышня. Нам тут делать нечего.
      — Погоди, — я засуетилась, — У меня там вещи.
      Кукушонок ударил кулаком по раскрытой ладони.
      — Каюк твоим вещам.
      — Почему — каюк?
      — По кочану. Разнесут трактир по щепочкам. Или подожгут.
      — Да ты что? Эта… принцесса… она что, совсем?
      — Да хрен ее знает. Временами кажется, что совсем. — Ратер скорчил рожу, глядя на закрытые окна трактира. Из щелей между ставен лился свет. Внутри шумно гуляли. — Одержимая она. То месяцами в Нагоре сидит, носа не кажет, то вдруг на нее блажь находит, пьянки, гулянки. Тогда ей с бандой лучше под ноги не попадаться, затопчут не глядя. А то и что похуже сотворят. Сейчас у них, видать, веселье в разгаре.
      — Оно всегда настолько разрушительное?
      — Да говорят, ее высочество и в печали не брезгуют что-нибудь расколотить. Или кому-нибудь морду начистить. Или, опять же, поджечь что-нибудь. Говорят, у нее сдвиг на огне. Угли голыми руками хватает. Вот кто у нас ведьма-то настоящая.
      — Поджечь? Она поджигает дома?
      Парень закусил губу, нахмурился.
      — Горело тут несколько раз… Кто говорит — сама подожгла, кто — масляный фонарь по пьяни уронили… Вообще-то они в лесу костры жгут. И прыгают через них голяком. Хотя, может, это враки. Что голяком.
      Мы помолчали. Было слышно как внутри трактира голосят и топают, почти заглушая взвизги дудок и гудение виол. Иногда там что-то звенело, трещало и рушилось, и звук падения перекрывал слаженный пьяный хохот.
      — Знаешь, — сказала я, — думаю, там можно пройти через двор. Там есть лестница на верхнюю галерею. А в зал мы не сунемся.
      — Без барахла невмоготу?
      Я закивала.
      — Дьявол… Стой тут, я сам схожу. Давай ключи. Где твоя комната?
      — А если тебя зацапают как вора? Ты погляди на себя — голодранец!
      — Это я голодранец?
      — Ну не я же!
      Он бешено вытаращил на меня глаза, оглядел мое белое платье, потом свою бахромчатую безрукавочку и сыромятные чуни, похожие на пирожки — и смирился.
      — Да, — буркнул он, — голодранец. Но если там сцапают тебя, тебе придется гораздо хуже чем мне.
      Мы опять помолчали. В зале надрывно визжала какая-то девица. Визг никак не прекращался. Вот это легкие, подумала я.
      — Тогда пойдем вместе. Будешь прикрывать мне тыл.
      — Что прикрывать?
      — Спину прикрывать.
      Он явно хотел уточнить, какие именно тылы мне следует прикрывать, но удержался. Махнул рукой.
      — Идем. Только я первый.
      Мы обошли трактир слева, оставив освещенную улицу за спиной. Здесь, в переулке, сумерки загустели почти до чернильной темноты. Ворота во двор были, конечно, заперты, но маленькая калиточка подалась нажиму и отворилась. Во дворе оказалось несколько светлее; большие квадраты света из окон второго этажа лежали на утоптанной земле. Вдоль стеночки мы двинулись к полуотворенной двери на кухню.
      Кукушонок скользнул вперед, а меня привлекло какое-то движение сбоку. Шум веселья доносился сюда едва-едва, и я различила то ли стон, то ли мычание. Человек сидел скорчившись, привалившись плечом к поилке, вокруг вся земля была залита водой, и он сидел прямо в луже. Пьяный в зигзаг.
      — Эй, — окликнул шепотом Кукушонок, — ты чего там застряла?
      — Иди вперед. Я за тобой.
      Пьяные не сидят так — скорчившись, спрятав голову в колени, стиснув себя руками, пьяные не способны сохранять такую неудобную, страшно напряженную позу. Это не пьяный, поняла я. Это, наверное, жертва веселья. Может, раненый.
      Зачем-то пригибаясь, я перебежала двор. Присела на корточки перед человеком.
      — Эй!
      От него исходил жар, настолько ощутимый, что я растерялась. Это не человек, это печка какая-то. Он натужно, с хрипом дышал, а такая скукоженная поза вовсе не способствовала нормальному дыханию.
      — Эй! — я коснулась его плеча, словно смолой облитого черными мокрыми волосами. Пальцы кольнуло крапивной болью: аура напряжения стрекалась как морской зверь скат, — Эй, что с тобой? Нужна помощь?
      Донесся стон, тихий, но такой, что по спине у меня побежали мурашки.
      — Кто здесь?.. — Кукушонок неслышно подошел сзади, — Оставь этого пьянчужку, пусть себе валяется.
      — Это не пьяный. Эй, — я осторожно дотронулась до узкой серебряной полоски, придерживающей волосы несчастного, — Ты ранен?
      Он неожиданно дернулся, мотнул головой, скидывая мою руку. Бледным всполохом из чащи волос вынырнуло лицо, три черных пятна на узком треугольнике, блестящем, как мокрый металл — глаза, будто угольные ямы, острые зубы в провале рта — колья на дне рва. Волной плеснул запах — кислая вонь выпитого и извергнутого вина, душная горечь чего-то горелого, резкий запах пота, запах лошади, запах железа — накипь на гребне лютой, животной, не рассуждающей ярости. Я отшатнулась и села на землю.
      Оказалось, что человек уже стоит, твердо расставив ноги, а в руке у него плеть — я краем глаза уловила, как он выхватил ее из-за голенища.
      Плеть взметнулась — я успела только прикрыться локтем. Но Кукушонок совершил героический прыжок и встал между нами. Плеть со свистом оплела его бок и взлетела снова, таща за собой ленту ветхой ткани. На лицо и на шею мне брызнули теплые капли.
      — Леста, беги!
      Я почти на четвереньках рванула обратно, к калиточке в воротах. Меня догнал хриплый рык, мгновенно переросший в задыхающийся остервенелый хохот. Оглянулась — и глазам не поверила. Человек медленно поднимал вытянутую руку с зажатой в ней плетью — вместе с Кукушонком, вцепившимся одной рукой ему в запястье, а другой — в саму рукоять. Ноги его оторвались от земли, он взбрыкнул — и левый кулак незнакомца погрузился в его живот. Пальцы мальчишки разжались. Но прежде чем он упал, рукоять плети огрела его по затылку. Довершил все могучий пинок, от которого Кукушонок кубарем отлетел к воротам.
      — Вон отсюда! — рявкнул незнакомец. — В следующий раз убью!
      Я ухватила Кукушонка за шиворот. Он, похоже, был на грани потери сознания. Кое-как, застревая и спотыкаясь, мы преодолели калитку и вывалились на улицу. Парень упал на колени и скорчился.
      — Ты живой? Ратер!
      Он не ответил, только головой помотал. Он не мог разогнуться.
      — Кукушонок, миленький, давай отойдем немножко. Давай к стене отойдем, давай, пожалуйста!
      Кое-как поднялись и отковыляли к стене. Сели прямо на землю. Я обняла его, дрожащего крупной дрожью — то ли от испуга, то ли от возбуждения, то ли и от того и от другого разом.
      — Больно?..
      — Еру… нда, — выдавил он. — Силища… нечело… веческая…
      — Я видела. Ужас. Как такое может быть?
      — Черт… не знаю. Ведьма.
      — Ведьма?
      — Прин… цесса… Фу-уу…
      Это — принцесса? Это была принцесса? Дочь моей Каланды? Я с трудом сглотнула, пялясь на смутно-белую стену трактирного двора, на чернеющее в ней пятно ворот, за которыми притаилось чудовище с глазами, как угольные ямы.
      — Она тебя на одной руке подняла. Как котенка.
      — Пусти… измараешься.
      — Ой, холера… у тебя кровь! Дай взгляну.
      — Заживет… одежку жалко. Мамка еще шила…
      — Похоже, только кожу рассекло. Промыть и замотать надо. Здесь где-нибудь есть колодец?
      — Брось. Само засохнет. Про нее… про Мораг… рассказывали… я думал — враки… Какого… тебя к ней… понесло?
      — Откуда же я знала? Она так сидела там скрючившись, у поилки… мне показалось — раненный или избитый.
      — Хотела избитого… получи.
      — Прости, Ратер. Я же не нарочно. И спасибо тебе. Она ведь на меня замахнулась, а ты мой удар принял.
      — Да иди ты…
      Я осторожно пощупала его затылок, куда пришлась рукоять принцессиной плети. Открытых ран не было, только шишка.
      — Голова болит?
      — Терпимо.
      — А по правде?
      — В ушах звенит. В обоих. К деньгам, наверное.
      Против воли я улыбнулась.
      — Пойдем. Встать можешь?
      Ратер, кряхтя, поднялся, одной рукой держась за бок, другой за голову.
      — Куда пойдем?
      — Что, в городе трактиров мало? Посоветуй какой-нибудь приличный, но недорогой. И чтобы недалеко.
      — Но у меня денег нет…
      — У меня есть. Пойдем. Вымоемся там, перевязку сделаем.
      — Да, говорю, зарастет… на мне все, как на собаке… Батька уши оборвет… Я сказал — к вечеру вернусь. Мы с ним с утра поругались… А! Да ладно. Что я — малой совсем, каждый раз ему докладываться?.. Пойдем. Здесь неподалеку кабак есть — "Три голубки". Не такой, конечно, шикарный как "Колесо"…
      "Три голубки" оказалась маленькой, на три комнатки, но вполне приличной гостиницей. Сердобольной хозяйке мы представились беженцами из "Королевского колеса", оккупированного армией принцессы Мораг, чем снискали ее материнскую заботу и сочувствие. Правда, она хотела оставить Кукушонка в общем зале, где накачивалась пивом разношерстная компания, и даже отыскала для него рогожку, чтобы постелить на лавке. Но я вытряхнула из кошеля горсть серебра и потребовала принести в комнату тюфяк для моего спутника, и еще одеяло, и еще чистого полотна, и еще горячей воды и побольше. Хозяйка снарядила на это девочку-прислугу, взяла серебро и оставила нас в покое.
      Комнатка оказалась тесной, но чистенькой. Служаночка в несколько заходов приволокла требуемое, а я усадила Кукушонка на табурет и велела снять рубаху. Тот сорвал ее со всем пренебрежением призирающего боль настоящего мужчины, и в результате подсохшая рана снова принялась кровить. Вернее, раны было две — на левом боку и поперек груди. Я оторвала от погибшей рубахи оставшийся чистым рукав, намочила его и осторожно стерла кровь.
      Нда-а. Я и не знала, что плетью можно так шарахнуть. Здесь просто клочья кожи вырваны… Будут шрамы. Впрочем, говорят, мужчин шрамы только украшают. Эх, а у меня ничего под рукою нет, ни мазей, ни притирок, чтобы зажило поскорее… только вот вспомнилось ни с того ни с сего, как я у Каланды из-под ногтя занозу выгоняла. В позапрошлой жизни это было, там все и осталось, в позапрошлой… а чем черт не шутит? Ведь крутится где-то на донышке памяти, и течет, как влага из прохудившегося меха — прямо на язык, то ли мед, то ли яд, то ли вода чистая…
      — С Капова кургана скачет конь буланый… — я прикрыла глаза, сдвигая пальцами края раны, — по дорогам, по лесам, по пустым местам. На коне девица, в руке красна нитица, в иглу вдевает, рану зашивает, кровь затворяет. Ты руда жильная, жильная, соленая, уймись, запрись, назад воротись. Так бы у сей твари не было ни руды, ни крови, а словам моим — замок и засов, замок — небесам залог, засов — под землей засох.
      — Ты чего там бормочешь? — озадачился Кукушонок.
      Три раза на одну рану, три раза на другую. Омыть рубцы теплой водой, промокнуть осторожно чистым полотном и сесть тихонечко на край постели.
      Получилось.
      Это хорошо. Что-то разрушенное внутри меня сдвинулось и осыпалось. Среди руин пробилась трава. Серый цвет безвременья поменял оттенок на чуть более светлый, чуть более теплый.
      — Смотри-ка, — воскликнул Кукушонок.- Раны-то слепились! Мясо не торчит, не болит почти… Гореть мне на том свете! Все ж таки ведьма?
      — Знахарка, — поправила я. — Я была знахарка, лекарка. Когда-то. Не колдунья. Кое-что помню, оказывается. Сейчас все подсохнет, забинтую. А у тебя на животе синяк будет.
      Ратер поглядел на свой тощий голый живот, по которому расплывалось синюшное пятно и покачал головой.
      — Вот ведь кулачище! Приласкала, ит-тить, нежная дева… бутон благоуханный.
      Я разорвала кусок выделенного нам полотна пополам, и из каждого куска сделала длинный бинт.
      — Насчет благоухания ты прав. С ног валит благоухание ее.
      — Что, думаешь, она и в самом деле чокнутая?
      Я пожала плечами. Перед глазами снова метнулось узкое как лезвие лицо с бессветными провалами глазниц, тусклой ртутью взблеснули змеиные зубы, плеснуло больным жаром, разряд чрезмерного напряжения ударил в пальцы и застрял где-то в запястье, мгновенно обессилив руку. Я выронила бинт и полезла под стол — доставать.
      — Не знаю, Ратер, — сказала я из-под стола. — Я ведь видела ее всего несколько мгновений. Но с ней явно что-то не так… — Поднялась с четверенек. — Ну-ка сядь прямо. И подними руку.
      Кукушонок сцепил пальцы на затылке, чтобы мне было удобнее бинтовать.
      — "Не так"! — фыркнул он, — Скажешь тоже! От этого "не так" я едва жив остался. Кинулась ни с того, ни с сего, как волчица бешеная…
      — Не кинулась бы, если б я к ней не подошла. Может, она приказала оставить ее одну, а тут мы явились, начали теребить… Плохо ей было с перепою, а тут пристают какие-то…
      — Думаешь? Я видал сумасшедших, они не такие. Вон Кайн наш — не такой, верно?
      — Кайн не сумасшедший.
      — Как так?
      — Он ведь не сходил с ума, правда? Он родился такой, с повреждениями в мозгах. А настоящего сумасшедшего иной раз и не отличишь от нормального. Он и может быть во всем нормальным, и только в чем-то одном — бабах! — провал. Но здесь… я не знаю.
      Она пила вино, и много, но, кажется, не была пьяной. Она бросилась как большое хищное животное — мгновенно и сокрушающе, но не показалась мне сумасшедшей. И эти удары плетью — два удара, и каждый выдрал по лоскуту мяса. Похоже, она не соизмеряет свою силу. А силища верно, немалая — поднять на вытянутой руке полувзрослого парня не всякий мужчина сможет… Ох, Каланда, кого же ты на свет породила, госпожа моя?
      Я затянула последний узел и отступила.
      — Ну все, теперь ложись на тюфяк, укройся одеялом и спи. И постарайся поменьше ворочаться. А я еще умоюсь… и гребешок и зеркальце в "Колесе" остались, жалость какая! Ты говоришь, поджечь трактир могут?
      — Да ладно, не майся, — отмахнулся Кукушонок. — Завтра после полудня пойдем и заберем твои манатки.
      — А если все-таки пожар?..
      — Навряд ли. Был бы пожар, мы бы отсюда гвалт услыхали. Здесь же рукой подать, через улицу.
      — Так он, может, еще случится. Четвертая четверть не кончилась.
      — Че ты привязалась к пожару этому? Не каркай, оно и не загорится. Горело пару раз всего, а гуляет принцесса почитай каждую неделю.
      — Правда твоя. Да только там, в "Колесе" вечером парни пьяные сидели. Один ко мне прицепился. Я у него на ладони знак огня увидела. Прямо поперек линии жизни.
      — Это значит — он от огня помрет?
      — Вроде того.
      Кукушонок помолчал, что-то обдумывая, поскреб в вихрах, повернулся ко мне:
      — Так ты по руке гадать умеешь?
      — Умела когда-то, — я усмехнулась. — Еще в той жизни.
      — Погадай! — он сунул мне под нос по-мужски широкую мозолистую ладонь. Кожа на ней была жесткая, лаковая, словно рог. Линии казались трещинами.
      Я поводила пальцем по этим трещинам, покусала губу, вспоминая…
      — Ты долго проживешь, Кукушонок, но детей у тебя, увы, не будет. Тебя любит огонь, твоей жизнью правит железо. Я тут тебя в моряки сватала… и была не права. Моря нет в твоей судьбе. Зато есть меч. Так и так выходит — быть тебе меченосцем, воином. От меча будут у тебя и болезни и раны, а лет в сорок получишь рану едва ли не смертельную, но выживешь — видишь, линия жизни дальше идет. А здесь — почет и слава, только денег нет.
      — Да куда! Нам, простецам, меча не положено.
      — А если к наемникам?
      — Тю! Это не у нас, это на югах. Я, было дело, все хотел по малолетству сбежать… — Он передернул плечами, вздохнул. — Там, сказывают, простецу легче меч заполучить.
      — А что не сбежал?
      Он поморщился:
      — Мамка болела. А потом поздно стало. Староват я для таких дел.
      — Сколько же тебе привалило, старичок?
      — Шестнадцать уже.
      — О, да. Пора гроб готовить.
      Кукушонок шутки не поддержал. Посмотрел на свою ладонь, пошевелил пальцами и спросил:
      — И это все?
      Я подняла глаза, заглянула ему в лицо. Широкоскулое крестьянское лицо, облупленный нос, выгоревшие брови. Рыжий мальчишка, улыбчивый, независимый, добродушный. Чего он ждет? От меча вон отказался, хоть не без сожаления. От этого, небось, тоже отмахнется.
      Впрочем, нет. Железо ждет его в будущем, а вот ЭТО — печатью скрепляет линию судьбы и линию сердца. Он отравлен этим с детства. Он проживет с этим всю жизнь. Он всю жизнь будет гоняться за горько-сладким призраком, но никогда, никогда его не догонит.
      — Ты влюблен, Ратер.
      Он вздрогнул и глаза его мгновенно сделались беспомощными.
      — Ты влюблен уже давно и эта любовь не оставляет тебя. И никогда не оставит. Ты пронесешь ее до конца.
      Он в замешательстве отвел взгляд. Отнял у меня руку и стиснул ее в кулак.
      Пауза.
      — Я че-то… не понял. Какая любовь?
      — Этого я не знаю. Имен на ладони, знаешь ли, не пишут.
      — Я… никого… это… не люблю… то есть… батьку люблю, конечно. Девчонки? Ну, нравилась мне одна… но чтобы так…
      — Может, ты еще не осознал? Что любишь ее?
      — Да черт! — разозлился он. — Чушь какая-то! Ты у себя посмотри на ладони, у тебя-то вон сколько всякого! Вот и посмотри — есть оно? Что в воду бросили, мантикор твой, колдун, который тебя со дна поднял — есть они?
      — Я слышала, у мертвецов нет линий на руках…- однако перевернула руку ладонью вверх. Линии были. — Ну вот, — сказала я, показывая пальцем, — линия жизни несколько раз прерывается. Вот этот значок видишь? Смерть от воды. Я же тебе говорила… А это…ой, холера!..
      — Чего? — Кукушонок сунул любопытный нос.
      — Знак огня. Такой же, как у того парня…
      — Где?
      — Вот.
      — Это линия жизни?
      — Нет, — как мгновением раньше он, я сжала руку в кулак. — То есть, да. То есть, и линия жизни тоже. Ох, и прилетит же мне от пламени!

      На лбу и на глазах у меня лежала чья-то ладонь. Это была не догадка, а абсолютная уверенность — на лбу у меня лежала ладонь — не лапа, не тряпка, не ветка, не прядь волос. И ладонь не моя, это тоже было абсолютно точно, хотя где находились мои руки, я определить не могла.
       Ладонь прохладная и легкая, почти невесомая, она казалась мне нежнее моих собс т венных век. Потом она соскользнула, и я открыла глаза.
       В лицо мне смотрело небо. Пепельно-сиреневое вечернее небо, крест-накрест пер е черкнутое метелками камыша. Ветер колыхал камыш, будто знамена и вымпела, склоне н ные над поверженным героем, а этим поверженным героем была я сама. Я гляд е ла в небо и проникалась торж е ственностью момента.
       Потом что-то толкнуло меня в плечо и земля перекатилась с затылка на щеку. В гл а зах зарябили тростниковые заросли, мне стало тошно. Я зажмурилась. Рядом ощущалось чье-то присутствие, чья-то возня. Воздух шевелился от порывистых движений. Потом м е ня опять перекатили на спину. Я скорее догадывалась чем ощущала, что кто-то прикасае т ся ко мне.
       Я снова открыла глаза и снова увидела близкое серо-сиреневое небо. А немного опу с тив взгляд, увидела чью-то склоненную голову, и острое плечо, и расшнурованный рукав, и ткань рубахи цвета старой кости под ним. Опустив взгляд еще ниже, разглядела пару узких ладоней, споро растира ю щих мои руки. Руки ничего не чувствовали.
       Я жива — пришла догадка. Я жива! Я каким-то образом выжила. Меня, наверное, почти сразу прибило к берегу или рыбак выцепил багром… Боже Господи Единый, и вы, духи речные, благодарю за милость в а шу…
       У склонившегося надо мной человека были черные волосы, длинные и прямые, со странным радужно-сизым отливом, они полностью скрывали его лицо. Из волос забавно торчал кончик уха, по-звериному заостренный, к а кой-то детский, трогательный и смешной. Я смотрела на это ухо и улыб а лась. Не видя лица, я уже знала, что человечек очень, очень юн.
       Потом он резким движением головы отбросил волосы — они на мгновение тяжелым полотнищем зависли в воздухе — и за это мгновение я успела рассмотреть его профиль. Профиль был… странный. Другое слово не прих о дило на ум — странный был профиль. Словно тень на стене, словно рисунок мечтателя, словно отражение в темной воде — реальность, но чуть изм е ненная… уточненная… обобщенная… реальность желания, реальность… сна? Таких не существует, поняла я.
       Я мертва.
       Но разве это ад, которым меня стращала мать? Разве это рай, которого по ее же словам мне век не видать? Или это нижний мир из сказок Левкои?
       Или просто бред погибающего сознания? Бесконечно растянутый момент смерти, в который уложится вся новая эфемерная жизнь — может, длиннее той, прежней, слишком уж быстро оборвавшейся…
       Но, противореча очевидному, по рукам моим вдруг хлынуло тепло. И сейчас же под кожей забегали ежи, ежихи и ежата — целая армия. К ним присоединились полчища мурав ь ев, клопов и прочей кусачей живности. Я дернулась и тихонечко взвыла.
       — Больно? — прошелестел близкий голос. — Это хорошо. Сейчас все з а кончится.
       И боль закончилась. Обладатель смешного уха и странного профиля повернул голову и посмотрел на меня.
       У него было узкое бледное лицо, полностью затененное чащей волос. У него была то н кая переносица и длинные, разлетающиеся к вискам брови, похожие на листья осоки. А глаза его не помещались на положенном для глаз месте и тоже заканчивались где-то на висках. И были глаза эти велики н а столько, что становилось немного жутко. И между удлиненными веками, в зарослях ресниц, плыло все то же небесное сумеречное пепельно-сиреневое свеч е ние. Таких не бывает, думала я. Ну и пусть. Какая мне теперь разница, что бывает, а что не бывает в том мире, который остался над поверхн о стью реки? У них не бывает, а в моем, личном, собственном бреду бывает. Мой бред, кем хочу, теми и заселяю. Я улыбнулась вид е нию, потому что в и дение было умопомрачительно прекрасно.
       И видение улыбнулось в ответ — тут в груди у меня защемило что-то, словно палец дверью… защемило, да так и не отпустило.
       — Смертная, — сказало оно своим странным голосом, свободно проникающим мне в душу, как ветер проникает в траву. — Смертная. Как же ты попала сюда?
 
      Кукушонок растолкал меня ни свет ни заря и сказал, что уходит, и чтобы я закрыла за ним дверь. Мне смертельно не хотелось вылезать из постели. Кошель с деньгами и свирель лежали под подушкой, остальное меня не интересовало. Кукушонок еще раз повторил, что после полудня вернется и чтобы я его обязательно дождалась. Он ушел, и я опять заснула.
      Потом проснулась, потому что в незапертую комнату заглянула девочка-служанка. Я спросила, знает ли она что-нибудь о пожаре в "Королевском колесе". Она ответила, что спаси нас Бог, никакого пожара не было, но, говорят, там кого-то порезали в драке. Я сказала, что у меня там остались вещи, и стоит ли сейчас туда за ними идти?
      — Так за чем дело стало, госпожа хорошая, я сбегаю! — обрадовалась девочка. — Заодно узнаю, что да как…
      Я отдала ей ключ и объяснила, где находится моя комната. Служаночка убежала. Ей, очевидно, самой было страсть как любопытно узнать подробности из первых рук. А я еще повалялась, то погружаясь в полудрему, то выплывая из нее и наблюдая сквозь ресницы как перемещается по полу солнечный луч, пробившийся между ставен. Когда луч по свесившемуся одеялу полез ко мне на постель, я нашла в себе силы подняться.
      Служаночка объявилась как раз вовремя — умывшись, я принялась пальцами раздирать спутанные волосы. Все покупки вернулись ко мне в целости и сохранности. Я вручила девочке найденную в кошеле мелкую монетку, и она совсем расцвела.
      — Там, конечно, все вверх дном, госпожа хорошая, — заявила она с важным видом. — "Колесо" закроют на пару дней, там вся зала разгромлена, и лестница, и пара комнат. В запертые не ломились по счастью, и вашу потому не тронули. И пожара там не было, а остальной ущерб лорд Минор возместят.
      — А кто такой лорд Минор?
      Еще вечером Кукушонок представил меня приезжей из Ракиты, которая в "Колесе" дожидалась своих родственников (вот ведь насочинял!), поэтому девочка охотно объяснила:
      — Лорд Виген Моран-Минор, дай Бог ему долгих лет, нонешний владетель Нагоры и сводный брат короля нашего Нарваро Найгерта. А король когда еще приказ подписал о возмещении убытков, к коим принцесса Мораг причастна, буде есть тому свидетели или иные доказательства.
      — А почему платит не король, а его брат?
      — Да нет же, — девочка снисходительно улыбнулась. — Ты, госпожа хорошая, неверно все поняла. Денежки король Нарваро платит, из своей королевской казны. А лорд Моран-Минор камерарий его получается, вот как.
      — Ты хочешь сказать — принцесса частенько устраивает такие… такие… — я замялась, ища какое-нибудь наименее оскорбительное определение для произошедшего вчера в "Колесе".
      — Погромы-то? — ни сколько не смущаясь, помогла мне девочка. — Частенько, госпожа хорошая. Туточки, наверху у нас, довольно редко, а в порту — чуть ли не каждую неделю. — Она оттопырила губу. — Так и тянет, прости Господи, принцессу Мораг туда, где всего мерзее. Рыба, говорят, ищет где глубже, а свинья где гаже. И ей чем гаже, тем лучше. И вот еще что я скажу, — девочка потянулась к моему уху, пришлось склонить голову. — Не в масть она не потому что ехендра, а потому что крови в ей морановской ни капли нет. Королева покойная ее от черта прижила. — Девочка отстранилась, посмотрела на меня значительно. — А в приятелях у ей сброд всякий. Воры, шлюхи, негодяи всех мастей, во как. Вот вчера, говорят, в "Колесе" одному парню ноги поломали, а второму вообще башку свернули. У нас болтали, мол порезали парня, но я там поспрашала и точно знаю — башку свернули. А парень-то не кто-нибудь, Медара Косого средний сын, у Медара сукновальня на Каменке и половина лесопилки у Беличьей горы.
      — Значит, все-таки было убийство?
      — Э! Говорят это… как его? Случай. Несчастный. Мол, сам драку затеял, его оттолкнули, он и упал башкой вниз… Башка возьми и свернись на сторону. Там, говорят, господа девок раздели и заставили на столах плясать. А он тоже полез, плясать то есть. Его погнали, а он опять полез. Тут принцесса плеткой — шарах! — тот с копыт долой, поскользнулся под стол и привет. Это так говорят. Но, я думаю, она ему самолично башку свернула, ручками своими нежными. А с нее разве спросишь? Так что ты правильно сделала, госпожа хорошая, что из "Колеса" съехала. К нам принцесса не заглядывает — слишком тихо туточки, да и места мало.
      — А что король Нарваро Найгерт? Он… все это позволяет? Бесчинства эти?
      — Король… — девочка разулыбалась. — Король наш добр и справедлив, благослови его Господь. Эта ведьма сестрой ему родной приходится, госпожа хорошая, и ничего с этим не поделаешь. А сердце у короля нашего верное и преданное, любит он сестру свою непутевую. Он ведь сам за ней приезжает, если она совсем уж разойдется. В бордели эти поганые, в притоны воровские. Каково, это, госпожа хорошая, когда сам король в портовый кабак является, сестру свою выводит за руку, а та уж и на ногах не стоит? Она ж только его слушает, остальных лупит почем зря, и все ей едино — что простец, что нобиль, что стар, что млад, что мужчина, что женщина… А вот как женится король, неужто и тогда по кабакам будет за сестрой бегать? Какая же молодая жена такое стерпит? Выдать бы куда подальше стервозное наше высочество, тогда бы здесь не жизнь была, а рай под рукой короля Нарваро, вот как.
      — А что, король жениться собирается?
      — Так давно пора, осьмнадцать ему уже. Сказывают, он с Клестом Галабрским сговорился, насчет дочки младшенькой. Вот на Мабон Урожайный как раз свадьба назначена. Видать, красавица дочка-то, раз король Клестиху в жены хочет.
      — А чем Клесты не угодили?
      — Да ну, госпожа хорошая, ведь не по Феттьке шапка. Ни крови дареной, ни лордства высокого, ни земель богатых. Смычка-затычка между найлами и нами. Одна честь — нет над Клестами хозяина, окромя верховного величества.
      — А еще Галабра Малый Нержель держит, — вспомнила я.
      — Так чего с того Нержеля-то? — фыркнула малявка. — К нашему его не приставишь…
      — Ну, это не нам с тобой судить, правда?
      Служанка скроила гримаску и пожала плечами.
      Странная, выходит, судьба у детей Каланды. Получается, сына ее любят, а дочь ненавидят. Впрочем, если то, что о Мораг рассказывают, правда, то для ненависти есть все основания. И это слишком похоже на правду, судя по нашему вчерашнему приключению.
      — А почему принцессу не выдали замуж? — поинтересовалась я. — Она ведь старшая? Сколько же ей лет, получается…
      — У-у! — прислуга закатила глаза. — Она ж старая совсем, кто ее возьмет! Оттого и бесится, поди, что время-то свое упустила!
      Девчоночке, еще не пролившей первой своей крови, Мораг казалась почти старухой. А по моим подсчетам принцессе вряд ли было больше двадцати пяти. Надо спросить у Кукушонка.
      — Последний раз… когда это было? — Девочка солидно задумалась, почесала конопатый нос. — Да поди уже года четыре назад… Тогда еще старый король жив был, батюшка короля нашего Нарваро Найгерта. Так вот, приезжал тогда в Амалеру ваденжанский лорд, к принцессе нашей свататься. А она ему — от ворот поворот. Батюшка ее уговаривал, уговаривал, а она ни в какую. Тогда она еще не так бесчинствовала, побаивалась батюшку-то. Но смекнула, что там, в Ваденге, ей вообще воли не будет, муж ее на цепь посадит как собаку бешеную или в клетку запрет. Король наш отступился, а лорд деньговский и говорит — добром не хочешь, силой возьму! А она в хохот — вот, говорит, разговор по делу! Возьми, говорит, девушку силой. Завтра на турнирном поле, с утреца.
      — И что?
      — А то, что вызвала она деньга того на поединок. И так он разозлился, что принял вызов-то, решил принцессу проучить. Ну, поваляла она его по земле, поглумилась вволю. За такой позор денег колдуна свово на нее спустил.
      — Колдуна?
      — Ага. Они ж там в Ваденге все поголовно дикари, людоеды, идолам поганым молятся. Колдунов там пруд пруди. Вот одного лорд тамошний и привез. Старикашка мерзкий, с бородищей, в колпаке, в плаще с бирюльками…
      — С какими бирюльками? — поразилась я.
      — А мне почем знать? Колдовские бирюльки, кости, перья, колокольцы…
      — Ты сама видела?
      Девочка надулась.
      — Не, — призналась она наконец, — сама не видела. Рассказывали. Не веришь — у кого хошь спроси. Хоть у хозяйки нашей.
      — Да ладно, верю, — я махнула рукой. — Колдун с бирюльками. Дальше что было?
      — А то и было — скандалище. Колдун на поле выбежал, давай орать да колокольцами трясти. Да пальцем в принцессу нашу тыкать. А с пальца у него искры так и сыплются! В упырей летучих обращаются, да в гадюк. Все поле гадюками кишит, аж сама земля трещинами пошла, а из трещин новые гады лезут…
      — Что-то ты сочиняешь, подруга.
      — Да вот те святой знак! У хозяйки спроси — она сама видала. В небе, говорит, тучи скрутились, ветрила поднялся — на ногах не устоять. На всех столбняк нашел, а колдун завыл волком, закудахтал кочетом, змеюкой зашипел — проклятье, значит, читает. И с каждым словом изо рта у него дым выходит и жабы выпрыгивают. Так бы и проклял и принцессу злонравную, и короля старого, и принца молодого, и всех Моранов до тридесятого колена…
      Она сделала паузу, за время которой я успела подумать — надо же, какая кроха и какое несусветное трепло!
      — Тока Боженька не допустил непотребства. Жаба у колдуна поперек глотки стала. Поперхнулся колдун жабой, оземь упал, и давай хрипеть да корчится. Ну, тут к нему уже рыцари королевские подбежали, зарубили поганого. А лорда деньговского с позором выгнали. Во какие дела! А еще что было… — девчонка споро скатала кукушоночий тюфяк, поставила его стоймя и присела сверху. — Приезжал к его Преосвященству Илару высокий чин аж из Южных Уст, от тамошнего епископа. Как на принцессу глянул — сразу сказал, мол бесы в ей сидят, от того она негодная такая. Отчитывал ее в храме трое суток, бесов изгонял. Сам с лица спал, оченьки с недосыпу как у совы, а принцесса — как с гуся вода: плюнула чину на туфлю и в загул пошла. Советовал королю чин этот сестру в паломничество отправить, к Техадскому Старцу, к мощам святого Вильдана, в Эрмиту Дальнюю, а то и к самому примасу. Да поди ж ее уговори! А силком ее везти сам король, добрая душа, не велит. Жалеет сестрицу-то. А чего тут жалеть? Дурь-то, как известно, дубьем выбивают, а не уговорами уговаривают. От уговоров дурь еще дурее делается. Ой, побегу я! Заболталась совсем. Так ты того, госпожа хорошая, от принцессы-то подале держись. Что ей забава — людям горе и ущерб. Себе дороже, госпожа.
      Да уж. Выходит, мы вчера еще легко отделались…
      Девочка ушла, а я спустилась вниз в поисках какой-нибудь еды. Зальчик оказался совершенно безлюден, если не считать одинокого посетителя, сидящего на лавке у пустого и темного очага. Я заглянула на кухню, где получила кружку молока, кусок хлеба и совет дождаться обеда, который уже начали готовить. Вернувшись в зал, я выбрала себе место у окна. Судя по теням на улице, до полудня оставалось не так уж и много.
      — Не позволит ли добрая госпожа составить ей компанию?
      Единственный в зале посетитель неслышно приблизился и теперь стоял передо мной с глиняной кружкой в руке. Я не сразу узнала его в новом чистом шерстяном плаще поверх новой же чистой рубахи. Пегие, свисающие жидкими косицами волосы носили следы парикмахерских усилий, в большинстве своем безуспешных.
      — А, Пепел. Что же ты сапоги себе не купил?
      Он поджал пальцы ног. Потоптался неловко, не дождавшись приглашения сел на табурет и попытался закопать босые ступни поглубже в солому.
      — Добрый день, прекрасная госпожа. Рад нашей встрече. Вчера я не успел поблагодарить тебя за столь щедрое вознаграждение моего скромного искусства.
      — Не стоит благодарности, — буркнула я не слишком приветливо.
      Он что, решил выклянчить у меня еще пару-тройку золотых? Шиш получит. Я, конечно, люблю хорошие песни, но содержать какого-то замухрышку не собираюсь. Пусть продает свое искусство кому-нибудь другому.
      — Чудесный денек, не правда ли?
      Я поморщилась.
      — У госпожи плохое настроение? — Я молчала. — Не я ли тому причиной?
      Мне стало совестно. Чего, действительно, окрысилась? Он подошел, поприветствовал, поблагодарил вежливо, денег не канючил… будет канючить, тогда и рявкну, а сейчас-то чего?..
      — Да нет, Пепел. Я просто немного голодна, потому что завтрак проспала.
      Он тут же улыбнулся, сверкнув дыркой во рту. У него было бледное истрепанное лицо пьяницы, с рыхлой серой кожей, с воспаленными ноздрями и красными веками. Черты же этого лица, если внимательно приглядеться, оказались вовсе не простецкими. Похоже, он знал времена получше нынешних. Похоже, он или чей-нибудь бастард, или настоящий нобиль, хоть и опустившийся.
      — Здесь готовят прекрасного гуся с капустой, — певец принюхался. — М-м! Я чувствую соответствующие колебания эфира. Тебе, добрая госпожа, в самом деле следует дождаться обеда, как, я слышал, рекомендовала хозяйка.
      — Не знаю. Мне в полдень придется уйти.
      — Неужели? И куда же моя госпожа пойдет в полдень по самой жаре?
      — Какое тебе до этого дело, Пепел?
      Он смешался. Отпрянул, и мне опять стало не по себе. В его присутствии я ощущала какое-то напряжение. Он не был мне симпатичен. Я ждала от него подвоха. Не знаю, почему. Я сама, своими руками, выдала ему золотой и теперь расплачивалась за собственную щедрость.
      Он пошаркал по столу пустой кружкой.
      — Прошу прощения, госпожа. Действительно, никакого дела…
      Я попыталась загладить резкость:
      — А почему ты поешь без сопровождения, Пепел? У тебя не было денег чтобы купить какой-нибудь музыкальный инструмент?
      — Во-первых, с сопровождением, — сказал он, не поднимая глаз от кружки. — Это особая школа пения, называемая "сухая ветка". Ты, госпожа моя, заметила наверное ореховый прут у меня в руке? Им вышивается основной узор ритма, им метятся на земле мелодические вариации и расставляются ритмические акценты. Сухая ветка — единственное оружие для борьбы с песней. Певец сражается со своей песней, как с неким могущественным духом, коим одержим. А во вторых… во-вторых мне однажды пришлось дать слово, что я не буду играть ни на одном из музыкальных инструментов, до тех пор, пока… пока не произойдет некое событие.
      — И что это за событие?
      — Прошу прощения, госпожа моя, но я не могу тебе об этом рассказать, — он поднял на меня глаза и улыбнулся, не размыкая губ. — Хотя, видит небо, я хотел бы это сделать.
      Квиты. Но я отметила, что он не стал мелко мстить и грубо ставить меня на место: мол, что тебе за дело? Черт, лучше бы он сказал какую-нибудь гадость, и все стало бы намного проще.
      Мы помолчали, разглядывая друг друга. Глаза у Пепла были серые, с карими крапинками, а на радужке правого красовалось большое рыжее пятно. Белки имели желтоватый оттенок, подсказывающий, что у хозяина неприятности с печенью. Пепел вдруг покачал головой и отвернулся.
      — Я не буду просить у тебя денег, госпожа, — тихо проговорил он, и я вздрогнула. — Не бойся.
      — Я… не боюсь.
      — Боишься. Вы все боитесь быть слишком щедрыми, слишком добрыми. Боитесь покормить бездомного пса, потому что он увяжется за вами и его придется бить, чтобы отстал. Я умею укрощать надежды, госпожа моя. И умею быть признательным за любое благо, будь то погожее утро, золотая монета в пыли или твоя, госпожа, улыбка. Я приму это с радостью, скажу спасибо и не потребую большего.
      — Да ты философ, Пепел.
      — Нет, — сказал он, — я поэт. Артист. И, похоже, аскетических форм. Но это не потому, что я не люблю роскоши. Просто… так получается…
      — Откуда ты, Пепел?
      — О! Издалека. У меня нет дома. Я брожу повсюду. А ты тоже не отсюда, госпожа моя.
      Это было утверждение и я кивнула. Путешественника не обманешь.
      — Я тоже издалека. Но теперь буду жить здесь, в Амалере.
      — И я решил здесь пока остаться. Хороший город.
      — Хороший. А скажи… — я немного замялась, — скажи, пение на улицах действительно может тебя прокормить?
      Пепел чуть отодвинулся от стола вместе с табуретом, положил пальцы на край столешницы.
      — Не знаю, — сказал он беспечно. — Надеюсь. Пока все было почти удачно. — Он снова продемонстрировал щербатую улыбку. — Вот, приоделся даже.
      — Осень на носу.
      — Может, мне повезет до холодов.
      Он еще раз улыбнулся, ритмично застучал пальцами по столешнице, прикрыл глаза, выпрямился:
 
— Горстка битого стекла
Или — выходка природы,
Та, что в сумерках породы
Гранью неба расцвела?..
 
 
Словно вырвал из затылка
Боли ржавую иглу —
Руку в красном,
Позабыл как
Оказался на полу.
Пыль алмазная в углу и…
Разбитая бутылка…
 
      Он оборвал себя, прикусив губу и хмурясь. Тонкие пальцы продолжали выстукивать неровный ритм.
      Меня опять передернуло от его голоса. Самый звук его, шершавый, ломкий как сухая трава, отдающий дымом и старой гарью, со множеством изломов, зазубрин и заусенцев расцарапал мне слух. У меня запершило в горле, словно я вдохнула эту самую алмазную пыль. Я поспешно проглотила остатки молока.
      Далеко, на стенах Бронзового замка ударил колокол. Третья четверть пошла. Полдень.
      Я подумала о Амаргине, и о том, как буду выкручиваться, когда он обнаружит, что в гроте побывал чужак. Я не сомневалась, что он это обнаружит. Главная загвоздка — убедить его в необходимости моего союзника в городе. Однако, слышала я такую поговорку: то, что знают двое (то есть, мы с Амаргином) — тайна, а то, что знают трое — знают все на свете. Но мне ведь нужен кто-то, кому я могу довериться!
      А почему не грим, вдруг пришла в голову мысль. Почему не грим? Разве не для этого Амаргин нас познакомил?
      Ох, предчувствую, отберет он у меня свирельку…
 
       Я протерла глаза и села. Ирисов плащ подо мною свалялся и был замусорен песком и палой листвой. Сквозь свисающие каскадом ивовые ветви просвечивала вода, ровного, бе с плотно-серебряного цвета, сплошь изузоре н ная звездами водяных лилий и желтым крапом кувшинок. Вокруг стеной стояла трава. Ко мне, в сумерки живого шатра, заглядывали т а волга и в о досбор. Воздух, неистово свежий, до предела насыщенный запахом воды и водных растений переполнял легкие. Я вздохнула поглубже — и захлебнулась. Меня не хватало чтобы полностью воспринять этот букет.
       За спиной, на берегу, слышались голоса.
       — Почему? — голос Ириса, тихий и летящий, словно шелест листвы. — Ты знаешь сам, я не могу, не умею этого делать. Я не делал этого никогда. Если это сделал кто-то иной, то я его не видел, и ничего о нем мне не и з вестно.
       — А она что говорит? — спросил другой голос, погрубее и поглуше.
       — Она говорит, что не помнит. Знаешь, я нашел ее на отмели, в тростниках, чуть выше по течению. Она была связана по рукам и ногам, и лицо у нее было замотано, а во рту торчала тряпка. Я очень долго ее размат ы вал, потому что мой нож не резал эти веревки. У нее рассечен лоб, разорв а ны губы. Спина исполосована, руки и плечи — сплошной синяк. Ты хочешь ск а зать, она сама себя изувечила и связала?
       — Они на все способны, — заявил еще один голос, сдержанно-звучный, в нем отдаленно слышался металл.
       — Ты не прав, Вран, — укорил его Ирис. — Зачем ты так говоришь?
       — У меня есть на это причины.
       — Все равно ты не прав. Случайность, стечение обстоятельств — вот где надо искать ответ. А потом — это же река. Водный путь открывается чаще, чем какой либо другой. Амаргин знает.
       — Смертные! — с презрением бросил голос, в котором звенел металл. — Они ищут вс я кую мразь себе в подселенцы, потому что собственной силы и собственной воли у них хв а тает только на сглаз и порчу. А обретя паразита, ломятся без дороги, как слепой медведь, учуя в ший съестное. Не так давно мы в этом лишний раз убедились.
       Я попыталась раздвинуть траву и ветви, чтобы разглядеть беседующих, но с этой стороны ивовый куст оказался совершенно непролазным. Тем более я побоялась трещать и шуршать ветками. Я закусила губу — п о хоже, не все здесь такие доброжелательные как Ирис…
       — Ты опять за свое, Вран, — в глуховатом голосе прорезалась усталость. — Ненависть делает тебя каким-то ограниченным. Тебя послушать, так этим, как ты говоришь, пар а зитам, только и забот что досаждать тебе.
       — Скажи спасибо, что в тебе не сидит эта дрянь, Геро. Иначе я бы с тобой не так разговаривал.
       — Я слышал, как ты разговаривал с тем, в ком сидит эта дрянь, — как ни странно, но обладатель глуховатого голоса улыбался. — Вернее, с той…
       — А вот это совершенно не твое дело!
       — Брат, не надо, — попросил Ирис. — Мы все знаем, что ты их не те р пишь. Ты можешь проверить сам, но здесь совсем другое. Я чувствую такие вещи, я бы сразу тебе сказал.
       — Ты не знаешь их коварства, Ирис. Тебя, мальчишку, любой демон обведет вокруг пальца. Они умудряются прятаться даже от меня.
       — Ты частенько ищешь там, где ничего нет, — фыркнул глухой голос. — У тебя мания преследования, Вран.
       Пауза, наполненная тонким плеском воды и перекличкой водяных к у рочек в камышах.
       — Крови фолари в тебе не больше стакана, — заговорил тот, кого называли Враном. Голос у него опустился на полтона ниже, металл в нем гр о мыхнул более чем отчетливо. — Но только она и спасает тебя, дурак. Только благодаря ей ты на что-то способен. Все равно ты вожжаешься с полуночной мразью, и меня не удивляет что ты, как и твои соплеменн и ки, ищешь силу в этой проклятой пропасти.
       — Может хватит ерунду пороть, Чернокрылый? — с некоторым раздражением бур к нул владелец глуховатого голоса. — Я равен тебе, и ты это знаешь. Или желаешь еще раз проверить, чего я стою? Нет? Тогда оставим этот спор. А что касается моих соплеменн и ков, то они находят союзников не только в Полночи, и это ты тоже прекрасно знаешь. Так что кончай передергивать.
       — Не зли меня, Геро.
       — Я тебя не злю, ты сам злишься. На пустом месте, похоже. Босоножка, давай-ка, покажи свою игрушку.
       — Если у смертной нет союзника, — жестко заявил Вран. — значит путь открыл кто-то другой. В любом случае я хочу знать, чьих это рук д е ло.
       Бесшумно раздвинулись кусты. Приподняв ветки, в мое убежище нырнул Ирис. Мне показалось, он бледнее, чем я запомнила.
       — Ох, ты не спишь…
       — Кто там, Ирис?
       — Волшебники. Хотят поговорить с тобой.
       Я испуганно поежилась.
       — Они чем-то раздражены? Один, кажется, очень зол. Это из-за м е ня?
       Ирис успокаивающе поднял ладонь.
       — Тебе нечего бояться. Брат думает, что в тебе сидит паразит, но это не так.
       — Какой еще паразит?
       — Нет в тебе никакого паразита. — Ирис с улыбкой покачал головой. — Внутри тебя много непонятного, но паразитов там нет. Пойдем. Не бойся.
       — Ирис… они прогонят меня?
       — Они не могут тебя прогнать. Прогнать тебя может только Королева… а ей нез а чем это делать.
       Голос его чуть сфальшивил в конце фразы. Он не мог говорить за королеву. И он с о всем не был уверен, что ей незачем меня прогонять. Поддавшись мгновенной панике я схв а тила его за руку. Ладонь Ириса была такая ускользающее-невесомая, что, казалось, она т а ет у меня под пальцами. Я чувствовала, что теряю это чудо, прямо здесь и сейчас.
       Он потянул руку к себе и я выпустила ее.
       — Тише, — шепнул Ирис, осторожно проведя сгибом пальца по моей щеке. — Не бойся. Я не отдам тебя им.
       В глазах его тлело знакомое свечение, едва уловимое в светло-сумеречной глубине. Он улыбнулся, но от этой улыбки дистанция между н а ми только увеличилась. Я вся дрожала, выбираясь вслед за ним из ивовых з а рослей.
       Один из волшебников сидел на большом плоском камне, свободно з а кинув ногу на ногу. Другой прислонился к стволу сосны, не боясь запачкать одежду смолой. Оба были чернов о лосы и черноглазы, и к тому же одеты в черное. Черный цвет — это было единственное, что их объединяло. Потому что только один из них, тот, который сидел на камне, оказался ч е ловеком.
       Он, улыбаясь, смотрел на нас, но не двигался. На лице второго не было даже тени улыбки. Этот второй отлепился от сосны и шагнул к нам н а встречу.
       Вернее, я видела только начало движения, когда он повернул голову и резанул меня н е добрым взглядом, а потом он вдруг воздвигся высоченной башней прямо надо мной и жес т кие пальцы, стиснув подбородок, задрали мою голову кверху. Огромные, приподнятые к ви с кам глаза его надвинулись — в лицо мне словно кипящей смолой плеснуло.
       Я ощутила боль и моментальное проникновение, будто змея скользнула в трещину в черепе. В долю мига все внутри у меня, включая кости, мозги и кишки, было покромсано и превращено в фарш, и только кожа сохранила внешнюю форму и не позволила мне разлиться у него под ногами лужей слизи. В следующее мгновение все внутренности оказались на ме с те, а в голове возникла легкость и гулкая пустота. Я не успела ни охнуть, ни вскрикнуть, ни потерять сознания. Я бы с удовольствием потеряла его се й час, но волшебник выпустил мой подбородок и ткнул пальцем в переносицу, сделав это невозможным.
       — Ох, Вран, — пробормотал у меня за спиной Ирис. — что же ты тв о ришь…
       Волшебник отодвинулся, глядя на меня с недоверием. Он молчал, поджав губы. Кожа у него была очень смуглая, такого странного оттенка темной, чуть запыленной листвы в разгар лета. Иззелена-смуглая и необычайно чистая кожа, благородный металл без полиро в ки. Резкое, яростное лицо немыслимой красоты. От взгляда на него захватывало дух и бег а ли по спине мурашки. Впрочем, я уже не понимала, красив этот Вран или безобр а зен — такую едва сдерживаемую неистовую силу излучало его большое тело и его дикие, черные, лише н ные малейшего проблеска глаза.
       — Итак, — оказалось, что второй волшебник, человек, неслышно п о дошел к нам. — Что ты теперь скажешь?
       — Ничего нет, — сквозь зубы буркнул Вран, и зубы эти жутковато вспыхнули. — Стра н но.
       — Я же говорил!
       Руки Ириса легли мне на плечи, прохладной тенью коснулись обожженной кожи. Я воспряла, как засыхающее растение, опущенное в воду.
       — Как тебя зовут, девочка? — спросил человек.
       — Леста, — пролепетала я.
       На фоне высоченного Врана человек выглядел бледно. На полголовы ниже его, в бе с форменном длинном балахоне, в тяжелом плаще, скрыва ю щем фигуру. Но все равно было видно, что плечи у него узковаты, а откр ы тые кисти рук слишком худы и похожи на птичьи лапы. Северянин с земл и стым лицом. Возраст его был совершенно не определяем.
       — Меня зовут Амаргин, а этого громилу — Вран. — Я снова увидела спокойную приве т ливую улыбку, и мне сразу стало легче. — Он на самом деле вполне сносен, если не унюхает где-нибудь себе врага, а в тебе он врага не унюхал, так что бояться его нечего. Ты можешь вспомнить как попала с ю да?
       — Меня связали и бросили в реку, — ответила я. — Я вообще-то умею плавать, но не в связанном виде. Я захлебнулась. Больше ничего не помню.
       Во мне обнаружилась храбрость, но только потому, что Ирис стоял за спиной и сжимал мои плечи. Мне страшно хотелось прислониться к нему, но такая фамильярность не понравилась бы волшебникам, и, скорее всего, самому Ирису тоже.
       — А кто тебя бросил в реку? — продолжал допрашивать человек по имени Амаргин.
       — Священник из Андалана. Помощник Его Преосвященства епископа Ганора.
       — Это была казнь?
       — Это называлось — "испытание водою". Проверяли, ведьма я или нет.
       — А ты ведьма?
       — Нет! Я знахарка, лекарка, — я потупилась. — Была… вообще-то меня за дело бросили. Я виновата.
       — Вот как? И в чем же?
       — Из-за меня пропала королева Каланда. Я не смогла ее вернуть. Я вообще не поняла, что случилось.
       — Каланда? — переспросил Вран.
       Они с Амаргином переглянулись и Амаргин кивнул.
       — Знаете что, господа, — заявил он. — Мы с нашей гостьей погуляем тут, по бережку, хорошо? Я думаю, ей легче будет поведать все своему, так сказать, соплеменнику. Пойдем, голубушка.
       Он протянул мне руку.
       — Амаргин! — беспокойно окликнул Ирис.
       — Все в порядке, Босоножка. Мы поговорим и вернемся.
       Волшебник ухватил мою ладонь и повлек меня мимо высоких камней на длинный пе с чаный пляж.
       Я оглянулась. Вран стоял рядом с Ирисом, возвышаясь над ним как скала над цве т ком, и что-то ему втолковывал. А тот слушал молча, опу с тив голову.
       — Они правда братья? — спросила я.
       — Правда. — Волшебник Амаргин грустно усмехнулся. — Был еще старший, Шелари, и он не походил на этих двух. Воин, маг и музыкант, три брата, и такие разные. Впрочем, я уже сочиняю. Ирис никогда не видел старшего, он родился после того как п о гиб Шелари.
       — Погиб?
       Здесь тоже случается смерть? Здесь, за пределами мира?
       Амаргин будто прочел мои мысли:
       — Мы, люди, называем их бессмертными, но мы ошибаемся. Смерть, как и тараканы, встречается повсюду. — Он с мудрым видом поднял тонкий, как щепка палец, помедлил, оз а боченно осмотрел его со всех сторон и вытер о плащ. — А также мусор, мыши, крысы и ко ш ки. Все эти явления черезвычайно загадочны. Особенно тараканы. Но мы разговариваем се й час не о них, а о тебе. Ты проникла с той стороны на эту. Как тебе это уд а лось?
       — Не знаю, — сказала я. — Поверь мне — не знаю…
 
      — Леста!
      Он окликнул меня с порога — полуденное солнце било ему в спину, превращая вихрастую рыжую голову в настоящий костер. Я приветливо махнула рукой.
      Ратер подошел и недоуменно нахмурился на моего собеседника. Пепел не спешил представляться. Он взглянул на Кукушонка, на меня, а потом скромно опустил глаза и уставился в свою пустую кружку.
      — Это Пепел, певец и странник, мастер школы "сухой ветки", — раз они оба не почесались, я посчитала своим долгом объяснить молодым людям, кто есть кто. — Это Ратер Кукушонок, его отец держит паром через Нержель.
      — Нам пора, — мрачно заявил Кукушонок. — Еще надо в "Колесо" зайти.
      — Прислуга уже сбегала. Возьми вещи в моей комнате, они в одеяло завернуты. Я уже готова.
      Кукушонок отправился за вещами. Пепел продолжал молчать, нервно оглаживая ладонями бока своей кружки. Я подумала — сколько же он тут сидел в молчании напротив меня, пока я воспоминаниям предавалась? Ни словом, ни жестом не нарушил этих моих полугрез — может у меня глаза как-то по-особому стекленеют или челюсть отпадает при погружении в прошлое? Да так, что любому постороннему понятно: не тронь блаженную, пусть себе…
      Игла памяти с косматой цеплючей нитью боли, с крепким узелком утраты на конце штопает прорехи моей души. Именно что штопает — материал настолько ветхий, что вся поверхность постепенно превращается в дерюгу, в колючую привязчивую тоску, в неровные узлы потерь, с оборванными хвостами маленьких моих надежд.
      Ирис! Вспомни меня, черт тебя дери! Или забывайся скорее вместе со своей рекой, своими сумерками, своими камышами! Не могу я больше!
      Нет, могу. Самое ужасное — могу и буду. Меня еще в детстве по рукам лупили за то что расчесываю комариные укусы и сдираю корку с расцарапанных коленок. Кровь течет — хорошо, образуется корка еще более толстая и вкусная.
      Тьфу!
      Встретилась глазами с Пеплом. Что это? Неужто он смотрит с жалостью?
      — Думаешь, милый тебя забыл? — спросил певец очень тихо, опираясь о стол и сильно подавшись вперед.
      Я отпрянула:
      — Какой такой милый? Я подсчитывала, сколько мне надо купить рыбы и крупы для небольшой поездки за город. Ты, Пепел, фантазер, даром что нищий оборванец. — Я решительно поднялась. — Счастливо оставаться. Вон Кукушонок идет. Эй, Ратер, ты ничего не забыл? Зеркальце мое взял?

      Навстречу нам, пользуясь приливом, шли два торговых когга, сопровождаемые лоцманской лодочкой. Ратер из-под руки разглядывал вымпела на мачтах.
      — Из Аметиста идут, — сказал он с видом знатока, — Посмотри, какие красавцы! Не меньше тридцати ярдов в длину.
      — Откуда ты знаешь, что из Аметиста?
      — Вымпела рыжие видишь с орлами? Это агиларовский герб. А герб высокого лорда позволен только торговцам из столицы провинции. Так что это аметистовские. Слышь, а как первый кораблик называется, который с синей полосой?
      — «Пиларин» — прочитала я. — А как второй, не вижу.
      — «Пиларин», — Кукушонок поплямкал губами, словно пробуя имя корабля на вкус. — Иэх, а я хотел лодку «леди Луной» назвать. Батька запретил, сказал, что лодкам имен не положено. Да и какая она леди, в самом деле… Эй, ты держи правее, а то налетим на них.
      Наша лодочка мягко запрыгала на череде косых волн. Я вспомнила, как предлагала Кукушонку деньги на обзаведение, и только покачала головой. Его интерес к морской торговле был чисто умозрительным. Мы плыли смотреть мантикора.
      Пропустив купцов, Кукушонок налег на весла. Ветер шел с моря, поэтому парус мы не поставили, но все равно, на лодке плыть — это не ногами перебирать. Стеклянная Башня проступила из жаркого марева голубовато-лиловым полупрозрачным крылом, над ней движущейся сетью кружили чайки.
      — Так, — парень оглянулся через плечо. — Теперь осторожно. Держи вон на тот камень, который на жабу похож.
      — Не первый раз на руле, — буркнула я. — Тогда я прошла здесь без весел и при отливе, между прочим.
      — И все гребеня бортами пересчитала. Благо, что не совсем раскокала. Потом целый день пришлось дно смолить. Держи правее, говорю!
      Мы благополучно пристали в тесном заливчике, совсем, кстати, не в том, где я приставала прошлый раз. Ратер все-таки знал реку гораздо лучше меня. И было очевидно, что тут лодку не побьет о камни, даже если начнется болтанка при отливе.
      Мы вылезли на тропинку, опоясывающую скалу с севера. Здесь имелась довольно широкая ровная площадка и мне нравилось входить в грот с этой стороны.
      — Там, среди вещей, есть шаль, достань ее, — велела я. — Нет, не клади сверток на землю, держи в руках. Я должна завязать тебе глаза.
      — Как же я тогда увижу мантикора? — засопротивлялся Кукушонок.
      — Когда дойдем до мантикора, тогда и снимешь, — отрезала я. — Кстати, разуйся. Придется идти по пояс в воде. Холера черная!
      — Что?
      — Мантикора будет плохо видно из-за прилива. Он же в воде лежит. — Я почесала нос. — Ну, выбирай: или мы идем сейчас и видим только верхнюю часть мантикора и немножко спинного гребня или ждем полчетверти и видим мантикора целиком.
      — А почему бы… ну, не дождаться отлива там, внутри? — поинтересовался Кукушонок.
      Он, кстати, заметно разволновался, хоть и не подавал виду. Он взмок, и не только от жары, подмышками на старенькой льняной рубахе расползлись темные пятна. По вискам тоже текло, красноватые волосы прилипли ко лбу. И глаза у него очень уж сильно блестели.
      — Ты думаешь, у тебя хватит сил простоять в мертвой воде полчетверти?
      — Почему бы и нет?
      — Хм? Ну пойдем, раз ты такой храбрый. Снимай обувку и бери ее с собой. А повязку все-таки придется сделать.
      Я намотала шерстяную шаль ему на глаза, что при такой жаре было немалым испытанием. Поставила его лицом к стене, достала свирельку и заиграла.
      Посыпался песок, камень заморщил и лопнул. Я толкнула Кукушонка меж лопаток.
      — Шагай вперед. Шагай!
      Парень сделал шаг в темноту, споткнулся и грохнулся на четвереньки. Я едва успела перескочить через него, когда щель в скале захлопнулась как капкан.
      Он споткнулся, наступив на крышку сундука, утонувшего в песке и монетах, проломил гнилые доски и застрял босой ногой в бронзовых лентах обивки. Сверток выпал у него из рук.
      — Не снимай повязку!
      — Я не снимаю. Куда это я влез? Там горох, что ли?
      — Держись за меня. Сейчас я тебя освобожу.
      — А здесь холодно. И гулко так! Э-эй!
      Заметалось эхо, взлетело под купол, к косому пролому в потолке, со звоном отскочило от поверхности воды, понеслось колобродить и аукаться по закоулкам.
      — Это пещера, — объяснила я, — Вытаскивай ногу, только осторожно.
      Ратер потащил ступню вверх, вытягивая вместе с ней завязшие в пальцах, спутанные как кудель жемчужные нити. Они тут же разорвались от ветхости сразу в нескольких местах и жемчуг градом брызнул в разные стороны.
      — Хм… пара царапин. Ничего, мертвая вода залечит.
      — Эге-гей! — снова заголосил Кукушонок и вдруг испугался. — Слушай, а я не разбужу мантикора?
      — Не знаю. Но скорее всего нет. — Я взяла его за руку. — Пойдем. Осторожнее, напорешь ногу. — Отпихнула с пути острозубый венец. — Вот здесь надо аккуратненько перешагнуть. — Длинный вал тускло блестящего оружия, щитов и доспехов, частично поломанных и разрозненных. — А сейчас мы войдем в воду, не поскользнись. — Дно сплошь покрыто чешуей из золота. — Но это еще не мертвое озеро, мертвое озеро будет дальше.
      Мы свернули налево. Еще десяток шагов в стремительно остывающей воде — мне почти по грудь, Кукушонку по пояс — и перед провалом, полным выстуженной тьмы, я сдернула платок с кукушоночьих глаз.
      Он сразу заозирался, закрутил головой. Я нашарила между камней корзину и вытащила рыбешку. Отправила ее за пазуху (куда же еще!), а шаль завязала узлом на груди, чтобы не потерять.
      — Вперед. Но учти, сейчас тебе будет очень холодно, очень душно и очень плохо.
      Он неловко вытянул перед собой руки, ощупывая мрак.
      — Что в повязке, что без — не видно ни шиша. Дьявол, я даже тебя не вижу! Леста, ты где вообще? Вот ведь пропасть какая…
      — Перед тобой что-то вроде завеси, — объяснила я. — Что-то вроде пленки из темноты. Проходи сквозь нее, там будет светлее. Ну, кто рвался к чудесам?
      Кукушонок вытянул руки словно ныряльщик, и ринулся в непроглядный провал. Раздался плеск и слабый вскрик — шагнув следом за ним, я обнаружила, что он опять споткнулся и окунулся чуть ли не с головой.
      Вынырнул, вытаращив глаза, разинутым ртом ловя неживой разреженный воздух. Слепо цапнул зеленоватую жижу, заменяющую тут воду, захрипел, схватился за лицо, потом за горло…
      — Успокойся! — я хотела прикрикнуть на него, но окрика не получилось, потому что воздух в легких оказался на две трети разбавлен пустотой, как вино разбавляют водой, и остался лишь слабенький кисловатый привкус на большой объем совершенно бесполезного ничего. — Спокойней, Ратер, не дергайся, иначе задохнешься. Спокойнее, спокойнее… спокойнее.
      В это мгновение он вдруг застыл, замер по пояс в воде, напрочь забыв про свой испуг, и про попытки дышать тоже совершенно забыв.
      Он увидел мантикора.
      Он видел его фосфорным стеклистым силуэтом, окруженным слабо светящимся гало, как луна в пасмурную ночь. Он видел бессильно распахнутый крест рук и упавшую на грудь голову, и каскад лезвий-волос, скрывающих лицо. Он видел торчащие из воды зеленые сабли спинного гребня, видел тусклое, плывущее из глубины свечение драконьего тела. Он видел спящее чудовище, не живое, не мертвое, не опасное, распятое на цепях, заросшее светящейся слизью, ранящее глаз одним только обилием режущих кромок, пугающее своей неподвижностью, пугающее возможностью движения, скрытой угрозой, вероятностью разрушения, тайным зародышем насильственной смерти.
      Ратер издал какой-то всхлип и протянул к чудовищу мокрую дрожащую руку. И закашлялся от недостатка воздуха, сгибаясь пополам, чуть не окунаясь лицом в ледяной студень. Я придержала его за плечи.
      — Назад? Пойдем назад?
      Как ни странно, но я сама чувствовала себя почти терпимо, и вполне находила в себе силы добраться до мантикора и накормить его рыбой. То ли я умудрилась привыкнуть к этому месту, то ли вид чужих страданий меня каким-то непонятным образом поддерживал.
      Кукушонок не мог говорить. Он только упрямо мотнул головой и потащился вперед, к чудовищу. Наверное, хотел его потрогать.
      Я помогала ему идти. Вернее, почти плыть. Парень, похоже, не очень соображал что делает.
      Мы добрались до мантикора и я влезла на его лапы. Ратер благоговейно коснулся мантикорьего бока, провел ладонью по ребрам, словно погладил дерево. Потом заглянул в склоненное лицо, пальцем дотронулся до свисающего лезвия-пряди.
      — Осторожнее, — сказала я, без лишней паники переждав обморочное головокружение. — Не напорись на волосы, они у него острее ножей. Сейчас мы его покормим, если удастся.
      Удалось. Мой красавчик слопал всю рыбешку, и я даже пожалела, что взяла только одну. Проголодался, наверное, вчера-то я его не кормила. Хотя, если трезво поразмыслить, разве способен он, находясь без сознания, чувствовать голод? Может он глотает просто потому, что что-то попало ему на язык? Будь это, например, не рыба, а обыкновенная галька, он бы и ее проглотил?
      Я вытерла мантикоров рот от рыбьего сока и приподняла в ладонях его лицо. Оно горело фосфорной зеленью, мои пальцы на щеках его чернели провалами.
      — Взгляни, Ратер. Взгляни на него! Он прекрасен, правда?
      Ратер молчал, наверное, речь ему вообще отказала. Я смотрела и смотрела в спящее спокойное лицо, замкнутое, словно запертая изнутри дверь. Та сторонабыла закрыта от меня на сотню замков, на тысячу засовов. Достучаться бы, дозваться… криком докричаться, плачем доплакаться, на коленях к дверям твоим приползти, отвори, друг, двери, отопри замки, отвали засовы! Как ярый огонь двери рушит, стены ломит, кровлю точит, так пусть голос мой аки ярый огонь двери рушит, стены ломит, кровлю точит. Навеки, повеки, отныне и довеки… а словам моим ключ да замок… ключ — под язык, замок — за порог…
      Рядом что-то длинно прошелестело и меня ощутимо приподняло волной.
      — Ратер?
      Парень, так и не издав ни единого звука, повалился в воду плечом вперед, но сразу же всплыл, безвольно раскинув руки. Ах ты, пропасть!
      Я соскочила с мантикоровых лап, погрузившись в воду по грудь. Схватила Кукушонка за ворот. Мертвое озеро тут же отомстило мне за поспешность — заныли виски, перед глазами развернулось шевелящееся полотнище, багровое, в зеленый горошек.
      Пришлось переждать.
      Отбуксировать Кукушонка к выходу из малого грота, и дальше, в большой грот, оказалось довольно легко. Он не тонул, я только чуть придерживала его голову. А вот целиком вытащить его на берег мне не удалось. Легкий в воде, на воздухе он был совершенно неподъемным. Мне пришлось оставить идею выволочь его беспамятное тело прочь из грота.
      Хм… А если попытаться закатить парня на одеяло и волоком… тьфу! Нет. Хватит. Открываю карты — а там как судьба рассудит.
      Оставив мальчишку лежать ногами в озерце, я подобрала какой-то изукрашенный шлем с отломанным наносником, набрала в него воды и плеснула парню в лицо. Никакого ответа. Впрочем, что толку его водой окатывать, он и так мокрый с головы до ног. Ну-ка, а если вот так?
      Сжала ладонями кукушоночьи уши и принялась сильно и довольно жестко их растирать. Так растирают уши потерявшему сознание пьянице, чтобы привести его в чувство хотя бы ненадолго. Кукушонок замычал, заворочал головой, зашарил руками по скользким монетам. Надрывно, жадно вздохнул. И открыл глаза.
      Рывком сел, обводя пещерку растерянным взглядом.
      — Где… он?..
      — Мантикор в другом гроте. А здесь я живу.
      — Тю… — он присвистнул, закашлялся. Отплевался от воды. Снова заозирался. — Вот это да… Значит, правда, сказки-то… про Стеклянную Башню. Экая прорва золотища! Ну ни хрена же себе…
      — Пообещай мне, что не вынесешь отсюда ни единой монетки, ни единого камешка, ни единой вещицы, ни большой, ни маленькой, вообще ничего ценного, иначе…
      Я не придумала, что "иначе" и замялась, а Кукушонок повернулся ко мне, улыбнулся, провел пятерней ото лба вверх, убирая с лица мокрые волосы, и сказал:
      — Меня зовут Ратер, а не Элидор.
      — Какой еще Элидор?
      — Сказочка такая есть. Жил-был пацан по имени Элидор. Посчастливилось ему подружиться с дролями, но он украл у них золотой мяч.
      — И что?
      — Парню прежестоко отомстили.
      — Его убили?
      — Не-е. Все было хужее. Ему навсегда закрыли путь в холмы. — Он отвел глаза и покачал головой. — Навсегда.
      Я не нашлась, что ответить. Встала, отряхнула платье. На плечах и на груди оно уже подсохло, а подол был тяжел от влаги.
      — А где ж то озеро, — Кукушонок поднялся следом за мной. — Которое мертвое?
      — Вот за той грудой камней. Отсюда не видно.
      — Ну, признаться, и хреново же там, в этом озере! Эк меня сморило…
      — Меня там тоже однажды сморило. Четверо суток провалялась. Амаргин, спасибо, вытащил.
      — И тебе спасибочки, что меня вытащила.
      — Да ты что? С чего это "спасибо"? Зачем ты мне там нужен, любоваться на тебя? Мне и одного полумертвого хватает.
      — А что, — хмыкнул Кукушонок, — знаешь как говорят: "концы в воду". Сама же жалилась, мол, что со мною делать, мол, слишком много знаю…
      Такое мне не приходило в голову и я недоуменно нахмурилась.
      — Так ты… думал, что я могу что-то такое над тобой учинить?.. И все равно со мной пошел?
      Ратер пожал плечами.
      — Охота пуще неволи.
      Прошелся туда-сюда по пещере, вороша босыми ногами груды сокровищ, иногда нагибаясь и рассматривая что-нибудь. Потом принялся черпать золото пригоршнями и подбрасывать его в отвесном солнечном луче. По стенам запрыгали зайчики, звон пошел нестерпимый, многократно помноженный на голосистое эхо. Я велела прекратить забаву.
      — Оставь. Это не твое золото и не мое. Пусть себе лежит как лежало.
      Ратер вытер руки о штаны и спокойно подошел ко мне.
      — Надо же… Столько басен про этот клад слышал… Думать не думал, что когда-нибудь увижу.
      — Нельзя чтобы кто-нибудь об этом узнал.
      — Вот те Божий Крест! — Кукушонок вытащил из-за пазухи солю, приложил ко лбу, затем поцеловал. — Могила! — Спрятал его обратно, огляделся. — Э! А у тебя тут костровище! И плавень собран… Давай огонь разведем? Одежу просушим…
      — Разводи. Вон там, на камушке, огниво и все, что нужно.
      Кукушонок быстро и умело запалил костер. Стянул рубаху, разложил ее на сокровищах — для просушки. Повязка, которую я сделала вчера, намокла и сползла. Мы сняли ее — корка на рубцах отслаивалась, а под нею виднелась новая розовая плоть.
      — Вот! — обрадовался Кукушонок. — Я же говорил: на мне, как на собаке…
      — Ты тут ни при чем. Это мертвая вода. Не будь она на три четверти разбавлена, у тебя бы и шрамов не осталось.
      Ратер только присвистнул. Слов у него не нашлось. Я встала перед огнем и расправила юбку, чтобы влага поскорее испарилась.
      Мне было не понятно, почему Ратер отмалчивается. То есть, болтает о чем угодно, только не о чудовище, которое так жаждал увидеть. Может, он разочарован? Ожидал найти здесь хвостатую гребенчатую тварь величиной с дом, всю в радужной чешуе, а увидел всего лишь полутруп какого-то парня, подвешенного за руки над озером, да пару-тройку изогнутых шильев, торчащих из воды. Мне вдруг стало ужасно обидно за моего мантикора. Что этот мальчишка понимает в чудовищах!
      — Ну, — поинтересовалась я довольно холодным тоном. — Ты и сейчас считаешь, что тебя обманули?
      — Почему вдруг? — не понял Кукушонок.
      — Мантикор-то, гляжу, тебя не впечатлил.
      Мальчишка нахмурился, глядя на меня через огонь. Помолчал. Потом спросил:
      — Честно?
      — Да уж режь правду — матку, чего там…
      Он еще помолчал, собираясь с мыслями.
      — Я… не думал… Я и представить себе не мог, что он такой… настоящий…
      — Настоящий?
      — Да! — воскликнул Кукушонок, сжимая кулаки. — Да! Он такой же, как я… как ты… Висит там, словно провинился, словно его выпороть хотят… или уже выпороли… голова свесилась… глаза закрыты…
      Покусал губы, морщась от каких-то своих переживаний. Я несколько опешила от такой пылкости, и поэтому молчала.
      — Я че думал… думал, буду смотреть на него, как на короля… Знаешь, когда король Нарваро выезжает, он всегда так далеко-далеко, еле виден, в блеске весь, в роскоши, и свита его окружает, и рыцари, и охрана на конях, и стража пешая, все при оружии, в доспехах, с флагами, с трубами… к нему не прорваться, и даже взглядом до него едва дотягиваешься… Я и про чудище так думал — не смогу подойти,… ну, там тоже будут… какие-нить флаги и трубы, какая-нить гвардия невидимая… ну, понимаешь?
      — Понимаю. Дистанция. А здесь ее нет.
      — Я почуял… ну, будто я был знаком с ним когда-то, а тут вижу — наказывают его. Моего знакомого… наказывают… может, и за дело, но я-то ничего такого за ним не знаю. Он приятель мой хороший, а его на цепях подвесили, он уже и сомлел совсем, бедняга… И мне с того как-то… не по себе.
      Ратер передернул плечами и отвел взгляд. Я молчала.
      Пауза.
      — Вот… — пробормотал он наконец, неловко ковыряя пальцем слежавшиеся монеты. — Наболтал ерунды… не силен я объяснять складно.
      — Да нет… я все поняла. Ты считал, что чудо — это то, на что надо смотреть снизу вверх, щурясь от сияния. И ты не ожидал, что тебе безумно захочется взять это чудо в ладони и засунуть за пазуху, как бездомного котенка. Ты не ожидал, что тебе захочется помочь и защитить.
      Он долго раздумывал, потом пожал плечами:
      — Да уж, такого сунешь за пазуху… никакой пазухи не хватит. Однако и впрямь… че его там приковали? За что?
      — Не знаю. Я тоже ничего про него не знаю. Я кормлю его рыбой, как того самого бездомного котенка, и мечтаю разбудить. Мне тоже не по себе, Ратери.
      — А если расклепать цепи и вытащить его сюда, на берег? Он проснется?
      — А если мы тогда выпустим ужасное чудовище, свирепого монстра? Который разорвет нас с тобой, а потом отправится бесчинствовать в город? Он же наполовину дракон, Ратер. Ты бы видел его когти!
      — Ты думаешь, он злой?
      — Повторяю: я ничего не знаю про него. Тебе… надо будет посмотреть на него еще раз. Когда вода спадет. Ты видел только человеческую часть.
      — Правда? — оживился Кукушонок. — Можно будет еще разочек глянуть?
      Я усмехнулась, аккуратно задвинула в огонь прогоревшую деревяшку.
      — Ты и так вытянул все мои тайны. Чего уж… снявши голову, по волосам не плачут. Но там худо, как ты успел заметить. Не боишься мертвой воды?
      Улыбаясь во весь рот он помотал патлатой головой. Глаза его сверкали ярче рассыпанного вокруг золота.
      Хорошо. Пусть будет так. А с Амаргином я договорюсь.
      — Завтра, — сказал Кукушонок. — Я приплыву завтра. Утром, пораньше, у меня смена после полудня.
      Я подумала, стоит ли мне остаться здесь или попроситься обратно в город, в теплую кроватку в "Трех голубках". И решила, что останусь. Хоть еды, кроме осточертевшей рыбы, у меня опять не оказалось. Значит, буду лопать рыбу без соли. Сама виновата. И к праздности привыкать нечего.
      — Тебе пора, — твердо заявила я рассевшемуся у огня Кукушонку.
      Ему тоже надо знать свое место. Здесь не зверинец и не шатер циркачей.
      Парень поднялся без лишних разговоров. Правда, в глазах у него мелькнуло что-то… что-то побито-собачье. Но обошелся он без нытья.
      Не скрываясь, я достала свирельку.
      — Подойди к стене.
      — К какой?
      — К любой. Когда откроется щель, выходи не задерживаясь. Ты понял? Не задерживаясь.
      — Ну тогда того…- вздохнул Ратер, — до завтрева.
      Поднял свою рубаху и шагнул к стене.
 
      (…с того момента я зачастила к Алому озеру, но встретить ее мне удалось только недели через две.
      На высоком берегу, в соснах, расцвел малиновый шатер, весь в фестонах, бахроме и золотых кистях. Я разглядывала его через озеро. За шатром, по поляне бродили расседланные лошади. Слуги суетились, перетаскивая с места на место какие-то вещи. Около воды разделывали тушу, я разглядела стоящую на земле отрубленную оленью голову с роскошным венцом рогов. Несколько собак крутились под ногами, на них замахивались, их пинали, и даже с другого берега я слышала невнятную ругань.
      Почему не видно никого из нобилей? Слуги да собаки… странно. Я вылезла из кустов, и сомкнувшиеся ветки скрыли от меня малиновый всполох шатра. Может, стоит обогнуть озеро и подобраться поближе? И хочется и колется… Я уже решила, что посмотрю на Каланду издали, а близко подходить не буду. Тут, небось, вся леогертова свита собралась. Незачем мне им под ноги попадаться.
      Я двинулась вдоль берега, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Длинное Алое озеро лежало в низинке, между двух сходящихся холмов, южный берег у него был низкий и песчаный, кое-где заболоченный, а северный поднимался обрывом. Я перешла вброд мелкое болотце, нестрашное щупальце знаменитых Доренских топей. Перебралась через ручей, он брал начало от Ключей Дорена, бьющих из склона соседнего холма — и тут услышала смех. Совсем рядом, за густой стеной ольховых и ивовых ветвей, непроницаемой для взгляда, но не для слуха.
      Я узнала это место. Узнала, хоть подошла к нему с другой стороны: там, в прибрежных зарослях, лежало в воде поваленное дерево. Именно с этого дерева я разговаривала прошлый раз с андаланской принцессой Каландой.
      Смех, неразборчивый говор и плеск воды. За кустами купались женщины. Кажется, две. И, кажется, одна из них…
      — Эй! Ты что это здесь подглядываешь?
      Я подскочила от неожиданности.
      Охранник. Молодой рыцарь в черненой кольчуге поверх длиннополой котты. В руке — обнаженный меч.
      — Стань прямо, — велел он, сурово хмурясь. — Руки покажи.
      Я показала руки.
      — В корзинке что?
      — Пусто.
      За сегодня я не успела ничего собрать. Уже вторую неделю, отправляясь в лес, я сперва бежала к Алому озеру, и только потом, уныло побродив по окрестностям, принималась за свои дела.
      — Это заповедный лес, — глядя на меня с отвращением, процедил охранник. — Что ты здесь искала, смердка?
      Вместо ответа я отцепила и показала на ладони фибулу принцессы.
      — Нашла, что ли? — чуть смягчился он, протягивая руку.
      Я отступила. Еще чего! Ручонки свои загребущие растопырил!
      — Это сигна. Сигна де Аракарна. Принцесса сама дала ее мне.
      Пауза. Молодой рыцарь прищурил глаза.
      — Что ты сказала? — поинтересовался он ледяным тоном.
      — Сигна де Аракарна, — повторила я заученно. — Знак Каланды Аракарны.
      — Ты украла ее, — заявил он, вкладывая меч в ножны и делая шаг ко мне. — Ты ее стащила. Ты воровка. А ну-ка верни чужую вещь!
      Я попятилась, размышляя, звать ли мне на помощь или бежать со всех ног. Но тут кусты за моей спиной зашуршали.
      — Стел, тонто, но! Лархате!
      Я обернулась — она! Она, моя принцесса, прекрасная и блистающая словно молния, выломилась из кустов мне на помощь.
      — Не сметь! Не сметь, Стел! Эхто эх ми араньика!
      Она воздела кулак — и широкий, не схваченный у запястья рукав скатился к плечу, обнажая тонкую смуглую руку с неожиданным рельефом мышц. Наспех натянутая на мокрое тело рубаха облепила крепкую грудь, из глаз чуть только искры не сыпались… ой-ей…
      Рыцарь разинул рот — и залился краской, точно его в кипяток окунули. Он мгновенно развернулся, отбежал на несколько шагов и застыл на взгорочке спиной к нам. Он то ли сжимал себе виски, то ли ощупывал лицо, будто получил пощечину.
      — Араньика, айре! — воскликнула Каланда, обращаясь ко мне. И добавила еще что-то на своем звучном гортанном языке.
      Засмеялась, сверкая зубами. Мокрые кудри пятнали шелк рубахи. В ушах ее раскачивались сережки с красными прозрачными камешками, гоняя по щекам сияющую алую рябь. Я глубоко поклонилась.
      — Здравствуй, госпожа моя.
      — Стел тебя ловил, хватал? Ловит, хватает?
      — Он не поверил, что ты дала мне сигну, госпожа, — зловредно нажаловалась я. — Он сказал, я ее украла.
      — Стел, эй! Это есть моя сигна, я давать ее пара эхте нэна. Стел!
      — Да, моя госпожа.
      Ему пришлось повернуться к нам лицом. Он стоял весь красный, упершись глазами в землю.
      Тут кусты за нашими с Каландой спинами снова раздвинулись.
      — Что здесь происходит?
      Вышедшая к нашей компании женщина была необыкновенна. Хотя бы тем, что оказалась явно землячкой Каланды — такая же темноглазая и смуглая, но ее великолепные волосы были аккуратно уложены в высокую прическу. Еще она носила платье, а не мужской костюм, подобно Каланде, и она была старше принцессы лет на десять. Платье она тоже натягивала в спешке; оно сидело чуть скособочено, и шнуровка свободно болталась, однако сей решительной даме это ничуть не мешало выглядеть царственно и даже грозно.
      — Кто эта девочка, Стел? — спросила она, внимательно рассматривая меня.
      Вместо охранника ответила Каланда. Она что-то быстро проговорила на андалате.
      — Араньика… — дама повторила прозвище, которым окрестила меня принцесса. Говорила она свободно, практически без акцента. — Ну что же… может быть. — Она довольно холодно усмехнулась и откинула голову, внимательно меня рассматривая, словно собиралась покупать. — Не совсем то, что я предполагала, конечно…
      Мне было страшно любопытно, что это все означает, но спросить я не решилась. Каланда снова что-то произнесла. Женщина кивнула, не сводя с меня жесткого, ищущего взгляда. И вдруг улыбнулась — словно приняла какое-то решение.
      — Принцесса желает, чтобы ты сопровождала ее, араньика. Сейчас ты поможешь нам привести себя в порядок, а потом будешь прислуживать за обедом. Это желание Каланды Аракарны. А меня можешь называть госпожой Райнарой.)
 
      И снова панцирь льда. Нет, не панцирь — я впаяна в льдину, в ледовый монолит, где нет ни света ни воздуха, а эта мерцающая зелень — вовсе не свет, это обманка, насмешка… подделка. Можно ли верить тому, что я вижу в этой зеленой мгле? Существуют ли на самом деле эти скалы в натеках каменного воска, эта тлеющая фосфором вода, эти своды, уходящие во мрак, сам этот мрак…
      Мрак существует. Я точно знаю. Он здесь. Вокруг. Во мне. Во мне его даже, кажется, больше, чем вокруг. Он свернулся, тяжелый, словно цепь, его кольца бухтой уложены в животе, его щупальца распяли мои руки над плоскостью небытия. Он сосет и лижет сердце у меня в груди. Он питается мною.
      Мне не больно. Просто я кончаюсь. Я прекращаю быть.
      Я кончаюсь, слышишь!?
      Слышу.
      Высокое небо, я слышу! Дракон, пленник, это ты?!
      Судорога!
      Меня выгибает, дребезг натянутых цепей, в глазах мечется зелень. Волосы ливнем лезвий хлещут по плечам, расчерчивая фосфор кожи черным пунктиром царапин. Вдох! В легкие льется пустота. Крик! Пустота множится эхом. Внутри обеспокоено ворочается мрак, поднимает змеиную голову. Стискиваю кулаки. Металл браслетов полосует запястья. Скалюсь. Рву зубами соленый бок пустоты. Она черна и ядовита.
      Помрачение.
      — Ишь ты, — ворчливо бормочет Амаргин, — Развоевался. Чуть не затоптал девчонку. Под ноги смотреть надо, э?
      Обморок выравнивает дыхание. Я гляжу сквозь полусомкнутые ресницы — он. В мокром балахоне, лицо его в бесцветном гнилушечном освещении неприятное и плоское. Стоит передо мной по щиколотку в воде. У ног — тело женщины в белом платье.
      Мое, между прочим, тело.
      Амаргин! — зову я.
      Нет голоса. Не могу пошевелиться. Только подглядывать могу в щелку оледеневших век. Амаргин смотрит на меня, подняв брови.
      — Угу, — кивает он и оборачивается куда-то в темноту. — Скоренько, говоришь? А скоро только мыши плодятся. И почему я не удивлен? Как ты думаешь, Чернокрылый?
      Тьма расступается завесой, рождая силуэт божества. Патина древней бронзы лепит надменное неподвижно-неистовое лицо. Черные глаза нетопырями летят ко мне (эй, мрак, отступись, эта тьма — не просто тьма, это обратная сторона пламени). И снова — проникновение. Туда, в застывшие мои недра скользнула — не змея, нет — струйка расплавленного металла. Пламя узким ланцетом разъяло меня — на меня и не меня. И еще раз не на меня. И, рассмотрев, сомкнуло наши опаленные края, объединив в прежнее целое. Больно, но аккуратно. Заражения не будет.
      — Дракон побеждает, — глухо говорит Вран, и голос его вместо воздуха заполняет собою пространство.
      Пустота радуется, пустота катает в ладонях тихий громовый раскат: когда еще ей доведется наполнить себя ни стоном каким-нибудь, ни кашлем, не бормотанием — благородным звуком истинной речи!
      — Дракон побеждает, а малыш не замечает этого. У него нет шансов.
      — Есть, — возразил невзрачный Амаргин. — Вот он валяется в воде, его шанс.
      — Ты хочешь одной стрелой поразить двух зайцев, друг мой.
      — Я присматриваю за ними, — сказал Амаргин. — Я присматриваю.

      На этот раз я вытащила Кукушонка из мертвого озера до того, как он потерял сознание. Однако, он еще некоторое время сидел на бережку в жилой пещерке, весь синюшный от удушья, трясясь и клацая зубами. Я накинула ему на плечи одеяло.
      — Отвези меня в город, — попросила я.
      — Что? А… да. — Пауза. — Давай огонь разведем?
      — Зачем? Пойдем наружу. Солнце уже встало, сейчас согреемся. А еды все равно нет, незачем плавник зазря жечь… Шевелись, Ратер, мне тоже холодно. И я есть хочу. Ты, небось, позавтракал?
      — Не-а. До свету сбежал, пока все спали. Чтобы кухарить не приставили.
      — Ну и нечего тогда рассиживаться. Пойдем!
      Я достала свирельку и махнула парню, чтобы не зевал.
      Звонкая музыкальная фраза косо прорвала каменную кожу, выворотила клочья багряного гранитного мяса. Сквозь прореху тут же ввалился янтарно-розовый сноп низких утренних лучей, весь в блестках кварцевых пылинок. Мы проскочили в щель. Ратер обернулся — но скала уже выглядела монолитом, без трещин и щербин.
      — Ишь ты, ешкин кот… Слышь, Леста, давно спросить хотел, что это у тебя за дудочка такая?
      — Сам ты дудочка. Это свирель.
      — Дай взглянуть!
      Я показала ему свое сокровище — издали, на ладони. Он сунулся было ее цапнуть.
      — Руки убери! — гаркнула я.
      — Так я только глянуть…
      — Убери руки.
      — Ну ладно, ладно… — Кукушонок склонился, сцепив руки за спиной. — Золотая! — восхитился он. — Красотищщща!. Резная вся. — Поднял на меня подозрительно замаслившиеся глаза. — Волшебная, да?
      — Да.
      — И ежели бы я в нее… это, подудел… скала бы тоже отворилась?
      — Не знаю.
      Я собралась убрать свирельку в кошель, но Кукушонок взмолился:
      — Погоди… Дай еще погляжу. Здесь какие-то веточки еловые вырезаны… Это че?
      — Это письмена. Простым смертным их читать не следует.
      Когда я задала подобный вопрос Ирису, он улыбнулся и неопределенно пошевелил пальцами — " Это пожелание".
      — Это магическое заклинание?
      — Не знаю, — смягчилась я.
      Амаргин, которого я в свое время пытала тем же вопросом, меня разочаровал. Повертев свирельку, он заявил, что таинственная надпись означает "На добрую память" и ничего более. Разумеется, говорить об этом Кукушонку я не стала.
      — А ты умеешь играть на свирели или она сама играет?
      — Немного умею. Совсем чуть-чуть.
      — Значит, она не сама?
      — Нет, это я играю.
      — Я помню мелодию: трам, пам-пам, па-ам, пам-пам пам-парам! А сыграй что-нибудь другое. Скала откроется?
      Мне самой стало любопытно. Я приставила свирельку к губам, пробежалась пальцами по дырочкам, извлекая несвязную россыпь звуков.
      Скала не шелохнулась.
      Я с ходу подобрала несколько тактов из недавно слышанной "Не летай, голубка, в горы…"
      Скала стояла монолитом.
      Ну что ж, теперь безотказный " трам, пам-пам, па-ам, пам-пам"… До, ре, ре диез. Фа, соль, соль диез. Фа, соль, фа…
      Скала треснула в основании, с жестяным шорохом раздвинула вертикальный черный зев. Узкая изломанная щель взлетела вверх, продержалась пару мгновений, затем судорожно захлопнулась, пустив голодную слюну струйкой песка.
      Кукушонок восхищенно вздохнул.
      — С ума сойти… Слышь, а может дело в мелодии, а не в свирели?
      — Что?
      — Ну, я смекаю, на любой свирели можно сыграть этот "трам, пам, пам…" Скала все равно откроется. Главное, чтобы музыка верная была. Ну, это как пароль, понимаешь? Тебя спрашивают: "Кто идет?" А ты: "Красный лев!" или "Храбрый орел!" — "Проходи!"
      — Чушь.
      Мне не понравилась эта мысль и я нахмурилась. Выдумывает ерунду, сопляк малолетний.
      — Нет, — твердо заявила я. — Дело именно в свирели. Нужно играть именно эту музыкальную фразу именно на этой свирели.
      — И именно тебе? — Ратер жадно улыбнулся.
      — Именно мне.
      — Давай проверим.
      Он протянул руку, я отступила.
      — Не желаю ничего проверять! Это моя свирелька! Моя! Слышишь?!
      — Твоя, твоя, чего ты так орешь… Я не собираюсь ее у тебя отбирать, я просто проверить хотел…
      — Не желаю даже разговаривать об этом!
      Он пожал плечами и надулся.
      — Ты сдвинулась на этой свирели, что ли? Нужна она мне больно, свирель твоя…
      Повернулся и зашагал по узкой тропинке к южной оконечности островка, где в камнях спрятал лодку. Я поплелась за ним, сжимая свирель в ладони.
      Мне стало неловко, что я обидела Кукушонка. Скорее всего, никаких задних мыслей у парня не было, а было только любопытство и его неуемная тяга ко всему волшебному. Но отдать сокровище в чужие руки? Даже на несколько мгновений? Отдать этот обрезок тростника, украшенный полосками, зигзагами и "еловыми веточками", а потом превращенный у меня на глазах в холодное лунное золото? Этот сквозной, открытый всем ветрам футляр, хранящий теплое дыхание существа настолько чудесного, что я даже вспоминать о нем не могу без мгновенной остановки сердца?
      Нет. Пусть сочтет меня чудачкой… мне все равно, что обо мне думает этот рыжий парень. Я вот тоже никак не могу довериться ему до конца, хотя сама же говорила — снявши голову… Мне порукой лишь его клятвенные заверения, поддержанные общей странноватостью. Да еще линии на ладони, на счастье или на беду сложенные в заветное слово "Любовь" — именно так, с большой буквы. Или даже "ЛЮБОВЬ", где все буквы заглавные…
      Я забралась в лодку. Кукушонок, стоя на корме, вывел ее из лабиринта скальных обломков на чистую воду. Затем перелез на банку и взялся за весла, а меня посадил на руль. Парень отмалчивался и смотрел мимо — обижался. Я решила что извинюсь, когда мы вылезем на берег.
      Странный сон мне сегодня снился. Странный. Опять я находилась в теле мантикора, опять видела собственный труп как бы его глазами… А может, без "как бы"? Может, так оно и было? Может, это не фантазии, а воспоминания — воспоминания о тех провалившихся в ничто четырех сутках в мертвом озере? Во сне был Амаргин, и еще там был Вран… не кто-нибудь — сам Вран, волшебник с той стороны… Амаргин — понятно, он и выволок потом меня на белый свет, а вот куда делся Вран? Ушел обратно на ту ст о рону? Посмотрел на нас с мантикором и ушел…
      И что означали его слова "Дракон побеждает?" Это он мантикора назвал драконом? Почему бы и нет, мой подопечный такой же дракон как и мантикор. Или это и впрямь его имя?.. И как он может побеждать, если он спит? И кто такой "малыш" и чего он не замечает? И почему "его шанс валяется в воде", при этом Амаргин явно указывал на меня, то есть, на мое пустое тело. Может, "малыш" — это все-таки я? Вран иногда называл так тех, к кому относился покровительственно, а пару раз, в хорошем настроении, удостаивал этим ласковым словечком и меня. Я частенько слышала, как он называет "малышом" своего брата.
      Вот! Я вздрогнула так, что выпустила руль и лодочка вильнула. Кукушонок смерил меня недовольным взглядом, но рта не раскрыл. И слава небесам.
      Малыш — это Ирис! "Дракон побеждает, а Малыш не замечает этого" — так сказал Вран. А я — его шанс. Шанс Малыша. Так сказал Амаргин. Я стиснула кулаки. Ну, злобное чудовище, Амаргинище! Дай только до тебя добраться! Душу вытрясу. Ты что-то знаешь о Ирисе, но умалчиваешь, мерзогнусный издевательский предатель! Почему-то тебе выгодно, чтобы я сидела одна на острове и думала, что Ирис про меня забыл. А он не забыл! Не забыл ведь, правда?! Отвечай, негодяй магический!
      Да, но тогда получается, что Дракон — мой враг. Раз он побеждает во вред Ирису. И кого он побеждает — меня, что ли? Может, он нашел таинственный способ забираться мне в голову?.. Хотя пока все выглядит так, что это я забираюсь ему в голову… Ничего не понимаю.
      Я нахмурилась. Мне категорически не хотелось думать о прикованном в мрачной пещере несчастном существе как о враге. Нет. Здесь что-то не так. Дракон, наверное, пытается использовать меня чтобы освободиться… ну, я бы, на его месте, повела себя точно так же. Надо все-таки выяснить, за какие грехи он там прикован. И что он за тварь такая.
      Нет, Амаргин, теперь-то ты обычной своей болтовней не отделаешься. Я клещом в тебя вцеплюсь. Я в тебе дырку проем. Сквозную.
      В шум ветра и скрип уключин вплелся новый звук. Вернее целый каскад благозвучных аккордов — малиновая леденцовая россыпь на тягуче-медовом золотом фоне. Мы шли уже под стенами города, и там, за этими стенами, вовсю трезвонили колокола.
      Лодочка развернулась и стукнулась боком о причал. Кукушонок выпрыгнул на доски. Помог мне выбраться.
      — Обожди, — сказал он. — Весла отнесу…
      Два быка волокли вверх по пологому дощатому настилу груженую телегу, а паром тем временем тянулся к противоположному берегу. На том причале, тающем в солнечном мареве, его уже ждали. Там происходила какая-то суета, двигались пестрые фигурки, виднелось множество повозок и фургонов. Несколько лодок сновали поперек реки. Должно быть, паром в одиночку не справлялся.
      Кукушонок вернулся и я взяла его за руку.
      — Не сердись. Пожалуйста. Мне ведь и вправду очень дорога эта свирель.
      — Да ну тебя, — он поморщился. — Как маленькая, ей-Богу.
      — Ратери…
      — Все, замяли. Пошли.
      Мы поднялись к дороге и остановились у обочины. На дороге было очень людно, у ворот образовался затор. И побольше, чем в прошлые разы.
      — Ты бы это… спрятала бы куда-нить свой кошель, — покосился на меня Кукушонок. — Болтается на радость ворью.
      — Что здесь происходит?
      — Святая Невена, покровительница Амалеры. Праздник. Вечером большое гуляние будет и на лодках катание. По воде "огневое колесо" запустят. В городе сейчас не протолкнуться. Спрячь кошель-то.
      — Куда, за пазуху? Давай я тебе его отдам на сохранение. Ты у нас человек тертый, городской…
      — И то мысль.
      Я отдала ему кошель, предварительно вытащив из него свирельку. Свирельку же засунула в рукав, а потом сняла пояс и намотала его на запястье, чтобы сокровище случаем не выпало. Ратер упрятал кошель под рубаху.
      — Так-то лучше, — сказал он. — Все ближе к телу.
      И мы пошли в город.
      У ворот повозки просто стеной стояли, там опять что-то застряло. Толпа азартно суетилась и переругивалась, у всех было праздничное настроение. Бочком, бочком мы просочились мимо затора.
      Сперва навестили "Трех голубок", и были приятно удивлены тем, что хозяйка не сдала нашу комнату, не смотря на большой наплыв гостей в городе. "Комната оплачена, — заявила эта добрая женщина, — Значит, я буду держать ее пустой, пока срок вашей оплаты не выйдет. Гораздо выгоднее сохранять старых клиентов, чем гоняться за новыми." Мне понравилась такое ведение дел, и я велела Кукушонку оплатить комнату на неделю вперед. Теперь я в любой момент могу остаться в городе и у меня будет здесь что-то вроде нормального человеческого дома.
      Потом мы отправились на ярмарку. За приземистой круглой башней с пристроенным к ней длинным двухэтажным зданием, открывалась большая площадь, ступенями восходящая вверх, к кварталам Западной Чати. Она была похожа на таз с кипящим вареньем — такая же бурлящая, заманчивая, обещающая бездну удовольствий. И немножко опасная — все-таки целый таз кипящего варенья! Да и ос, и разных кусачих мух тут наверное хватало. Ну, то есть, всяких темных личностей, слетающихся на все, что плохо лежит. Правильно я отдала кошелек Ратеру.
      Толпа гуляющих, приезжих и местных, разделялась на узкие рукава и вливалась в торговые ряды. Здесь продавали продукты. Обилие красок, море запахов. Сыры, мед, масло, вино, разные овощи. Очень много рыбы, и даже какая-то необыкновенная морская живность устрашающего вида. Трудно представить, что такое едят. Такое само кого хочешь съест. Этот ряд благоухал особенно остро. Мы с Ратером прошли по касательной, не давая себя увлечь бурному течению.
      Мука, крупы, хлеб. Мимо. То есть, это, конечно, надо бы купить, но не сейчас. Завтра, например. А сегодня мы потратим пару четвертинок на пирожки с ливером и вареньем. Сегодня мы праздно прогуливаемся и рассматриваем все это изобилие.
      Посуда. Гончарный ряд, медники, жестянщики. Дорогая посуда из стекла, и еще более дорогая — из хрусталя.
      Издали колет глаз блеск самоцветов — мы с Ратером понимающе переглянулись. С эдаким снисхождением подошли полюбопытствовать.
      Серебро из Иреи, страны огнепоклонников — черное, зеркальное, и белое, мягкое как масло, и, как убеждал нас продавец, заживляющее раны, если положить его на оные. Золото всех сортов — красное, желтое, зеленое. Кораллы. Голубая бирюза, по легендам — кости умерших богов.
      А вот странный, похожий на полированное железо, камень. Если верить россказням все того же продавца, затворяющий кровь. Родной янтарь с побережий Полуночного моря. Розовый халцедон, извлекаемый из желудка ласточки, где он зарождается и растет как жемчужина в теле моллюска. Да, конечно, и сам жемчуг. Что за уважающий себя ювелирный ряд без жемчуга? Всех цветов и форм, морской и речной, и даже фигурный, уродливый, и потому тем более дорогой.
      А тут — настоящая россыпь магических камней. Абастон, огненного цвета, содержащий в себе частицу Изначального Пламени. Пурпурный аметист, удерживающий от пьянства и распознающий отраву. Биратет, помогающий подслушивать мысли других, будучи положенным под язык. Черный с белыми полосами оникс, учиняющий печаль и раздор врагам владельца. Искристый камень сандарез, упавший с неба младший родственник светил — и еще пропасть разнообразной бижутерии.
      Мы выбрались из ювелирного ряда несколько помятые, но объединенные общей тайной. Ведь никому из этих самодовольных торговцев невдомек было, что нам смешны их жалкие погремушки. Мы-то знали, где находятся самые прекрасные драгоценности мира!
      Блеск и блики сменили сочные глубокие краски дорогих ковров. По мере нашего продвижения ковры становились все пестрее, шелковистый ворс сменился на шерстяной, потом появились лен и пенька, а потом и вовсе солома. От соломенных циновок мы свернули в одежный ряд.
      Дорогие ткани ласкали глаз не хуже дорогих ковров. Шелка из Сагая и полуденных стран, превосходный камлот из Техады, белый и серый войлок Верхней Ваденги, златотканная катандеранская парча и знаменитый амалерский аксамит. Тончайший, почти прозрачный лен Ракиты и Перекрестка, отлично выбеленное полотно из Малого и Большого Крыла, клетчатые шерстяные ткани из Тайны и Зеленого Сердца, леутское черное сукно, толстое как одеяло, и сукно из Тинты, стандартный отрез которого, в локоть длиной, легко проходит в женский перстенек.
      Я опять похвалила себя за то, что отдала кошель Ратеру. Иначе скупила бы тут пол ярмарки, не меньше. На мои охи и ахи Ратер строго спрашивал:
      — Берем?
      Чем и приводил меня в чувство. Ну зачем, скажите, в моей пещере переливающиеся шанжановые гаремные занавеси? Или прозрачные покрывала из органзы? А мне самой зачем расписная шелковая шаль с кистями десятидюймовой длины? Или отрез багряно-золотого алтабаста с умопомрачительным рисунком "гранатовая решетка", из которого шьют праздничные облачения для священнослужителей? А Ратеру зачем лиловый бархатный плащ, расшитый мелким жемчугом и подбитый куньим мехом? Да его с такой покупкой домой не пустят, не говоря уж о том, что по улице пройти в этом плаще только до ближайшего стражника можно.
      Несколько ошалевшие, с отдавленными ногами, мы вывалились с площади на боковую улочку. Близился полдень, и моему спутнику скоро надо было сменять отца за воротом парома. Утренние пирожки давным-давно переварились, и мы решили пообедать в каком-нибудь приятном заведении. Кукушонок знал такое заведение. Оно находилось где-то в верхних кварталах Козыреи, портового района.
      Улица, на которую мы вышли, называлась Олений Гон. Она спускалась от Новой церкви до самых Паленых (они же Северные) ворот. Горожане украсили улицу как могли — из распахнутых окон свешивались каскады лент, красочные гобелены и дорогие ткани. Даже чердачные окошки пестрели платками. В нарядной толпе то и дело мелькали разодетые в пестрое уличные актеры. Один из них лихо бегал на ходулях и зазывал в жестяную трубу благороднейшую публику на вечернее представление.
      Дети просто с ума сходили: с хохотом и гомоном носились среди гуляющих, играли в салочки "ножки на весу" и с налету прыгали на руки кому попало, лишь бы не оказаться перед преследователем стоящими на земле. Господину на ходулях доставалось особо. Однако он каким-то фантастическим образом не падал, и даже умудрялся бойко передвигаться вместе с гроздьями сорванцов на своих экзотических подставках. При этом непрерывно вещая в дребезжащую трубу.
      Неожиданно от центра города вдоль по улице прокатилась волна ропота. Гуляющие на мгновение замерли, дети зависли в полете, господин на ходулях разинул рот.
      Где-то за поворотом пели трубы.
      — Король! — выдохнул Кукушонок.
      — Король едет! — восторженно взвыли вокруг.
      — Нарваро! Нарваро Найгерт!
      Началось какое-то буйство. Все разом завопили и полезли друг на друга. Что же нам так везет на королевские выезды?
      От Новой церкви спускалась группа пеших воинов в клепаных куртках, раздвигая толпу украшенными лентами копьями. За нею следовала целая колонна всадников в ярких нарамниках поверх кольчуг. Первый вез золотое знамя с алым двойным косым крестом. За ним двигались трубачи, оглашая теснину улицы ликующими трелями. Лес копий трепетал листвой золотых вымпелов. Металл и шелк. Льдинки самоцветов и мягкие провалы бархата. Яростно полыхали цветные полотнища плащей. Развивались длинные фестончатые рукава, кланялись пурпурные и белоснежные плюмажи. Горела на солнце сбруя, горели глаза толпы, нещадно сверкало великолепие одежд. Вокруг роями разлетались солнечные зайчики, нахально лезли под ресницы и кололи глаза.
      Люди карабкались друг другу на плечи и голосили так, что уши закладывало. Лучше всех устроился увешанный детишками господин на ходулях — он прислонился к стене дома, чтобы не сшибли, и орал приветствия в свою жестяную трубу.
      — Нарваро! Нарваро Найгерт!
      Процессия приближалась. Нас с Ратером начали чувствительно теснить. Я дернула его за рукав:
      — Где король? Который из них?
      — А? — он не расслышал.
      — Где король! Найгерт где?!
      — Чего?!
      — Где сын Каланды, черт побери?!
      — Ты чего ругаешься?
      У, пропащая пропасть! Я начала подпрыгивать на месте, чтобы разглядеть всадников. Где же Найгерт? Он наверняка где-то в центре. Он в короне или без? Наверное, рядом с ним должна ехать принцесса. Где она? Холера, я не знаю ее в лицо, тогда темно было и вообще… Да что ж это такое, неужели я так их и не увижу, детей Каланды? Проклятье! Какого черта этот верзила лезет на мое место!
      Я вступила в борьбу. Поднырнула под локоть верзилы, протиснулась между толстой теткой и молодой девушкой, наступила на ногу какому-то старичку. Получила тычок между лопаток, кто-то, азартно размахивая руками, заехал мне по затылку. В плечо вцепилась чья-то пятерня. Я оглянулась с намерением укусить — это оказался Кукушонок. Он кричал мне что-то неслышное.
      — Что?
      — !!!
      — Я должна его увидеть! Должна!
      Тут толпа откачнулась назад — кавалькада проплывала мимо. Кукушонка утянуло в задние ряды, а я рванулась вперед, как одержимая.
      — Найгерт! — заорала я. — Найгерт! Мораг! Где вы?!!
      Чьи-то руки стиснули мне ребра и я вознеслась над толпой. Какой-то здоровенный мужик посадил меня к себе на плечо. Мельком я разглядела черную паклю волос, распяленный рот и красные от натуги щеки. Он ревел как раненый бык:
      — Нарваро Найгерт!!!
      Я затеребила мужиковы волосы:
      — Который? Да который же?
      — На сером в яблоках! С золотой попоной! Нарва…!!!
      Теперь я видела его — на сером в яблоках, с парчовой, в кистях, попоной. В самом центре кавалькады, со всех сторон заслоненного фигурами сопровождающих. Самого маленького и невзрачного. Тоненького юношу с узкими плечами, укрытыми коробом плаща, жесткого и тяжелого от драгоценного шитья. Сидевшего на лошади строго и прямо. С большой, как у котенка, головой, перетянутой золотым обручем, словно бинтом. С белым мазком седины в черных волосах. С бледным детским лицом. С лихорадочно блестящими, обведенными синевой глазами. С растерянной странной улыбкой. С нехорошими алыми пятнами на скулах.