Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Золотая библиотека фантастики - Путь Врат

ModernLib.Net / Пол Фредерик / Путь Врат - Чтение (стр. 6)
Автор: Пол Фредерик
Жанр:
Серия: Золотая библиотека фантастики

 

 


      Но пуританская этика продолжала грызть меня. Я подумал, что же еще должен сделать. У меня не очень большой выбор. Умереть? Конечно, но я и так на пути к этому. Нет ли чего-нибудь более конструктивного?
      Пуританская этика напомнила мне, что место нужно оставлять таким же, каким застал его, поэтому я с помощью лебедки вытащил сверла и оставил их висеть, потом принялся сбрасывать породу в бесполезную дыру. Когда расчистилось достаточно места, я сел и принялся думать.
      Я думал, что мы сделали неправильно – не с тем, чтобы сделать правильно, поймите меня, а просто как думают над старой шахматной задачей. Как получилось, что мы не смогли найти туннель?
      После нескольких минут туманных рассуждений, я подумал, что нашел ответ.
      Дело в том, что такое звуковая разведка. Люди, как Дорри и Коченор, считают, что сейсмические схемы похожи на подземные карты Далласа, на которых показаны все стоки, и отстойники, и водопроводные трубы, и проходы, и все так обозначено, что, когда попадаешь внутрь, достаточно посмотреть на карте, где что расположено, и там их найдешь.
      На самом деле не так. Схемы отражают вероятность. Они строятся на основе приблизительных оценок. Они составляются минута за минутой по эху, которое приходит от взрыва искателей. И следы эти похожи на тень от паутины, они гораздо шире самих туннелей и на краях совсем расплываются. Когда смотришь на эту тень, знаешь, что внизу есть нечто такое, что способно оставить такую тень. Может, это скальное вкрапление или карман гравия. Можно надеяться и на то, что это раскопки хичи. То есть там что-то есть, но что именно, вы не знаете. Если туннель достигает десяти метров в ширину – это достаточная оценка для соединительных туннелей хичи, – след паутины занимает не менее пятидесяти, а может занять и сто.
      В таком случае где же копать?
      Вот тут на первый план выступает искусство старателя. Вы должны сделать предположение на основе информации.
      Возможно, вы будете копать точно в геометрическом центре – если знаете, где этот центр. Это самый простой путь. Или будете копать там, где тень самая густая, как поступает большинство старателей. Это действует не хуже других способов.
      Но все это недостаточно хорошо для умного и умелого старины Оди Уолтерса. Я иду своим путем. Я пытаюсь рассуждать, как хичи. Я смотрю на всю карту и пытаюсь догадаться, какие пункты могли захотеть соединить хичи. Потом я прокладываю воображаемый курс между этими пунктами, где я проложил бы туннель, будь я старшим инженером хичи на строительстве, и копаю там, где прежде всего разместил бы этот туннель.
      Так я и поступил. Очевидно, я поступил неверно.
      Конечно, была еще одна возможность, почему я ошибся: просто там внизу карман гравия.
      Очень возможное объяснение, но бесполезное. Если тут вообще никогда не было туннеля, нам сильно не повезло. Но я хотел получить более обнадеживающий ответ, и моему затуманенному мозгу показалось, что я его нашел.
      Я представил себе, как выглядит трасса на экране. Самолет я посадил как можно ближе к этому месту. Конечно, прямо на этом месте я не мог копать, потому что мешал самолет. Поэтому мне пришлось поместить иглу на несколько метров в сторону и выше по склону.
      И мне начинало казаться, что эти несколько метров и есть причина нашей неудачи.
      Это туманное рассуждение было приятно моему затуманенному мозгу. Оно все объясняло. Восхитительно, думал я, как мне все удалось распутать в таком состоянии. Конечно, я не видел, какое практическое отличие это составляет. Если бы у меня было другое иглу, я бы с радостью передвинулся на то место, где стоял самолет, конечно, если бы прожил достаточно долго.
      Но все это не имеет значения, потому что второго иглу у меня нет.
      И вот я сидел на краю темной шахты, одобрительно кивал тому, как я разумно рассуждаю, сидел, свесив ноги, и время от времени сбрасывал вниз породу. Вероятно, это что-то вроде желания смерти, потому что мне приходила в голову мысль: лучше всего мне просто прыгнуть вниз и закопаться в эту породу.
      Но пуританская этика не позволяла мне сделать этого.
      Таким образом я решил бы только свои личные проблемы. Но юной Дороте Кифер, которая похрапывала снаружи в жаре, это ничего не дало бы. Меня беспокоила Дорота Кифер. Я хотел для нее чего-то лучшего, чем мерзкая жизнь мелкого воришки в Веретене. Она такая милая и добрая, и…
      Тут меня посетило откровение: одна из причин моей враждебности к Бойсу Коченору – то, что у него есть Дорри Кифер, а у меня нет.
      Это тоже была интересная мысль. Предположим, думал я, чувствуя дурной вкус во рту и удары в голове, предположим, скафандр Коченора был прорван насквозь и он умер бы тут же. Предположим (заходя немного дальше), что затем мы нашли бы туннель и все то, что нам в нем нужно, и вернулись в Веретено, и стали богаты, и мы с Дорри…
      Я много времени провел, думая, что мы с Дорри могли бы делать, если бы дела пошли немного по-другому и все это произошло на самом деле.
      Но дела по-другому не пошли, и все это не произошло.
      Я столкнул в шахту еще немного породы. Туннель, теперь я был в этом убежден, находится всего в нескольких метрах от пустого дна шахты. Я подумал, не спуститься ли вниз и не поскрести ли перчатками.
      Мысль показалась мне хорошей.
      Не могу сказать, насколько эти мысли были капризами мечты, насколько галлюцинациями больного. Я думал о странных вещах. О том, как хорошо было бы, если бы хичи все еще жили здесь и когда я спустился бы вниз и постучал в голубую стену туннеля, они открыли бы ее и впустили меня.
      Это было бы очень мило. Я даже представил себе, как они должны выглядеть – дружелюбные и богоподобные. Может, они одеваются в тоги и предложат мне ароматные вина и редкие фрукты. Может, они даже умеют говорить по-английски, так что я смогу поговорить с ними и задать несколько тревожащих меня вопросов. «Хичи, для чего вам на самом деле молитвенные веера?» – спросил бы я их. Или: «Послушайте, хичи, я не люблю навязываться, но, может, в вашей медицинской сумке есть что-нибудь такое, что не даст мне умереть?» Или: «Хичи, простите за то, что мы насорили у вас на переднем дворе, но я постараюсь прибраться».
      Может, именно эта последняя мысль заставила меня сбросить больше породы в шахту. Никакого лучшего занятия у меня не было. И кто знает, может, они это оценят.
      Немного погодя шахта заполнилась наполовину и порода кончилась, за исключением той, что набросана снаружи иглу. Но идти за ней у меня не было сил. Я осмотрелся в поисках нового занятия. Я осмотрел сверла, заменил затупившиеся резцы последними острыми, изменил на двадцать градусов направление и снова запустил их.
      Только тогда я заметил, что Дорри стоит рядом со мной, помогая первые метр-два удерживать сверла. До того я даже не сознавал, что выполняю новый план. Не помнил, чтобы составлял его. Не помнил даже, когда проснулась Дорри и вошла в иглу.
      Я подумал, что план неплохой. Почему бы не попробовать этот склон? Нам все равно нечем заняться.
      И вот мы занялись работой.
      Когда сверла перестали дергаться в руках и начали устойчиво грызть камень, мы смогли оставить их. Я расчистил место у стены иглу и какое-то время бросал породу.
      Потом мы просто сидели, смотрели, как сверла проделывают новое отверстие. Не разговаривали.
      Вскоре я снова уснул.
      И не просыпался, пока Дорри не заколотила по моему шлему. Мы были погребены в отходах бурения. Они светились голубым светом, так ярко, что у меня заболели глаза.
      Сверла царапали металл хичи не меньше часа. Они даже проделали на нем бороздки.
      Заглянув вниз, мы увидели уставившийся на нас круглый яркий голубой глаз туннеля. Туннель был прекрасный.
      Мы не разговаривали.
      Каким-то чудом я умудрился пробраться через породу к выходу из иглу. Герметически закрыл шлюз, выбросив наружу несколько кубических метров породы.
      Потом начал пробираться к режущим факелам.
      Наконец мне это удалось. Каким-то образом. В конце концов я их отыскал и сумел закрепить.
      Мы отошли как можно дальше, и я включил их. И смотрел, как свет, вырывающийся из шахты, образует яркий рисунок на крыше иглу.
      Потом послышался неожиданный короткий вскрик газа и стук: это внутрь провалились куски породы.
      Мы прорезали туннель хичи.
      Он был нетронут и ждал нас. Наша красавица оказалась девственницей. Мы с любовью лишили ее девственности и вошли в нее.

12

      Должно быть, я снова потерял сознание, потому что когда пришел в себя, мы были на полу туннеля. Шлем у меня был открыт. Боковой шов скафандра тоже. Я дышал затхлым застоявшимся воздухом, которому четверть миллиона лет, и вонял он на все эти четверть миллиона.
      Но это был воздух.
      Плотнее обычного земного и не такой влажный, но парциальное давление кислорода почти такое же. Это доказывал факт, что я дышу этим воздухом и не умираю.
      Рядом со мной была Дорри Кифер.
      Шлем у нее тоже был открыт. Синий свет стен хичи не скрывал, не приглаживал ее телосложения, и она казалась призрачной, какой только может показаться красивая девушка. Вначале я не был уверен, что она дышит. Но несмотря на то, что выглядела она ужасно, пульс у нее был ровный, легкие работали, и, почувствовав, что я ее трогаю, она открыла глаза.
      – Боже, я вся избита, – сказала она. – Но мы это сделали!
      Я ничего не сказал. Она уже все сказала за нас обоих. Мы сидели, глуповато улыбались друг другу и выглядели В голубом свете хичи как маски Хэллоуина.
      Больше ничего в тот момент я не мог делать. Голова у меня кружилась. Прежде всего нужно было справиться с мыслью, что я еще жив. И я не хотел подвергать опасности это непрочное сознание своими движениями.
      Впрочем, было очень неудобно, и спустя какое-то время я понял, что мне жарко. Я закрыл шлем, чтобы отгородиться от жары, но внутри пахло так отвратительно, что я тут же открыл его снова, решив, что жара лучше.
      Тогда меня удивило, почему жара просто неприятна, она не сжигает нас мгновенно.
      Металл, из которого сделаны стены туннелей хичи, очень плохо проводит тепло, но ведь прошли сотни тысяч лет. Мой старый печальный больной мозг некоторое время поворачивал эту мысль и наконец пришел к заключению: до самого недавнего времени, может, до последней тысячи лет, в туннеле искусственно поддерживалась относительно низкая температура. Следовательно, пришел я к мудрому заключению, должны для этого существовать какие-то автоматические механизмы. Ну и ну, сказал я себе. Их стоило бы отыскать. Пусть они сломаны. Именно из таких находок создаются состояния…
      И тут я вспомнил, зачем мы вообще оказались здесь. Я посмотрел вверх и вниз по коридору в поисках добра хичи, которое сделает нас богатыми.
      Когда я был школьником в Амарилло, моей любимой учительницей была калека по имени мисс Стивенсон. Она рассказывала нам истории из Балфинча и Гомера.
      Однажды она испортила мне целый уик-энд рассказом об одном греческом парне, который больше всего хотел стать богом. Я понял, что в те дни это довольно обычная цель для умного молодого грека, хотя и не был уверен, часто ли ее удавалось достичь. Этот парень сразу сделал несколько больших шагов по лестнице – он уже был королем маленького государства в Лидии, – но ему нужно было больше. Ему нужна была божественность. Боги даже разрешили ему прийти на Олимп, и похоже было, что у него получится… пока он все не испортил.
      Не помню подробности, что именно он сделал, какое-то отношение к этому имела собака, и еще он проделал грязную шутку, заставив одного из богов съесть собственного сына. (Мне кажется, у этих греков были очень примитивные представления о юморе.) Как бы то ни было, его за это наказали. Получил он в награду одиночное заключение – вечное – и отбывал его, стоя по горло в прохладном озере, но не мог пить. Как только он открывал рот, вода уходила. Этого парня звали Тантал… и в туннеле хичи мне показалось, что у меня с ним много общего.
      Да, мы нашли сокровище, которое искали. Но не могли дотянуться до него.
      Вероятно, мы прокопали ход не к центральному туннелю. Похоже на боковое ответвление, отходящее под прямым углом. И оно с обоих концов было перекрыто.
      – Как вы думаете, что это? – тоскливо спросила Дорри, пытаясь что-нибудь разглядеть в щели десятитонной плиты металла хичи, лежавшей перед ней. – Может, это оружие, о котором вы говорили?
      Я помигал слезящимися глазами. За плитой машины самых разных видов, неправильные груды предметов, возможно, контейнеры для других предметов, какие-то другие штуки, как будто прогнившие и выплеснувшие содержимое, тоже прогнившее, на пол. Но у нас не было сил добраться до этого.
      Я стоял, прижавшись шлемом к одной из плит, и чувствовал себя, как Алиса, которая всматривается в крошечный сад, а бутылочки «Выпей меня» у нее нет.
      – Я знаю только, – сказал я, – что такого еще никто не находил.
      И опустился на пол, утомленный, больной, но все равно довольный миром.
      Дорри села рядом со мной, перед этими закрытыми вратами рая, и мы немного отдохнули.
      – Бабушка была бы довольна, – сказала Дорри.
      – Еще бы, – согласился я, чувствуя себя словно навеселе. – Бабушка?
      – Ну да, моя бабушка, – объяснила она, и затем я, может быть, снова потерял сознание. А когда пришел в себя, она рассказывала, как ее бабушка много-много лет назад отказалась выйти замуж за Коченора. Казалось, это для Дороты Кифер очень важно, поэтому я постарался вежливо обратить внимание на ее слова, но все равно как-то они не имели смысла.
      – Минутку, – сказал я. – Она не хотела за него выйти, потому что он был беден?
      – Нет-нет! Не потому что беден, хотя он тогда не был богат. Потому что он работал на нефтяных полях, а она хотела чего-нибудь более надежного. Очень похоже на бабушку. А когда год назад Бойс появился снова…
      – Он дал вам работу в качестве своей подружки, – сказал я, кивая, чтобы показать, что понимаю.
      – Нет, черт возьми, – ответила она, разозлившись. – В своем офисе. Остальное… пришло позже. Мы влюбились друг в друга.
      – О, конечно, – заметил я. Мне не нужны споры. Она напряженно сказала:
      – Он на самом деле хороший, Оди. Конечно, не в бизнесе. И он для меня все сделал бы.
      – Он мог бы на вас жениться, – сказал я, чтобы продолжить разговор.
      – Нет, Оди, – серьезно ответила она, – не мог. Он хотел жениться. Это я сказала «нет».
      Она отвергла все его деньги? Я понимал. Не стал спрашивать, но она сама уяснила.
      – Если я выйду замуж, – сказала она, – мне нужны будут дети, а Бойс о них и слышать не хотел. Он сказал, что, если бы мы встретились, когда он был помоложе, может, семидесяти пяти или восьмидесяти, у него был бы шанс, но сейчас он слишком стар, чтобы заводить семейство.
      – Тогда вам следует поискать замену. Она смотрела на меня в голубом сиянии.
      – Я ему нужна, – просто сказала она. – Теперь больше, чем когда-либо.
      Я немного подумал над этим. Потом мне пришло в голову проверить время.
      Прошло сорок шесть часов с его отлета. Он сейчас может вернуться.
      И если вернется, когда мы тут болтаем, постепенно сообразил я своими затуманенными мозгами, девяносто тысяч миллибар ядовитого газа обрушатся на нас. К тому же будет поврежден наш девственный туннель. Едкий газ быстро уничтожит все за этим барьером.
      – Надо возвращаться, – сказал я Дорри, показывая время. Она улыбнулась.
      – Временно, – ответила она, и мы встали, последний раз взглянули на сокровища Тантала за плитами и начали подниматься по шахте в иглу.
      После веселого блеска туннеля хичи в иглу было еще более тесно и неуютно.
      Что еще хуже, мой затуманенный мозг продолжал напоминать, что мы не должны оставаться в иглу. Коченор может не забыть закрыть шлюз с обоих концов, когда пройдет, – теперь уже в любую минуту, – но может и забыть. А мне нельзя мог рисковать и допустить, чтобы молот горячего воздуха опустился на нашу красавицу.
      Я попытался придумать способ запечатать шахту, может, снова сбросить в нее всю породу, но хоть мозг мой работал не очень хорошо, я понял, что это глупо.
      Итак, единственный способ решения проблемы – нужно выйти наружу, на ветреную венерианскую погоду. Единственное утешение – ждать придется недолго. К тому же к долгому ожиданию мы не подготовлены. Приборы, отмечающие запасы необходимого для жизни, уже горели тревожным красным светом. Коченору следовало уже появиться.
      Но его не было.
      Мы с Дорри выбрались из иглу, закрыли вход и принялись ждать.
      Я почувствовал скрежет о шлем и обнаружил, что Дорри подключилась ко мне.
      – Оди, я очень устала, – сказала она. Не жаловалась, просто сообщала факт, который, как она думает, мне нужно знать.
      – Можете поспать, – ответил я. – Я подежурю. Коченор появится очень скоро, и я вас тогда разбужу.
      Вероятно, она последовала моему совету, потому что легла, подождав, пока я снимал линию связи. Потом вытянулась и оставила меня спокойно размышлять.
      Но я не был ей благодарен за эту возможность. Появившиеся у меня мысли не радовали.
      Коченор по-прежнему не появлялся.
      Я пытался вдуматься в смысл этого. Конечно, может быть масса причин для задержки. Он мог заблудиться. Его могли задержать военные. Он мог разбиться в самолете.
      Но была и гораздо более отвратительная возможность, и мне она казалась все более вероятной.
      Циферблат подсказал, что опоздание составляет уже пять часов, а приборы – что запасов воздуха и воды почти нет. Если бы мы несколько часов не дышали воздухом туннеля, сберегая тем самым запас в своих баках, мы были бы уже мертвы.
      Коченор не может знать, что мы нашли пригодный для дыхания воздух в туннеле хичи. Он должен считать нас мертвыми.
      Этот человек не солгал мне о себе. Он сказал, что не умеет проигрывать.
      И потому решил и на этот раз не проиграть.
      Несмотря на затуманенный мозг, я понимал, как это получилось. Когда положение стало критическим, в нем победил ублюдок. И разработал ход, который приводит к концу игры и дает ему выигрыш.
      Я видел его так же ясно, словно находился с ним в самолете. Смотрит на часы, как подходит к концу наша жизнь. Готовит себе элегантный легкий ленч. Может быть, слушает до конца балет Чайковского, ожидая, пока мы умрем.
      Меня эта мысль на самом деле не пугала. Я настолько близок к смерти, что технические различия меня не трогают… и настолько устал, что готов принять любой конец.
      Но ведь я здесь не один.
      Есть еще девушка. И единственная разумная мысль, которая задержалась в моем полуотравленном мозгу, была о том, что нечестно со стороны Коченора убивать нас обоих. Меня – да, согласен. Я видел, что с его точки зрения мною вполне можно пожертвовать. Но не ею!
      Я понял, что должен что-то сделать. Поразмыслив, я начал толкать ее скафандр, пока она не пошевельнулась. С большими усилиями я дал ей понять, что она должна вернуться в туннель. Там она по крайней мере сможет дышать.
      Потом я принялся готовиться к приему Коченора.
      Есть два обстоятельства, которых он не знает. Он не знает, что мы нашли пригодный для дыхания воздух, и он не знает, что я могу раздобыть дополнительную энергию из батарей бурильной установки.
      Несмотря на ярость, я способен был мыслить последовательно. Я могу застать его врасплох – если он не задержится слишком надолго. Еще несколько часов я проживу…
      И когда он вернется, ожидая увидеть нас мертвыми, вернется за наградой, которую мы для него добыли, он найдет меня ждущим.
      Так он и поступил.
      Для него, должно быть, было ужасным шоком, когда он через шлюз вошел в иглу, держа в руке гаечный ключ, склонился ко мне и обнаружил, что я жив и могу двигаться. Ведь он ожидал найти только поджаренное мясо.
      Если у меня и были какие-нибудь сомнения, они т>т же рассеялись: он сразу попытался ударить меня по шлему. Возраст, сломанная нога и удивление нисколько не замедлили его реакцию. Но ему пришлось поменять позу в тесном пространстве, чтобы получше замахнуться, а я, будучи не только живым, но и готовым к бою, успел откатиться. А в руках у меня уже наготове сверло.
      Оно пришлось ему прямо в грудь.
      Я не видел его лица, но могу представить себе выражение.
      После этого оставалось только сделать одновременно пять или шесть невозможных дел. Поднять Дорри из туннеля и переправить ее в самолет. Подняться вслед за ней, закрыть шлюз и наметить курс. Все эти невозможные дела… и еще одно, труднее остальных, но очень важное для меня. Дорри не понимала, зачем мне на борту тело Коченора. Наверно, решила, что это из почтения к мертвому, а я не стал ей объяснять.
      Я едва успел выровнять самолет при посадке, но мы сидели в скафандрах и были привязаны, а когда наземная команда Веретена пришла взглянуть, мы с Дорри были еще живы.

13

      Вначале пришлось латать меня и три дня насыщать организм водой, прежде чем можно было ставить новую печень. Удивительно, как она пережила все испытания, но ее сразу извлекли, поместили в питательный раствор, как только смогли до нее добраться. И к тому времени, как я был готов к операции, ее аллергическую натуру укротили, и это была печень не хуже других – достаточно хороша, чтобы сохранить мне жизнь.
      Большую часть времени я провел под наркозом. Знахари пробуждали меня на несколько часов, чтобы поучить, как управлять своим новым приобретением; они говорили, что нет смысла ставить мне новую печень, если я не сумею с нею справиться; другие люди будили меня, чтобы задать вопросы, но я все равно был в полусонном состоянии. Да я тогда и не хотел просыпаться. Бодрствование – это болезнь, боль, зуд. Хотел бы я, чтобы вернулись добрые старые дни. Тогда бы меня накачали анестезией, пока не закончили. Но, конечно, в добрые старые дни я бы просто умер.
      Но на четвертый день я почти не испытывал боли – ну, конечно, когда не двигался. И мне разрешили принимать жидкости через рот, а не другими путями.
      Я понял, что останусь жив. Очень хорошая новость, и когда я в нее поверил, меня начало интересовать окружающее.
      Знахарская находилась в весеннем настроении, и мне это понравилось. Конечно, никаких времен года в Веретене нет, но знахари очень сентиментально относятся к традициям и связям с родной планетой, поэтому они для себя сохранили времена года. Весну создавали легкие белые кучевые облака на стенных панелях и запах лилии и молодой листвы, доносившийся через вентилятор.
      – Счастливой весны, – сказал я доктору Моррису, когда он осматривал меня.
      – Заткнитесь, – ответил он. Переместил несколько игл, пронзивших мой живот, глядя на приборы. – Гм, – сказал он.
      – Я рад, что вы так считаете, – заметил я.
      Он не обратил внимания на мои слова. Доктор Моррис не любит юмористических замечаний, если они исходят не от него. Он поджал губы и вытащил несколько игл.
      – Ну, что ж, посмотрим, Уолтерс. Брюшной шпунт мы убрали. Ваша новая печень функционирует нормально – ни следа отторжения, но отходы образуются не так быстро, как следует. Вам придется поработать над этим. Ионный уровень мы почти вернули к норме, в этом смысле вы опять похожи на человека, и в большей части ваших тканей снова есть немного жидкости. Таким образом, – сказал он, задумчиво почесывая голову, – я сказал бы в общем, что вы выжили. Можно считать, что операция прошла успешно.
      – Весьма остроумно, – ответил я.
      – Вас кое-кто ждет, – продолжал он. – Третья Вастры и ваша подружка. Они принесли вам одежду.
      Это меня заинтересовало.
      – Значит, я могу уйти?
      – Прямо сейчас, – сказал он. – Они подержат вас какое-то время в постели, но ваша рента закончилась. Место нам нужно для клиентов, которые платят.
      Одно из преимуществ чистой крови вместо ядовитого супа в том, что я снова начал рассуждать логично и последовательно.
      Я сразу понял, что добрый комик старина доктор Моррис шутит. «Клиенты, которые платят». Я бы тут не находился, если бы не был платящим клиентом. И хоть не мог представить себе, кто оплатил мои счета, решил воздержаться от любопытства, пока не покину пределы знахарской.
      Это не заняло много времени. Знахари упаковали меня во влажные простыни, и Дорри и Третья из дома Вастры провезли меня через все Веретено в дом Вастры. Дорри все еще выглядела бледной и усталой – последняя пара недель не была отпуском для нас обоих, но сказала, что нуждается лишь в небольшом отдыхе. Первая Саба выгнала из комнаты детей и вымыла ее для нас, а Третья суетилась вокруг нас, кормила плоским черствым хлебом, который любят индусы, и супом из баранины, потом пожелала хорошего сна. В комнате была только одна кровать, но Дорри, казалось, не возражает. Во всяком случае в тот момент вопрос был чисто академический. Позже – конечно, он перестанет быть таким. Через несколько дней я был на ногах и здоров, как никогда.
      Тогда я и узнал, кто оплатил мой счет в знахарской.
      На какое-то мгновение я надеялся, что это был я сам – быстро разбогател на бесценных находках в туннеле, но я понимал, что это иллюзия. Туннель находится на территории военных. Никто, кроме военных, не получит его содержимого.
      Если бы мы были здоровы и сильны, с помощью небольшой изобретательной лжи могли бы обойти это препятствие. Часть вещей мы могли бы переправить в другой туннель и объявить, что нашли там, и почти наверняка это нам бы удалось… но в таком состоянии. Мы слишком близки были к смерти, чтобы что-нибудь скрыть.
      Так что все досталось военным.
      Но они проявили нечто, чего я никак не ожидал. Оказалось, что и у них есть что-то вроде сердца. Они осмотрели находку, когда я еще кормился клизмами во сне, и то, что они там обнаружили, им чрезвычайно понравилось. Они решили заплатить мне нечто вроде премии за находку. Немного, конечно. Но достаточно, чтобы спасти мне жизнь. Достаточно, чтобы оплатить счет знахарской за ее плотницкую работу и аренду моей квартиры. И вот, когда я почувствовал себя хорошо, мы с Дорри смогли оставить дом Вастры и переселиться ко мне.
      Конечно, за новую печень военные не платили. Она мне вообще ничего не стоила.
      Какое-то время меня беспокоило, что военные не сообщат, что они нашли. Я попытался разузнать сам. Даже попытался подпоить сержанта Литтлни, чтобы вытянуть у нее, когда она на короткий отпуск прилетела в Веретено. Не получилось. Дорри была рядом, а можно ли как следует напоить одну девушку, когда другая наблюдает за вами? Наверно, Аманда Литтлни сама не знала. Никто не знал, кроме нескольких специалистов.
      Но это было что-то значительное, и из-за премии, и главное потому, что военные не стали преследовать нас за нарушение границ запретной зоны. Так что мы вдвоем удачно отделались. Или втроем.
      Дорри отлично научилась продавать молитвенные веера и огненные жемчужины туристам с Земли, особенно когда стала заметна ее беременность. Разумеется, мы оба превратились в знаменитостей. Дорри в течение туристского сезона кормила нас обоих, а потом я обнаружил, что моя слава знаменитого открывателя туннелей чего-то стоит. Мне удалось взять кредит и купить новый самолет. Для туннельных крыс мы жили очень даже неплохо. Я пообещал жениться на ней, если наш ребенок окажется мальчиком, но сделаю это в любом случае. Она очень помогла мне на раскопках.
      Особенно в моем собственном частном проекте.
      Дорри не знала, зачем я прихватил с собой тело Коченора. Не стала спорить, конечно. Как ни плохо себя чувствовала, помогла мне затащить мертвеца в самолет, когда мы возвращались в Веретено.
      А мне это тело было очень нужно – особенно одна его часть.
      Конечно, это не совсем новая печень. Вероятно, даже не из вторых рук. Бог знает, где Коченор купил ее, но я уверен, что это не его оригинальное оборудование.
      Но она работает.
      И хоть Коченор и ублюдок, мне он по-своему нравился, и я совсем не жалею, что во мне теперь есть его часть.

АСТЕРОИД ВРАТА
The Gateway Asteroid

      Величайшее сокровище, которое содержали туннели хичи на Венере, было уже открыто, хотя первые открыватели об этом не знали. Никто не знал – кроме одной одинокой туннельной крысы по имени Сильвестр Маклин. А он был не в состоянии рассказать, что нашел.
      Сильвестр Маклин обнаружил космический корабль хичи.
      Если бы он сообщил о своей находке, то стал бы самым богатым человеком в Солнечной системе. И смог бы жить, наслаждаясь своим богатством. Но Сильвестр Маклин был свихнувшимся одиночкой, как большинство туннельных крыс, и поступил он совсем по-другому.
      Ему показалось, что корабль находится в хорошем состоянии. Может быть, подумал он, в нем даже можно летать.
      К несчастью для него самого, ему это удалось.
      Корабль Маклина сделал в точности то, что должны делать корабли хичи, а хичи были исключительными инженерами. Никто не знает, какие мыслительные процессы протекали в сознании Маклина, какой опыт и дедукция заставили его сделать то, что он сделал. Он не дожил до того, чтобы рассказать об этом. Но, очевидно, он забрался в корабль, закрыл люк и начал осматривать и трогать внутри предметы, которые оказались приборами управления.
      Как установили позже, на борту каждого корабля хичи есть штука, похожая на коровье вымя. Она приводит корабль в движение. Нажимая ее, словно включаешь автоматическое управление машиной. Корабль начинает полет. Куда он летит, зависит от установки курса в автоматической навигационной системе.
      Маклин, разумеется, никакого курса не устанавливал. Он не знал, как это делается.
      Поэтому корабль сделал то, к чему его в таких обстоятельствах подготовили его создатели хичи. Он просто вернулся туда, откуда прилетел, когда пилот хичи покинул его полмиллиона лет назад.
      Как оказалось, этим местом был астероид.
      Астероид необычный в нескольких отношениях. Необычный астрономически, потому что его орбита располагалась под прямым углом к эклиптике. Именно поэтому, хоть это была довольно большая скала и временами подходила совсем близко к орбите Земли, человеческие астрономы так ее и не открыли.
      Другая необычность заключалась в том, что он был преобразован в нечто вроде ангара для космических кораблей хичи. В целом их там было почти тысяча.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11