Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Иные - Начало конца комедии

ModernLib.Net / Отечественная проза / Конецкий Виктор Викторович / Начало конца комедии - Чтение (стр. 7)
Автор: Конецкий Виктор Викторович
Жанр: Отечественная проза
Серия: Иные

 

 


      У них были коммерческие мандарины, маленькие, крепкие, холодные -- те самые, которые так весело обвязывать ниткой и вешать на ершистые елочные ветки. И они ели эти праздничные мандарины до срока, а из печки светил рыжий теплый огонь. Они, конечно, несколько раз поцеловались, но он и духом не думал, что до грехопадения остаются считанные минуты. Зато она вела им точный счет. Она села возле него на корточки и обсыпала шикарным золотом волос его суконные ко" лени, а от мокрого сукна клешей сквозь золото ее волос поднимался портновский парок. Он знал, что ей не" удобно так сидеть и что по полу дует, и потому осторожно освободился, встал, чтобы открыть открытое поддувало. А она кидала в печку кожуру мандаринов. Кожура была сочная, гореть не хотела, но все-таки чернела с краев и жар углей просвечивал ее насквозь, кожура светилась китайскими фонариками...
      Он прекрасно помнил весь этот вечер, но он совершенно не запомнил, как случилось все дальнейшее, а когда через месяц он узнал, что она беременна, то впал в ту панику, которая, говорят, охватила Пентагон, когда царская Болгария объявила войну Соединенным Штатам Америки. Ужасность пентагоновской паники заключалась в том, что ни один из американских генералов не знал, что такое Болгария, где она и что она вообще такое. И потому Пентагон, говорят, впал в совершенно отчаянную, безрассудную панику -- он знать не знал, чем и откуда обороняться. В такую панику впал и мой герой, хотя лейтенантские звездочки горделиво засверкали на его плечах, а вместо хвостов ленточек за спиной во лбу его угнездилась флотская капуста. На перроне возле "Полярной стрелы" он вверил золотоволосую подругу товарищу-однокашнику -- бывалый товарищ обещал провернуть аборт. И провернул. И через полгода женился на золотоволосой, и еще через год она родила ему сына -- и все это с искреннего и счастливого благословения моего героя... А жизнь несла их в разные стороны -- все дальше и дальше в разные стороны, и все они легко и даже весело забыли об истоках этой обыкновенной истории. И наш герой давно стал для золотоволосой подруги юности более чужим, нежели какой-нибудь шерп с Гималаев, а она стала ему такой чужой, как любая из дочерей Гогена на Таити. Но вот что интересно: знает об этой обыкновенной истории ее нынешний супруг -- Юрий Иванович Ямкин? Мне кажется -- нет. А иногда -- да. Но какое псе это имеет значение сегодня, когда она уже бабушка, а вокруг ночной океан и темнота и дальняя-дальняя дорога?
      -- Анекдот, анекдот вспомнила! -- кричит Виктория и пальцами обеих рук пианирует по воздуху над столом так, чтобы все обратили внимание на легкость и изящество ее движений, ибо она пианирует "пальчиками"; она почитает свои накрашенные когти именно легкими, как сон, пальчиками.
      Еще она любит касаться своей груди и поглаживать ее как бы случайно, инстинктивно, неосознанно оберегая нежность и ценность молочных желез от грубостей и пошлостей мира. Еще она любит прижимать обеими ручками волосы, чтобы смирить их невероятную легкость, их неудержимый эфирный полет. Еще она часто прикладывает пальчики к губам и щекам, чтобы целомудренно скрыть их роковую соблазнительность.
      И вот она пианирует пальчиками над столом и, "Ха-ха-ха, у Бальзака спрашивают: "Вы все из головы пишете?" А он, ха-ха-ха: "Да, из головы -- я из ноги еще не могу!" И еще, и еще, слушайте! Сидит этот Бальзак грустный такой, ха-ха-ха, у него спрашивают,
      а чего вы такой грустный, а он: "Потому, что умер отец Горио!.." А вы мне больше не наливайте, мы с Мариночкой больше не хочим вина, оно уже кислое, его еще в Касабланке брали, мы шампанского хочим, да, Мариночка?.." -- и все это девочкиным голоском, и каждый раз, когда она приподнимается с дивана, то опускаясь обратно, она подкидывает сзади юбку, чтобы не мять, и садится на диван голыми трусами, а так как я сижу рядом, то она уж старается изо всех сил, чтобы я цвет ее трусов разглядел как следует. Она сегодня здесь королева бала, она самый близкий капитану человек, капитан взбалтывает шампанское в ее стакане проволочкой от пробки, потому что она не любит и не хочет "с газами" -- от них сразу голова кружится, и капитан отодвигает от нее подальше тарелку с семгой, потому что Виктории не нравится запах рыбьего жира -- Юра уже основательно изучил вкусы своей возлюбленной. И я -- второй человек на судне, даю ей прикуривать "Уинстон" с легкой и шаловливой улыбкой, -- о, я давно научился лицедействовать в таких ситуациях -- ведь все это для благородных целей, ради мирного сосуществования, ради хорошего психологического климата в экипаже -- это все кодекс морского поведения, который скрыт от глаз романтических психологов. Послушали бы они, как дублер капитана осуждает вместе с "девушками" отвратительные новшества, внедряемые на пассажирских лайнерах. Там запретили коридорным и другой обслуге брать чаевые у иностранных туристов...
      Про повод вечеринки -- внука моего давным-давно погибшего товарища и моей первой в жизни женщины тут начисто забыли -- так мне начинает казаться. Но я ошибаюсь. Когда дамы в очередной раз покидают бал, вдруг оказывается, что Юра трезв как ЭВМ. (Я вообще ни разу не видел его тяжело хмельным ни на берегу, ни на судне. И он и стармех умеют пить, знают норму и не забывают закусывать.) Юра поднимает рюмку в трехминутной тишине и смотрит мне в глаза трезвым и спокойным взглядом: "Ну, за того и другого Степанов! Пускай новый будет счастливей нас!" Мы с механиком поднимаем рюмки, но немного теряемся, При тосте за погибших на флоте не чокаются. Тост объединяет и живых и мертвых. Как быть с новорожденным Степкой? Юра оценивает обстановку и выходит
      из положения по стопам Колумбов и Соломонов: "Стало быть, споловинем, ребятки!"
      Сперва мы выпиваем по глотку за погибшего деда, потом чокаемся и пьем за внука. И Юра берет гитару. Они с механиком поют на два голоса. Они поют хорошо, они прекрасно спелись, они близки друг другу без показухи, их связывает сто тысяч общих миль за кормой.
      Отговорила роща золотая Березовым веселым языком...
      После бала я лезу в ванну. В приятном состоянии невесомости качаюсь вместе с теплой водой, мочалкой и уткой-поплавком французского шампуня. Нет лучше игрушки для стареющего мужчины, нежели полупустой пузырек шампуня в ванной. Незаметный поворот обратно к детству. Когда вы топите шампунную уточку и потом с любопытством ждете ее стремительного и неуклонного всплытия из мутной воды, знайте -- это свисток с того света.
      Я забавляюсь с уточкой и думаю о том, что чем дольше человек работает на море, тем больше у него запас терпимости к соплавателям. И если говорить совсем честно, то я начинаю находить даже в Виктории некоторые смягчающие ее пошлость черточки. Она, например, совсем не жадная. А это редкая черта у современных моряков. И ее сетования на новую политику с чаевыми главным образом тем вызваны, что посудомойки и другая обслуга, которая раньше тоже получала долю от общих чаевых (хотя и не имела возможности входить в контакт с туристами), теперь осталась на бобах. Еще я вспоминаю, что однажды Виктория вдруг сказала с довольно натуральной грустью, что завидует мужчинам, так как они умеют дружить, а у женщин дружбы нет -- одни подкусы при улыбочках. Действительно, Виктория с Мариной изображают подружек, но это не мешает Марине при случае намекнуть, что Виктория приворожила Юрия Ивановича, подмешав ему в пищу кое-каких снадобий, связанных с лунным месяцем и языческими культами предков.
      А может, действительно, приворожила? -- думаю я, забавляясь с уточкой. -- Чем еще можно все это объяснить?
      12 ноября, Гамильтон -- Бишоп Рок, Северная Атлантика.
      Радиограмма: с приходом в родной порт инспекторский смотр московской комиссией. Начальство просит тщательно подготовиться. Пароходство существует всего второй год -- министерство не спускает с нашего начальства глаз.
      В шестнадцать тридцать сыграли "Человек за бортом", потом легли в дрейф и сыграли пробоину у четвертого номера, заводили пластырь.
      Ветер четыре, волна три.
      Насмешил боцман. Гри-Гри за жизнь завел миллион учебных пластырей. И вдруг забыл, с какой стороны брать на тали подкильные концы.
      У матросов раздражение на тревогу, общая вялость, отсутствие какого бы то ни было желания к лихости, даже при "Человек за бортом!". Современному молодому человеку "неудобно" совершать торопливо-быстрые движения, например, бежать к шлюпке под взглядами начальства: "Еще подумают, что я "специально" стараюсь, а я плевать на всю эту игру хотел!" Он может быть лихим и смелым, а я плевать на всю эту игру хотел!" Он может быть лихим и смелым, но это его смущает!.. -- так мне кажется.
      Комментарий боцмана: "Если так шевелиться будете,-- черви в задах заведутся!"
      Слишком много бессмысленной ругани. Особенно при подъеме вельбота. Образчики: держи фалиня втугую, чулок мамин! Не давай раскачивать, в лоб тебе дышло! Выводи прямо под тали, чего шарики катаешь! Пускай волна пройдет на хрен! Совсем охренели: какая волна?
      Как говорит Утесов: не знаю, какой одессит и откуда завез в Одессу эту одесскую музыку...
      Вокруг был океан, впереди дальняя дорога. И позади дальняя дорога. Ребятам уже очень хочется домой. И о доме они думают. Думают о том, как начнет холодеть ночами, как в ватервейсах будет прихватывать ледком балтийскую водичку и как Гри-Гри добровольно выдаст им сапоги и ватники. Тоску и ностальгию можно припрятать по-разному -- под внешней супербодростью, утрированной шутливостью, под фривольными шуточками, под бессмысленно грубой и грязной руганью. И, как ни странно, такая форма действует на
      содержание, как-то просветляет тоску длинной дороги, ослабляет яд психологической несовместимости, черт ее подери, через все триумфальные ворота с присвистом...
      Обнаружил в судовой библиотеке пятый том Мериме и обалдел. Какой точный, обширный, тонкий, изящный ум! Какая статья о Пушкине! Ничего подобного у нерусских о нашей литературе не читал. Какая собранность, отчетливость мысли при полнокровном эстетическом восприятии.
      А в томике еще статья о Стендале, путешествие по Корсике, набросок биографии Сервантеса... Даже не хочется сразу читать все.
      Сдержанное джентльменством желание Мериме поспорить с Пушкиным о повадках цыган -- он-то цыганами тоже занимался, Кармен родил! -- какая прелесть и радость читать! Аи да Франция! Ведь Александр Сергеевич единственный раз опростоволосился и, прямо скажем, сел в веселую лужу, когда клюнул на "Песни западных славян".
      Показал статью Шалапину и сказал нечто о том, что Пушкин будет еще века и века спасать нас от одиночества и рационализма.
      -- Вы сами-то замечаете, что всегда употребляете слово "рационализм" с уничижительно-ироническим оттенком? -- спросил Шалапин. -- Зачем это спасать нас от рационализма? Время требует от нас сейчас как раз рационализма в каждом шаге! А вы только и делаете, что шпильки в него пускаете!
      Мы разговаривали, играя в шахматы. И я быстро получил огромное преимущество. Если бы я был на месте противника, то сдался бы немедленно, ибо рассчитывать на спасение в такой позиции значило бы рассчитывать на специальную или невольную ошибку партнера. Шалапин не сдался. В таких случаях мне делается стыдно реализовывать преимущество, мне стыдно обдумывать ходы, как стыдно топтать упавшего. И я хожу как попало. И получаю даже какое-то облегчение, когда противник выигрывает. Но если я вижу у победившего торжество: вот, мол, он малыми силами победил! -- то человеческая суть его делается мне ясной.
      Еще о игре. В любой игре хочется проверить Удачу, свою степень Везения, проверить Судьбу. Что значит
      "проверить Судьбу"? А это выяснить -- благородно это существо или нет. Но если хорошо знаешь теорию той или иной игры, то влияние случайностей, вероятностей значительно обуздывается знанием приемов. То есть ты уже не Судьбу проясняешь, не степень ее симпатии или антипатии к тебе, а экзаменуешь свои знания и умения. Любой экзамен тоже, конечно, интересен, но совсем иным качеством. Себя экзаменовать -- или Судьбу экзаменовать! Чтобы как следует проверить отношение ко мне Судьбы, чтобы возможно беспристрастнее выяснить ее благородство или сволочизм, я не только позволяю себе плевать на проверенные приемы, но еще люблю играть с тем, кто эти приемы отлично знает и проводит в игру точно и бескомпромиссно. Вот тут уж расположение или нерасположение Судьбы ко мне прочитывается с полной объективностью, вот тут уж в случае победы я испытываю торжество и радость, которые глубинно укрепляют любовь к жизни.
      Юра Ямкин, получив подавляющее преимущество, не сокращает времени на обдумывание своих ходов и доводит дело до победы без всяких сентиментов. Он просто не знает такого слова. Но невозможно даже представить его торжествующим после победы над стеснительно-деликатным игроком.
      Шалапин торжествовал весь вечер...
      Ну что поделать, если в нем легко обнаруживаются все, буквально все -и внешние и внутренние черты, которыми благородные художники награждают низких, неблагородных героев: близко посаженные глаза, постоянно холодно-влажные руки, вместо улыбки -- растягивание морщинистых губ в косую полоску, ресницы белесые, веки быстро краснеют и т. д. и т. п.
      Но между живым Петром Васильевичем и его литературными братьями есть замечательная разница. Ему нравится смахивать на змею. И надо признаться, это по-своему элегантная змея. И взгляд его студенистых глаз вызывает робость даже у неробких, ибо красноватые веки с белесыми ресницами вообще не мигают. Влажно-холодные руки вполне устраивают Шалапина он знает выгоду отчуждения, отчужденность -- сознательная линия его поведения. При общении с Шалапиным из людей начисто выдувает юмор. Правда жизни Шалапина не смешна. "А разве смешна "Чайка"? -- можно спасительно спросить себя--- Ведь назвал же Чехов "Чайку" комедией?"
      13 ноября, Гамильтон -- Бишоп Рок.
      Утро. Перисто-кучевые облачка по всему небу. Маленькие белые хлопья, шарики или валики без теней, напоминающие рябь на песке или рыбью чешую. Они состоят из ледяных кристаллов и плавают в воздушном океане на высоте шести -- восьми километров, сигнализируя о приближении тыловой половины циклона, холодного фронта или фронта окклюзии типа холодного. Нам, судя по всему, предназначен холодный фронт, то есть штормовой ветер, шквалы, грозы, ливневые осадки, похолодание. После тропиков такая погода особенно удручающе действует на людей.
      Предупреждаю пассажира. Он говорит, что в тяжелые шторма не попадал, но вообще совсем не укачивается. И вдруг о Юре:
      -- Неужели в Морфлоте разрешается так вести себя? Неужели поведение капитана в таких вопросах у вас не регламентируется? Имеют ли право общественные организации вмешаться и указать капитану рамки и границы? Юрий Иванович даже афиширует связь.
      -- На судне ничего никогда не скроешь. Потому, вероятно, капитан и не скрывает.
      -- Ни на каком производстве такие вещи нельзя скрыть, но люди хотя бы делают вид, стараются хотя бы внешне регламентировать свое поведение.
      -- Послушайте, Шалапин, какое вам дело и зачем вы лезете в чужой монастырь? -- говорю я.
      -- Я социолог. Ваш пароход -- микромодель общества. Мне очень интересно наблюдать. Между прочим, ситуация повторяет здесь ту, в которой находился начальник отдела кадров у нас в НИИ. Он тоже вступил в связь с секретаршей.
      -- Вы наблюдали за их отношениями?
      -- Не только наблюдал. Изучал. Это моя обязанность.
      14 ноября, центр Северной Атлантики.
      Холодный фронт догонял справа с кормы, а солнце было слева низко. От судна падала на зыбь четкая
      тень Возмущенная судном волна рождалась в этой тени, потом выкатывалась из тени на солнце и ослепляла пенной белизной, настойчиво заставляя ассоциировать с рассыпающимся на солнце чистейшим горным снегом, с "зима и солнце, день чудесный", а справа вздымался из горизонта мрак, клубящийся аспид, поражаемый молниями, как змей Георгием Победоносцем. Над аспидом-змеем кипели кучевые облака. Над ними в зените беззащитно голубело.
      Фронт шел нам наперехват или мы шли ему наперехват.
      Но, так или иначе, этот грозовой воротник -- огромный дугообразный облачный кучево-дождевой вал был верным признаком жестокого шквала и тяжкого шторма. Стрелы молний мелькали все чаще и, как и положено стрелам, дрожали махровыми оперениями еще какие-то доли секунды после удара в черноту, в мрак, в змея. Океан тускнел, и в помещениях пришлось включать свет, хотя солнце все еще светило с левого борта. Зыбь начинала завихряться, но как-то тяжело, поблескивая тускло, как тюбики масляной краски. Когда между нами и фронтом осталось миль пять, видны стали смерчи -- разорванные, расхристанные, вертящиеся как юродивый под дождем. И стал доноситься грохот -- сплошной грохот, а не отдельные грома. Затем смерчи превратились в заряды града и накрыли судно и так сразу все стало странно, что, казалось, электрический свет в помещениях изменил цвет, похож стал на мочу больного -очень желтый, именно какой-то болезненный. И в летящей мгле исчезли мачты и грузовые стрелы и палубный груз.
      В начале шторма у меня бывает некоторое подобие сочувствия к волнам, Все-то они в пене, все, голубушки, намыленные, всем соленое мыло глаза ест, и по спинам, по желобкам и лопаткам пена струится, волосья мокрые на головах дыбом стоят, а по вспученным грудям пена мечется и извивается, как на стиральной доске. И жалко мне океанские волны, как лошадку, которую пьяный хозяин в автомобильную мойку завел и бежать на месте заставил под мытьевыми струями. И уж она, волна-лошадка, бежит-то изо всех сил, и глаза, бедняга, жмурит, и знать не знает своего направления -- рыскает и рвется, на галоп сбивается. А теперь представьте миллион таких лошадей -- миллионный табун намыленных диких мустангов. И такой они шум, гам, хай испускают, что святых уноси. А ветер их -- хлыстом-мочалкой, мочалкой! -- по голым задам, по нежным спинкам! Он ведь беспощадный циркач, он волнам в гривы-хвосты вцепится и пошел стегать! Пошел азиатом-наездником вскакивать и соскакивать, улюлюкать и свистать, башкой вниз под брюхи свешиваться, задом наперед садиться и на стремени волочиться...
      14--15--16 ноября, центр Атлантики.
      Никогда не видел зеленого луча на закате. Но такой луч раньше пронзал меня, когда дело шло о спасении на море. Говорят, увидеть зеленый луч -счастье. И такие мгновения счастья мигали мне среди трагедии и смерти. И в этом не было кощунства, ибо чужое несчастье открывало во мне все шлюзы братства и объединения с другими людьми, а это и есть счастье. Оно может пронзить даже у открытой могилы друга.
      В прошлом году многие ведомства пытались запеленговать около дюжины ложно поданных сигналов "SOS", но безуспешно. Виновников обнаружить оказалось очень трудно из-за короткого периода подачи сигналов. И все же однажды такого нашли. Он был оштрафован на 400 фунтов стерлингов и получил тюремное заключение. В другом случае виновником оказался школьник из Йоркшира, подававший сигналы бедствия из своей спальни. Он был оштрафован за "незаконное использование электроэнергии".
      Последний случай с нами лишний раз говорит о существенных пробелах как в международном морском праве, так и в судебной практике ведущих морских государств.
      Когда в 14.37 радист принял сигнал бедствия, Юра вызвал меня, и мы посидели с ним у приемника в радиорубке, как сидят врачи на консилиуме у постели безнадежного больного. Координаты испанца оказались в центре циклона -- как будто ими туда господь бог выстрелил из снайперской винтовки. И трудно было представить, чем мы сможем помочь, если и успеем подойти к полыхающему судну. От одной мысли о спуске вельбота становилось тошно. Особенно еще потому, что у меня в ухе булькало -- попала вода, когда мылся в
      ванной. Такое у меня случается часто и чревато сильнейшей болью в черепе и частичной потерей слуха. А коли собираешься геройствовать на морском спасении и тушить пожар на чужом судне в штормовом океане, то рекомендуется иметь все органы, члены и членики абсолютно здоровыми. Я испытывал обиду на испанцев и на судьбу, которая лишает покоя. Морской спасатель, как хороший солдат, не должен думать об отдаленном будущем, а я думал о незаконченном сценарии, и мне казалось, что человечество погибнет в конвульсиях, если я не поставлю ему горчичник своей кинокомедией.
      Старший помощник у нас парень странный, боюсь, у него что-то с психикой. Потому Юра приказывает мне взять все"внутренности" под контроль, а себе оставляет судовождение и связь. "Внутренность" -- это приведение в готовность и проверка противопожарного имущества, формирование партии высадки, экипажа спасательного вельбота, подготовка линеметов, проверка буксирного устройства и инструктаж людей.
      Командиром вельбота решаем послать второго помощника, командиром группы высадки Юра назначает меня, ибо в далеком прошлом я работал на спасателях.
      Прошу Сережу собрать аварийную партию и проверить подгонку кислородно-изолирующих приборов по лицам.
      Второму помощнику Сереже столько лет, сколько мне было, когда я первый раз собирался на аварию -- тщательно брился безопасной бритвой, одновременно изучая в зеркале свою физиономию, физиономия была покрыта слоем смеси отчаянного страха с отчаянным восторгом. Вероятно, Сережа сегодня испытывает похожие эмоции. На каютной переборке в ногах койки у Сережи-- как крест у ожидающего воскресения православного покойника -- изображено красным фломастером изречение: "ВСТАВАЙТЕ, ГРАФ! ВАС ЖДУТ ВЕЛИКИЕ ДЕЛА! С. Экзюпери".
      Французского пилота могут обвинить в плагиате, ибо изречение ему не принадлежит, но я не стал ничего говорить Сереже. Ведь именно имя Экзюпери воодушевляет второго помощника по утрам больше, нежели само изречение. Пускай Экс осеняет Сережу с переборки. Вот уж что невозможно представить, так это английского или французского штурмана, начинающих день вместе с Антуаном де Сент-Экзюпери. И в этом есть кое-какая надежда.
      Я знаю: еще, что Сережа ведет дневник, -- редкая вещь сегодня. В дневнике второй помощник старатель но записывает слухи об авариях на морей гибели судов. То, что суда на этом свете все еще иногда тонут или горят, помогает Сереже сохранить некоторое уважение к профессии. Еще звонит иногда колокол Лондонского Ллойда, звонит! Конечно, потонуть очень сложно нынче, но как отрадно, что какая-то надежда остается -- слабенький налет мужественности на этом обабившемся океане!
      В столовой команды сидят десять человек с КИПа-ми. Аппараты проверены, маски подогнаны. Теперь, когда впереди есть возможность оказаться в дыму и пламени без учебных целей, каждый вцепился в свой аппарат, как провинциал в свой чемодан на московском вокзале. (У испанцев горит шерсть в носовых трюмах.) Сережа объясняет толпе пользу и необходимость страховочно-сигнального конца веревки при работе в горящем трюме.
      Слушатели-спасатели демонстрируют безрадостное и, упрямое сопротивление второму помощнику и правилам хорошей морской практики. Со стороны можно подумать, что каждый матрос и моторист -- клинический идиот. От лица всех клинических идиотов выступает, конечно, Варгин:
      -- Веревка! Веревка! Она только мешать будет, чепуха эта веревка!..
      Сережа:
      -- Еще раз объясняю. Конец необходим, чтобы вас можно было вытащить, если сознание потеряете, -- раз. Второе, -- она служит как, например, сигнальный конец водолазу. Когда вы работаете в паре...
      -- Я за один угол заверну, за другой, веревка запутается -- вот тебе и весь сигнал. Через угол не дернешь, а работать она не даст...
      -- Страховочный конец необходим, чтобы за него можно было вытащить.
      -- Как ты меня на веревке вытащишь, если я за два угла завернул? Ни хрена ты меня не вытащишь, а работать она не даст...
      -- Веревкой вы можете подать сигнал, что...
      -- А позади меня кипа с шерстью упала да и придавила веревку! Вот и окажешься как телок на привязи. Чепуха эта веревка...
      Девять остальных спасателей слушают диспут о веревке с полным вниманием и нездоровым интересом. Сережа.
      --Конечно, если сигнальный конец передавит кипой, так вы сигнал не сможете подать, но разве можно все на пожаре предугадать...
      -- Вот я вас тогда и спрашиваю: зачем веревка-то? Зачем веревка, если я за угол завернул или ее передавило? Вон на "Камске" Ленька Полуянов полез с веревкой да и запутался -- у них малярка горела под полубаком...
      Другой клинический идиот -- мой умница, мой Саша Кудрявцев! -оживляется и говорит:
      -- Не, это на "Ангарске" малярка горела, а на "Камске" от электрического чайника началось -- в каюте, между прочим, второго помощника...
      Неформальный лидер, строго:
      -- А я говорю: на "Камске"! Сережа:
      -- Еще раз объясняю. Линь обязательно нужен для страховочной цели! Чтобы вас вытащить, если вы сознание потеряете.
      -- Как же ты вытащишь-то, если веревку шерстью передавило? -спрашивает Варгин с какой-то даже жалостью к непроходимой тупости второго помощника.
      -- Варгин, когда космонавт Леонов выходил в открытый космос, он был привязан сигнально-страховочным линем, хотя линь мог зацепиться, например, за антенну...
      Господи, как Сережа молод, если он все еще пытается призывать к логике; сейчас он еще Аристотеля вспомнит!
      Варгин:
      -- А здесь не космос! Какая сигнализация, если я за два или три угла завернул? Попробуй дерни веревку, если за три угла завернул!
      Я:
      -- всем встать! Положить КИПы на палубу! Разобрать сигнальные концы!
      Неформальный лидер, продолжая сидеть:
      -- А чего вставать-то, когда качает...
      -- Варгин, заберите свой аппарат и убирайтесь отсюда к чертовой матери! На спасение я вас не допускаю!
      -- Да я... да мы... я только...
      -- Вон! -- гаркаю я так, что боль в ухе вспыхивает. Неформальный лидер медлительно убирается за
      дверь, бормоча: "Утром -- бьют, днем -- бьют, ночью -- бьют, -- это уже не по закону джунглей!" Я:
      -- Вот инструкция! Здесь написано: "Наличие страховочного конца -обязательно". Так положено! Вот вы, Кудрявцев, завяжите сами на себе бросательный беседочным узлом! Можете?!
      -- А чего не мочь?
      -- Остальным -- сесть!
      Здесь не тупость, нет! Дело в самолюбии молодого человека, вероятно. Самолюбие неосознанное, чем-то оскорбленное, какое-то смердяковское по затаенной болезненности... Раз сопротивляться начальству в большом, главном никак нельзя, невозможно, то сопротивляйся в мелочах и против того, кто сам еще маленький начальник. И сопротивляйся при помощи иррациональной тупости. Потому что если ты не боишься перед толпой показать себя Иваном-дураком и бараном, то от начальственных логик и мудрых инструкций пыль и дым полетят и никто тебя не переспорит. Против припадков такого оскорбленного самолюбия есть одно слово: "Положено!" Чтобы тупость молодого сопротивления нашла на тупость инструкции, как коса на камень. Но об этом у Экзюпери не прочитаешь, это надо выстрадать...
      Кажется, я переборщил с Варгиным. Ведь виноваты в тупой сопротивляемости ВСЕ, все они молчаливо, но поддерживали чепуху с веревкой. Плохо еще, что именно Сашу Кудрявцева я заставил первого подчиниться своей воле и продолжить действие, прерванное удалением неформального лидера Варгина. И это уже ошибка. А произошла она из-за недостатка времени на обдумывание ситуации. Мелькнула Сашина физия, и: "Вот вы, Кудрявцев!" -- так учитель вызывает к доске при инспекторе отличника, в безотказности которого уверен, хотя потом и казнится своей трусливой по сути импульсивностью...
      Когда Шалапин узнал, что мы изменили курс и
      идем на помощь бедствующим испанцам, то попросил провести его по судну. Опять слова о корабле, как о микромодели общества, о специальном интересе к поведению микрогрупп в экстремальных обстоятельствах. Плюс, вероятно, распирала его гордость от того, что не укачался. Что ж, ему есть чем гордиться. Не укачаться в первый в жизни шторм это хорошо.
      Начали со старшего механика. Сидит в каюте и склеивает модель старинного парусника из соломки, ругается, что электрический утюг слабо нагревается. Стармеху подчиняется десять тысяч лошадей, запряженных в электронику и автоматику черт-те знает какой сложности, но с утюгом для разглаживания соломки он справиться не может. Обрадовался, что мы пришли. Шалапин интересуется картой над столом. Моря м океаны на карте механика залиты кроваво-красной краской с маленькими белыми просветами. Механик объясняет о мерах по борьбе с загрязнением окружающей среды, о сохранении чистоты океана: всякое машинное дерьмо разрешено сливать за борт только в районе белых просветов... В настоящий момент мы везем через океан около тысячи тонн загрязненной маслом и нефтью воды...
      Шалапин неожиданно текстирует: "Если начальство попросит вас подобрать компрометирующий материал на вашего подчиненного, никакими отношениями, кроме служебных, с вами не связанному, что вы сделаете?"
      Стармех выпучивает глаза, "Фоминск" валится на борт, утюг летит со стола, но удачно -- падает в мягкое кресло, дед ловит утюг, тогда слетает со стола фрегат с соломенными парусами, одновременно звонит телефон. Мы с Шаляпиным ловим фрегат, а дед хватает трубку -- разговор о температуре воздуха, которым продуваются цилиндры, -- второй механик вычисляет какой-то график и консультируется с дедом. Наконец дед кладет трубку и отвечает на тест: "Зависит от того, какое начальство попросит. Если большое, то... подберу". Шалапин благодарит, и мы уходим вниз по разрезу -- в каюту боцмана.
      Гри-Гри ест из банки домашнее варенье столовой ложкой и изучает поведение рыб в своем аквариуме в экстремальных условиях тяжелого шторма. Нашему появлению никак не радуется. Он думает, что я опять буду приставать к нему по поводу переправы буксирного троса из форпика в корму. (Если нос испанца в огне, то свой буксир они нам подать не смогут. Разбирая такой вариант, мы и решили, было, попробовать провести свой буксир из кладовой в форпике на корму, но это оказалось ненаучной фантастикой.)
      Вода в аквариуме на очередном крене плескает через край. Гри-Гри укоризненно качает головой и выдает виршу:
      Трещат сараи и амбары!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25