Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Морской скорпион

ModernLib.Net / Современная проза / Искандер Фазиль Абдулович / Морской скорпион - Чтение (стр. 7)
Автор: Искандер Фазиль Абдулович
Жанр: Современная проза

 

 


Она давала ему лекарство, а чаще просто клала ему на лоб мокрое полотенце и сидела возле него, помахивая чем-нибудь, освежающим воздух, и на лице ее было выражение великого терпения, силой своей безусловно превосходящего его болезнь, и он это чувствовал, и от этого ему становилось легче.

Несмотря на слабость, на большую температуру, на чугунную тяжесть в голове, он понимал, что рано или поздно болезнь будет преодолена, и это понимание конечности болезни, которое он осознавал, глядя на маму, тоже приносило ему облегчение. Но главное, что он навсегда запомнил сквозь морок температурного жара, — этот странный уют, исходивший от ее облика, эту сладость уюта от полноты ее душевной самоотдачи.

В такие минуты он чувствовал, хотя и не осознавал словесно, что болезнь приоткрывала в нем что-то такое, что давало возможность устремиться ее душе в него и заполнить его до краев и успокоиться в этой заполненности. Значит, и болезнь его была не напрасным страданием, чувствовал он, опять же словесно не осознавая этого, а имела смысл и, как все объясненное смыслом, приносила успокоение, вернее, рождала сладостную точку уюта внутри мерцающего, воспаленного болезнью сознания…

Жена вышла, и Сергей, пока она выходила из комнаты, глядел на линию ее спины, особенно красивую именно в этом черном купальнике, оттеняющем нежность и законченность этой линии. Потом, когда она вышла из дому и тропинкой спускалась к калитке, он продолжал смотреть на нее и вдруг как-то целиком увидел ее идущее тело — не то чтобы отдельно от купальника, а как бы отдельно от всего, может быть даже души, а точнее — именно души, или того, что люди именуют этим понятием.

Тело — с его великолепной спиной, длинными нежными ногами — двигалось как самостоятельное существо, грациозное, законченное, зрелое и, главное, не только не нуждающееся в каком-то душевном дополнении, а ясно осознающее, что всякое дополнение было бы разрушением его первоначального замысла. И конечно, именно это тело сейчас толкнуло ее сказать, что его место там, где сидят на ласковом солнце, смеются, купаются, а не здесь, где страдают и лежат в постели.

В калитке она столкнулась с мальчиком, который собирался войти во двор. Мальчик вежливо уступил ей дорогу. Темно-золотистое тело слегка откачнулось и вышло на пляж. Мальчик поставил свою корзину и закрыл дверь на щеколду, потому что хозяйский волкодав мог выскочить на пляж, и хотя людей он не трогал, но мог сцепиться с соседской собакой.

Глядя в окно, Сергей поверхностью своего сознания следил за тем, что там происходит, но думал о том, что сейчас произошло.

Впервые он так ее увидел и впервые поразился, что это очень похоже на правду. Он поразился мысли, что это ее прекрасное золотистое тело, такое гибкое, такое зрелое, имеет и, наверное, всегда имело самостоятельный смысл существования, и этот смысл сильнее всего остального, что, может быть, и есть в ней, и поэтому право решающего голоса во всех спорных вопросах всегда будет за ним, за этим телом.

А разве я в этом не виноват, вдруг мелькнуло у него в голове. Но почему? Он не успел додумать эту мысль…

— — Сергей Тимурович, можно? — раздался голос мальчика за дверью. Сергей вздрогнул, очнувшись от своих мыслей.

— Ты цего?! Ты не знаешь, цто дядя Сережа заболел?! — раздался голос Вали из другой комнаты и топот ее крепких босых ног.

— Заходи, заходи, — сказал Сергей.

Мальчик вошел в дверь и поставил свою корзину у ног.

— Я только на минуту, я знаю, что вас ударил морской скорпион, -сказал мальчик и, вынимая из корзины два початка вареной кукурузы и ища, куда их положить, огляделся и спросил: — Как вы себя сейчас чувствуете?

— Лучше, — сказал Сергей.

В дверях показалась девочка. Ища глазами брюки, где у него лежал кошелек с деньгами, и найдя их, он кивнул девочке:

— Вынь у меня там деньги… Сколько?

В черных брюках, в белой рубашке с закатанными рукавами, со светлыми волосами, аккуратно зачесанными на косой пробор, мальчик стоял в дверях комически корректный и в то же время исполненный сдержанного достоинства. На вид ему было лет тринадцать — четырнадцать.

— Вообще-то мы продаем два початка — рубль, но дело в том, что Шота Карлович за вас уже заплатил, — сказал он бесстрастно и доброжелательно.

— У тебя все рубль, — ворчливо заметила Валя и, принеся тарелку из другой комнаты, положила в нее початки.

— Вам соли дать? — спросил мальчик, не обращая внимания на ворчливый тон девочки.

— Не надо, — сказала девочка и вышла из комнаты за солью, — а то опять рубль попросит.

— Соль бесплатно, — бесстрастно пояснил мальчик и, когда шаги девочки замолкли в другой комнате, добавил: — Сергей Тимурович, может быть, вам хочется с утра свежего инжира или винограда? Я могу приносить…

— Хорошо, — сказал Сергей, — а сколько это стоит?

— Килограмм рубль, — сказал мальчик, не то чтобы смутившись, а как бы сам удручаясь бедностью шкалы прейскуранта.

Сергей рассмеялся и потому, что это в самом деле было смешно, и потому, что он словно только сейчас понял тот возглас геолога из Тбилиси, после которого вся компания рассмеялась. Возглас этот явно означал:

— Слушай, что такое, у тебя все рубль стоит?

— У нас, как на базаре, — пояснил мальчик, нисколько не смущаясь смехом Сергея.

— На базаре уже давно по восемьдесят копеек, — сказала девочка, входя в комнату с солонкой, в одной ячейке которой лежала аджика, а в другой соль.

— На базаре бросовые фрукты, а у нас свежие, прямо с ветки, — пояснил он, нисколько не смущаясь уточнением девочки, — и потом, автобус туда десять копеек и обратно десять… Вот и получается рубль… Выздоравливайте, Сергей Тимурович, я пошел.

— До свиданья, — сказал Сергей.

Девочка поставила солонку на стол рядом с тарелкой, в которой лежали два початка кукурузы. Потом она придвинула скамейку к топчану и поставила на нее тарелку с кукурузой и солонку.

Взглянув в окно, Сергей увидел, что мальчик, косясь на собаку, прошел в калитку, просунул руку поверх нее и закрыл ее щеколдой.

— Ты чего с ним так грубо? — спросил Сергей. Он почувствовал, что, пожалуй, смог бы съесть эту кукурузу, только лень руку протягивать.

— Вечно он продает, — сказала девочка, — у них вся семья такая -жадные.

— Ешь, — кивнул он девочке на кукурузу. Девочка посмотрела на тарелку хитренькими узкими глазками и сказала, имея в виду, что в тарелке только два початка:

— А тетя Лара?

— Ничего, она там ела, — кивнул он на окно. Те, что сидели под зонтом, сейчас разбрелись по берегу, собирая для костра выброшенные морем щепки, сучковатые ветки, окаменевшие корни. Уху собирались варить прямо на берегу.

Девочка приволокла стул к топчану, взяла початок, взобралась на стул и стала есть кукурузу, обмазав ее аджикой.

— Что-то Женя не приходит, — сказала она, — обычно она приходит с обедом раньше.

Сергей усмехнулся этому простодушию. Он знал, что почти каждый день кто-нибудь из девочек ходит в столовую, где работает мать, и, пообедав там, приносит обед для отца и сестры. Если отца не было дома, обе девочки ездили в столовую и там обедали.

Сергей взял в руки еще теплый початок кукурузы и обмазал его аджикой.

— Хотите, я вам сочинение прочту, — сказала девочка, аппетитно жуя, — я его уже кончила. Только не смейтесь…

— Ну что ты, — сказал Сергей и откусил от своего початка.

Она слезла со стула, потопала в другую комнату и пришла с тетрадью.

— Я написала про нашего медвежонка, — сказала она, снова взбираясь на стул, — вы же знаете про него?

— Конечно, — сказал Сергей. Он уже слыхал про этого медвежонка.

— «Судьба медвежонка», — прочла она, распахнув тетрадь и слизнув с губы крошки от разваренной кукурузы, словно они ей мешали читать. — «В прошлом году, когда папа работал на Голубом озере, один дядя подарил ему медвежонка. Этот дядя нашел медвежонка в реке, потому что был ливень и медвежонка смыло. Дядя этот вытащил медвежонка, а потом через неделю подарил его папе. Может, он надоел ему, может, некому было ухаживать за медвежонком, мы не знаем. Мы очень полюбили нашего медвежонка, потому что он был очень веселый и неглупый. Но он был слишком веселый. Например, он хватал наших индюшек за крылья и играл с ними. Он волочил их куда-нибудь и делал вид, что злится. На самом деле он не злился, он играл, что доказывает, что он не был глупым. Но индюшкам это не нравилось. Маме тоже…»

Сергей рассмеялся, и она, прервав чтение, посмотрела на него смущенными глазами.

— Смешно? — спросила она.

— Очень, — сказал Сергей, любуясь девочкой.

— Дальше будет грустно, — сказала она и добавила, чтобы успокоить его: — Но не сейчас, в самом конце.

— Да? — сказал Сергей.

— Да, — ответила она и, чтобы окончательно успокоить его, откусила от своего початка. Во всяком случае, так Сергею показалось. Он тоже откусил от своего початка, показывая, что он спокоен.

Она приподняла тетрадку с колен и стала искать место, где она остановилась.

— Это я уже читала, — сказала она вслух и продолжала: — "…хотя медвежонок маму любил больше всех, потому что мама приносила ему вкусные объедки.

Мы с медвежонком часто игрались, возились, боролись. И он всегда еще хотел бороться, когда я его побарывала. А когда он меня побарывал, он уже не хотел бороться. Мы с ним каждый день купались в море. Он очень любил купаться и так быстро бежал к морю, что я за ним не успевала, и он меня тащил на цепи. За год медвежонок очень вырос, и нам стало трудно кормить его объедками. Мы начали его пасти. То я, то моя сестра Женя, а иногда вместе.

Над нашим домом дубовая роща. Там кусты со всякими ягодами. Например, ежевика или черника. Трава там жирная. Там мы пасли медвежонка. Скоро он научился сам туда ходить и вечером сам приходить, как домашнее животное.

Но однажды он ушел и больше не пришел. На следующий день мы узнали, что охотники его застрелили, приняв за дикого. Они об этом сказали маме, и они хотели отдать шкуру, но мама не взяла. Она только взяла кусок мяса, потому что мы никогда не пробовали мясо медведя. В тот день мы долго плакали, мясо долго варилось и оказалось вкусным. Мама боялась, что скажет папа.

Когда папа приехал с Голубого озера, он ничего не сказал. Он уехал в Сочи и там пил, пока у него хватало денег. Денег хватило на два дня. Оказывается, папа медвежонка любил больше всех, но он не говорил об этом. Теперь папа мечтает вырыть во дворе бассейн и поселить в нем дельфинов. Он говорит, что на дельфинов будут все отдыхающие клевать и фотографироваться, когда они взлетают над водой. Мама говорит, что с медвежонком он говорил то же самое. Но папа говорит, что дельфины разумные существа. Мы это видели по телевизору. Но все-таки дельфины это рыбы, а рыбы не могут быть умней животных. Особенно такого доброго лапочки, как наш медвежонок". Ну как, дядя Сережа? — спросила она и прикрыла лицо тетрадью, так что одни черные продолговатые глазки с лукавой застенчивостью высовывались над тетрадью.

— Замечательно, — сказал Сергей искренне. Он почувствовал, что рассказ девочки влил в него какую-то живительную бодрость.

— А не обманываете? — протянула она, уже веря в то, что он говорит правду. Она снова прикрыла лицо тетрадью, и глаза ее еще ярче засияли, и он чувствовал, что она сейчас улыбается своей огромной улыбкой.

— Нет, честное слово, — сказал Сергей, удивляясь и радуясь этому чудесному ребенку, и мимоходом хмуро подумал, что учительница явно ей не простит нескольких мест в ее сочинении.

— А Женька говорит, что так писать нельзя, что учительница все исправит, — сказала девочка и снова взялась за кукурузу, — а я ей говорю: это же правда, ты скажи, разве здесь что-нибудь неправда?

— Может, учительнице и не понравится, — сказал Сергей, — но я тебя уверяю, что это очень хорошее сочинение.

— Тогда почему ей не понравится? — спросила она с нетерпеливым любопытством.

Она задвигалась на стуле, и крепкая голая нога ее, не достающая до полу, стала шлепать по ножке стула, как собака шлепает хвостом, когда с нетерпеливой радостью ждет от хозяина еды или прогулки.

В сущности, это был труднейший вопрос, хотя и направлен точно по адресу.

— Во всяком случае, помни, — сказал он ей, чувствуя, что не сможет ответить на вопрос, — ты написала очень хорошее сочинение, но учительница может его не так понять…

— Потому что она никогда не видела нашего медвежонка? — спросила девочка. Сергей заметил, что она иногда, как сейчас, правильно произносила звуки, которые ей обычно не удавались. Сейчас она старалась понять и вдумывалась в то, что говорила.

— Отчасти, — сказал Сергей. Он почувствовал, что ему стало гораздо лучше, боль стихала.

Он положил в тарелку кочерыжку съеденного початка. Состояние его напоминало то, какое бывает после приступа малярии. Девочка взяла тарелку и, продолжая догрызать свой початок, вышла из комнаты.

Прислушиваясь к стихающей боли, Сергей погрузился в воспоминания.


____________________

Сергей внезапно проснулся. В гостиничном номере было тихо и темно. Рядом на кровати спала его жена, у противоположной стены на диване спала шестилетняя дочка. Сергей привстал на кровати и посмотрел на диван. В сумеречном свете он разглядел в небрежных, как бы овевающих складках простыни ее бегущее во сне тело — любимая поза спящих детей.

Жена, в отличие от дочки, спала в умиротворенной позе, кротко положив ладонь под щеку. Ее миловидное лицо с резко выделяющимися бровями сейчас выражало безграничный покой и смирение. Да, смирение… Ничего себе смирение…

Сергей нащупал на стуле часы, взял их в руки и, повернув циферблат к окну, разглядел, который час: было половина второго. Значит, он спал около часу. Он положил часы на стул и снова посмотрел в лицо спящей жены. Лицо ее по-прежнему выражало покой и смирение.

Теперь он понял, отчего он проснулся. Он проснулся оттого, что давило и беспокоило его всю последнюю неделю их жизни в этой приморской гостинице на Оранжевом мысе. Но что же случилось за это время?

Неделю тому назад он с женой, ребенком и профессором из Киева пережидали ливень под тентом у входа в ресторан. Ливень не утихал, и они решили выпить по чашечке кофе по-турецки.

Все столы были заняты, и лишь за дальним столом сидел только один человек. Когда они подошли к нему, человек этот гостеприимным жестом предложил им сесть, и они уселись. Это был мужчина лет тридцати пяти на вид, с мужественным лицом, в ярко-розовой рубашке и в редких тогда еще японских часах, свободно болтающихся на запястье. Мужчина ел цыпленка табака, закусывая зеленью и запивая небольшими глотками рубиновой хванчкары. Бутылка ее стояла на столе.

— Разве хванчкара есть в ресторане? — спросил профессор.

— Для меня у них все есть, — ответил мужчина, если и с юмором, то хорошо скрытым.

— Вот это я понимаю! — воскликнул профессор с восхищением.

Этот профессор из Киева, звали его Василий Маркович, жил в той же гостинице, где жил Сергей со своим семейством. Почти с первого дня они познакомились на пляже, и Василий Маркович с тех пор не отходил от них. Оказалось, что он давний поклонник Сергея и все его статьи на исторические темы прекрасно помнит.

Сергей безусловно был польщен таким удивительным знанием его работ и только хотел, чтобы киевский профессор свои радости по поводу статей Сергея выражал менее бурно. Но, как и все люди, которым льстят, Сергей легко прощал ему эти бурные излияния, объясняя их некоторой провинциальной, впрочем и природной, бестактностью киевского профессора.

Бурное восхищение статьями Сергея Василий Маркович сочетал с не менее бурным восхищением женой и дочкой его. Занятый дочкой, уча ее плавать и играя с ней на песке, Василий Маркович время от времени многозначительно посматривал на жену Сергея, давая знать, что его восхищение ребенком есть отражение его восхищения ею. Когда же он начинал ухаживать за женой Сергея и эти ухаживания делались чересчур назойливыми, Сергей невольно делал останавливающий жест, и тогда Василий Маркович удивленно смотрел на него, словно говоря: как?! Разве ты не понимаешь, что мои ухаживания за твоей женой только дань восхищения твоими статьями?! При этом он нередко вдруг начинал цитировать какую-нибудь из статей или разбирать какое-нибудь место из нее, и что удивительно — цитировал всегда точно и разбирал толково.

И Сергей размягчался и невольно прощал Василию Марковичу его грубоватые ухаживания за женой, тем более что жена вместе с Сергеем втихомолку посмеивалась над этими пустопорожними ухаживаниями профессора. Кстати, Василию Марковичу было лет пятьдесят, хотя выглядел он гораздо моложе, был спортивен и, как говорится, приятен во всех отношениях.

Так обстояли дела, когда ливень загнал их под тент ресторана и они сели пить кофе в обществе незнакомца в великолепной розовой рубашке. Василий Маркович быстро разговорился с незнакомцем, и оказалось, что он, как и они, отдыхает на Оранжевом мысе и живет в той же десятиэтажной гостинице.

Подошел официант, и Сергей заказал ему три кофе по-турецки и бутылку лимонада для девочки. После этого незнакомец подозвал официанта и по-грузински заказал ему бутылку вина и по порции цыплят табака на всех. Незнакомец говорил вполголоса, так что Сергей не был уверен, что правильно понял его. И только когда официант притащил гору зелени, цыплят табака, бутылку хванчкары и даже плиточку шоколада для девочки, Сергей окончательно уверился, что они попали в объятия грузинского гостеприимства.

В довершение этого легкого пиршества Зураб, так звали этого человека, посадил их в собственную «Волгу» и подвез к гостинице, где они жили. Так началось их знакомство.

На следующий день они встретились на пляже, и их новый знакомый был очень мил и рассказывал всякие смешные истории. Одна из этих смешных историй заключалась в том, что он, работая администратором Эндурской филармонии, поехал в качестве руководителя одного из хореографических коллективов на международный фестиваль. Он поехал туда вместо истинного руководителя, который заболел. В результате самодеятельный коллектив, который он возглавил, взял первое место, а его, как руководителя, наградили золотой медалью.

И хотя Сергей почувствовал некоторую аморальность всей этой истории, но Зураб с таким юмором рассказывал о своей роли руководителя ансамбля, что ощущение аморальности не проникало в глубину души, оставалось чисто риторическим. Что с него возьмешь, дитя природы, подумал Сергей, услышав эту историю.

Разговаривая, Зураб чаще всего обращался к жене Сергея, но Сергей тогда не обратил на это внимания, как не обратил внимания на особую оживленность Лары, на необычный блеск в ее глазах. И только на следующее утро, когда неожиданно в дверях их номера появился Зураб с электрической бритвой в руке, что-то кольнуло Сергея.

Оказывается, в номере Зураба испортилась розетка, и он теперь просил побриться у них. Было что-то непристойное в этой просьбе. Почему он, миновав несколько этажей, пришел бриться в их номер и как он узнал, где именно они живут? Но Зураб стоял, держа свою бритву в руках, так кротко склонив голову, рубашка на нем на этот раз была такая небесно-голубая, что Сергей успокоился. Когда Зураб начал бриться, жена Сергея подала ему зеркальце, хотя тот его и не просил. И тут опять что-то кольнуло Сергея, но он сказал себе, что в этом ничего особенного нет, хотя ему, когда он брился, она никогда не подсовывала зеркала.

Зураб побрился, поблагодарил и ушел из номера, а они собрались и пошли завтракать. Позавтракав раньше дочери и мужа, жена Сергея занялась своим туалетом, припудривая лицо и подкрашивая глаза. Раньше она никогда этим не занималась в столовой, и Сергей догадался, что она сейчас этим занялась, потому что Зураб должен был подойти к их {200} столику. Так они договорились еще в номере. И сейчас Сергея раздражало, что жена его занята своим лицом, а на дочку, которая ничего не ест, не обращает никакого внимания.

Подошел Зураб в своей небесно-голубой рубашке, следом за ним подошел Василий Маркович. Он взял за руку девочку, и они все вместе вышли из столовой.

Сергей отправился в свой номер, а все остальные пошли на пляж. Обычно он ежедневно работал до обеда и, разумеется, не собирался менять свой распорядок, хотя было неприятно, что все они ушли на пляж, а он должен возвращаться в свой номер.

Он чувствовал, что раздражение на жену не проходит. Он вспомнил, как она прихорашивалась после завтрака, вспомнил, что она обычно кончала завтракать позже их, а сегодня кончила раньше, и все потому, что хотела выиграть время для своего туалета, чтобы лучшим образом предстать перед этим красавчиком.

Раздражение на жену не проходило и когда он сел работать. Он думал, это помешает работе, но работа пошла хорошо. Он писал комментарий к избранным произведениям Плутарха, и, так как в запасе у него было несколько давно продуманных мыслей, ему хорошо писалось. Он писал до обеда, иногда прерываясь именно в тех местах, где мысль его работала особенно плодотворно и давала богатые варианты, и это было удовольствие останавливаться, чтобы выбрать наиболее подходящее русло для живо движущейся мысли.

Когда жена с девочкой перед обедом вернулись в номер, он очень удивился, что уже прошло столько времени. Нехотя, но и с удовольствием он прервал работу, потому что прерывать работу, когда хочется работать, это отодвинуть удовольствие на будущий рабочий день.

Взглянув на жену, на лице которой были следы свежего загара, он вспомнил свое утреннее раздражение, но от него не осталось ничего. Он даже удивился, что его могли раздражать такие пустяки.

Жена сняла халат и, показывая ему спину, спросила:

— Хорошо я загорела?

— Прекрасно, — ответил он и, подойдя к дочке, поцеловал ее и взял на руки.

— Папа, а мы с дядей Васей доплыли до флажка, — похвасталась дочка.

— Молодец, — сказал Сергей и, подбросив, поймал девочку. {101}

— Па, еще! — кричала девочка каждый раз, когда Сергей ее подбрасывал, и было приятно видеть ее испуганное и одновременно радостное лицо, взвеянное платьице, ловить в ладони ее горячее от солнца тело, плавно притормаживать, ловя его, и снова подбрасывать над собой.

Они пошли обедать, и у Сергея было легкое, хорошее настроение, чувство исполненного долга и ощущение предстоящих часов долгого сладостного безделья.

Пообедав, они вернулись в номер и легли отдыхать, зашторив стеклянную дверь, выходящую на балкон в сторону моря. Балконная дверь была открыта, и изредка между шторами в комнату проникали струи прохладного бриза.

В полутьме красиво золотилось загорелое тело жены. Сергей посмотрел на диван, где ничком лежала дочка, выбросив одну руку вперед, словно замерший в движении пловец. Сергей понял, что она спит, и, протянув руку, положил ее жене на плечо. Жена поднесла палец к губам, показывая, что дочка может их услышать. Но Сергей протянутой рукой стал гладить ее прохладное плечо, шею, грудь. Потом она тоже протянула руку и стала ласкать его, и было приятно чувствовать на себе ее прохладную руку, и сладость прикосновения все обострялась и обострялась, и она время от времени, поворачивая голову, смотрела в сторону спящей дочки и наконец, привстав, дотянулась до простыни, висевшей на спинке кровати, еще раз взглянула в сторону спящей девочки, взмахнула простыней, и, когда простыня плавно осела, он уже бесшумно прижался к ее горячему, туго стянутому от морской соли телу.

Потом они лежали, откинув простыню, и она ушла в ванную, а он под прохладный звук журчащей воды уснул.

— Вставайте, лежебоки, пора на пляж! — сказала жена и тряхнула его за плечо. Сергей проснулся, но ему было лень двигаться. — Хватит спать, -повторила она и, подойдя к дочке, стала ее теребить.

— А почему папа не встает, — захныкала девочка, — пускай сперва папа встанет.

— Будете разнеживаться — уйду одна, — сказала жена и стала надевать голубой купальник.

— Вот и не уйдешь, — сказала девочка.

— Вот увидите, — ответила мать и вышла на балкон. Сергей видел сквозь штору, что она перевернула купальник, висевший на перилах балкона, и, сняв пляжное полотенце, висевшее там же, положила его в сумку.

В одном купальнике она подошла к трюмо и стала подкрашивать ресницы. Лучи солнца косо били в комнату сквозь полуоткрытую штору над балконной дверью. Было жарко, и Сергея снова разморила дрема.

— Ах, вы все еще лежите, — услышал он сквозь дремоту, — так я иду одна.

Сергей услышал, как хлопнула входная дверь, и с трудом открыл глаза. Он очень удивился, что она исполнила свою угрозу. Он посмотрел на диван, где лежала девочка Она лежала, опершись ручонкой о подбородок, и, хлопая сонными глазами, смотрела на отца. Она тоже была удивлена, что мать исполнила свою угрозу.

Через полчаса, когда Сергей с дочкой пришли на пляж, он увидел, что жена его сидит рядом с Зурабом и оживленно беседует. Увидев ее стройную фигуру в купальнике, доброжелательно приближенную к собеседнику, блестящие глаза, разведенные руки и чуть приподнятые плечи, все эти жесты, которыми она помогала себе, стараясь быть выразительной, Сергей задохнулся от возмущения. Так вот куда она спешила!

Заметив Сергея с дочкой и поняв, что он почувствовал ее необычное оживление, и поняв, что он догадался теперь, куда она так спешила, она рассмеялась и непроизвольным жестом, отчего этот жест был особенно возмутителен, показала рукой на место рядом с собой, чтобы Сергей располагался. Она этим жестом как бы говорила: с этой стороны он сидит, а с этой стороны ты будешь сидеть и все будет справедливо. Сергей был особенно взбешен этим жестом, как бы выражающим равенство прав и равенство возможностей обоих. Как будто у них могли быть равные права!

Тем не менее он ничем не показал свое возмущение и, раздевшись, лег чуть дальше от нее, чем сидел Зураб, показывая этим свое пренебрежение к ее жесту, выражающему равенство прав обоих.

Подошел Василий Маркович. Присев возле жены Сергея, причем он сел и ближе Сергея и ближе Зураба, и стряхнув со штрипки ее купальника неведомую соринку, он сообщил, что договорился с водителем глиссера и тот приедет катать их на морских лыжах. Десятиминутный круг по дуге залива — цена один рубль.

Потом они все, кроме Зураба, вошли в воду, и Сергей вместе с дочкой доплыл до флажка, несколько раз показывая ей по дороге, как нужно отдыхать в воде. Девочка ложилась на спину и некоторое время хорошо лежала на воде, но потом, когда первая же волна захлестнула ей лицо, она не выдержала и перевернулась. Сергей учил ее, не обращая внимания на захлестывающую волну, продолжать лежать и с силой выдыхать, когда вода лезет в рот, чтобы не наглотаться ее.

Когда они приплыли к берегу, Сергей увидел следующую картину. Жена его пыталась сесть на автомобильную камеру, которую одолжил ей кто-то из купающихся. Но сесть на камеру она никак не могла — камера переворачивалась. Василий Маркович усиленно помогал ей, но ей никак не удавалось сесть. Ей не удавалось сесть так, чтобы тяжесть ее равномерно распределилась на всю камеру. Каждый раз камера переворачивалась, она с хохотом погружалась в воду, и все начиналось сначала.

В сущности, это была забавная картина, и жена его, мокрая, в купальной шапочке, с хохочущим, белозубым ртом, выглядела очень мило, но ему она сейчас казалась вульгарной, и казалось, она нарочно не может усесться на камере, чтобы киевский профессор хватал се за талию и подсаживал.

Сергей подплыл к ним и молча, не обнаруживая ничего смешного в их действиях, следил за ними. Она опять свалилась. Василий Маркович понял, что он чересчур смело помогает жене Сергея, и, посмотрев на Сергея преданными глазами, сказал:

— Как это здорово у тебя написано в статье о Нероне: «…тиран, правильно предполагая, что у него нет настоящих друзей, думает, что у него должны быть настоящие враги, каковых может и не быть». Как ты до этого додумался?

Сергей пожал плечами и, удивляясь, как всегда в таких случаях, заметил, что его раздражение на Василия Марковича прошло, хотя тот, казалось бы, совершенно неуместно вспомнил о его статье. Отчасти и на жену прошло раздражение.

— Давай я, — сказал он и, вытащив камеру из воды, надел ей на голову, продел ее тело сквозь камеру и, дав ей опереться на свою грудь, подсадил ее, заставив вытащить ноги и лодыжками упереться в камеру. Теперь она устойчиво держалась на ней, провалившись в камеру средней частью тела. Не надо превращаться в педанта, подумал он о себе критически.

Велев дочке не отплывать от берега, он поплыл в открытое море. Сергей довольно далеко заплыл, и, когда приплыл к берегу, жена с дочкой сидели на берегу, а Василий Маркович прохлаждался верхом на камере. Сейчас поза жены снова напомнила ему ту первоначальную, раздражавшую его позу, выражающую поглощенность разговором с собеседником. Несколько раз, пока он плыл к берегу, они смотрели в сторону моря, и Сергею показалось, что они соразмеряют свой разговор с расстоянием, на котором он находится от них.

Он вышел из воды, раздраженный на ее позу, на предполагаемый ее разговор с Зурабом, и, чтобы еще сильнее себя распалить, чтобы дать им вволю наинтимничаться, он взял полотенце, сухие плавки и ушел в будку для переодевания. И там, сняв плавки и растирая тело, он чувствовал, что возмущение его растет с каждым мгновением, и он, подозревая их в тайном разговоре, посмотрел в щелку и увидел обоих сидящих на берегу. И словно оттого, что он следил сейчас за ними тайно, усилилось впечатление тайны, в которую они преступно погрузились.

Вдруг Зураб огляделся, остановив на мгновенье свой взгляд на будочке, в которой находился Сергей, и что-то начал говорить ей. Сергей был уверен, что он сейчас ей говорит что-то предательское. И в то же время он заметил, что Зураб, даже озираясь, чтобы его никто не слышал, делал это с гордым, независимым выражением лица.

Но главное она. Сергей испытывал сейчас к ней жгучую ненависть за ее позорное, как он думал, вульгарное поведение. Да ее и не нужно совращать, думал он, она сама готова совратиться в любую минуту!

Когда он вернулся на пляж, близко к берегу подошел глиссер, и парень атлетического сложения, сидевший за рулем, вглядывался в сидящих и лежащих на берегу, ища кого-то. Василий Маркович, который уже вылез из воды, встал и помахал ему полотенцем.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16