Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Люди феникс

ModernLib.Net / Фантастический боевик / Ильин Владимир / Люди феникс - Чтение (стр. 16)
Автор: Ильин Владимир
Жанр: Фантастический боевик

 

 


Конечно, можно было тешить себя надеждой, что Дар — явление преходящее и когда-нибудь неведомая Сила оставит его в покое. Однако следовало мыслить трезво. И исходить из того, что теперь ему суждено воскрешать покойников до тех пор, пока он сам не испустит дух.

Но не зря говорят, что человек ко всему приспосабливается. Тем более если его снабдить голомакиятором. Вскоре Иван Дмитриевич свыкся с положением подпольного благотворителя и научился действовать так, чтобы избежать лишней огласки. Что касается несчастных случаев, происходивших в публичных местах, то там все было просто. Достаточно было вовремя смешаться с толпой зевак, чтобы, улучив момент, притронуться к мертвому телу. Экспериментальным путем Иван Дмитриевич установил, что воскрешение инициируется его прикосновением к любому участку кожи потерпевшего. Гораздо хуже, если мертвец находился в недоступном месте — в закрытом помещении, в окружении родственников, милиции, прочих людей, находящихся при исполнении… В этих случаях Ивану Дмитриевичу приходилось пускать в ход всю свою изобретательность, чтобы как-то оправдать свое появление. В конце концов ему надоело изворачиваться, и, воспользовавшись своим служебным положением, он обзавелся массой поддельных удостоверений различных государственных служб, начиная от агента похоронного бюро и кончая внештатным сотрудником службы спасения — в зависимости от конкретной ситуации… А чтобы не примелькаться, Иван Дмитриевич частенько прибегал к прибору, подаренному ему Вадимом.

С точки зрения конспирации самыми безопасными, хотя и вызывающими отвращение, были ситуации, когда требовалось воскрешать трупы, спрятанные убийцами. Как правило, преступники не отличались особой изобретательностью и чаще всего либо закапывали, либо топили в водоемах тела своих жертв. И тогда Ивану Дмитриевичу приходилось вооружаться лопатой, которую он стал постоянно возить в багажнике, и самому раскапывать свеженькое захоронение либо нырять за телом утопленника…

«Пантера» оказалась неподходящим транспортным средством для исполнения Миссии. Пришлось ее продать, а взамен приобрести невзрачную «сотку». Поскольку вызов мог застать его в любой момент и в любом месте, теперь каждый день приходилось ездить на работу на машине…

Однажды Ивана Дмитриевича осенило, и он завел специальную записную книжку, в которой стал вести счет возвращенных им к жизни. Как снайпер, делающий зарубки на прикладе своей винтовки после каждого уничтоженного врага… Идея, конечно, была глупой — едва ли ему пришлось бы отчитываться перед кем-то. Он делал это из педантичности, выработанной многолетней практикой работы в судебной системе…

Из каждого воскрешения он пытался почерпнуть полезную информацию для себя. Довольно скоро ему удалось сделать вывод, что, к счастью, Дар его отнюдь не безграничен. Собственно, он подозревал это с самого первого дня. Так, Сила посылала его оживлять не каждого умершего, а только тех, кто погиб в результате , несчастного случая или катастрофы, был убит или покончил жизнь самоубийством. Словно тот, кто наделил его чудесной способностью, четко делил людей на полностью выработавших свой жизненный ресурс и на тех, кто раньше установленного срока вознамерился попасть в ад или в рай… Наверное, именно поэтому Ивана Дмитриевича ни разу не «вызывали» к умершим от старости.

Кроме того, Иван Дмитриевич убедился в том, что его способности ограничены расстоянием. Выражаясь военным языком, его «радиус действия» составлял не более десяти километров. Поэтому он вновь принялся подумывать о том, что, в крайнем случае, когда станет совсем невмоготу, надо уехать куда-нибудь в глушь, к черту на кулички, где плотность населения составляет не более пяти человек на сто квадратных километров. Но, с одной стороны, он не хотел расставаться с благами цивилизации, а с другой — не было гарантии, что если он окажется в пустынной местности, то «дальность» его Дара не увеличится — разве можно быть абсолютно уверенным в чем-то, когда имеешь дело с потусторонними силами?!

Самое скверное, что отныне ему снился один и тот же сон, который не придавал сил, а, наоборот, истощал и без того находившуюся на грани срыва нервную систему. Это даже трудно было назвать сном. Скорее, это было похоже на попытку минирования его подсознания.

В этом сне он двигался по темному мрачному туннелю в потоке людей. Туннель напоминал подземный переход, но он был прямым и бесконечным. Как в часы «пик» в метро, люди шли молча, плотной колышущейся массой, толкаясь, как бараны, и переваливаясь с боку на бок, как пингвины, и Иван Дмитриевич не испытывал к ним ничего, кроме злобы и отвращения. Людской поток неумолимо нес его куда-то, и Иван Дмитриевич знал, что в конце концов туннель приведет к пропасти и что он должен вовремя остановить людей. Он пытался кричать, но крик застревал у него в горле. Спутники его не обращали внимания на его смятение и отчаянные попытки докричаться до них — они ничего не слышали. И тогда Иван Дмитриевич догадывался, что все идущие не просто глухи, а мертвы и что он, единственный живой среди мертвецов, может спастись от гибели, лишь воскресив их — всех до единого… Он хватал за руку тех, до кого мог дотянуться, но они почему-то не оживали, а толпа двигалась все быстрее, и пропасть становилась все ближе и ближе — а потом он просыпался и слушал, как захлебывается истошным стуком сердце в груди…

* * *

Тот день с самого утра выдался крайне неудачным. Когда Иван Дмитриевич уже выгнал «сотку» из гаража и запирал его, собираясь ехать на работу, кто-то тронул его сзади за плечо, и, обернувшись, он застыл в замешательстве.

Перед ним стояла та самая женщина, с которой началась череда воскрешений. Мамаша того парня из соседнего дома — как же его звали? Олег? Или Константин?..

Женщина выглядела сейчас не так, как в ту ночь, когда бездыханно лежала на кровати, накрытая одеялом до подбородка. У нее даже губы были подкрашены.

— Это вы?! — только и смогла вымолвить она, впившись взглядом в Ивана Дмитриевича, которого мгновенно прошиб приступ холодного пота.

«Что мне делать с этой дурой?.. Молча развернуться, сесть в машину и побыстрее унести ноги? Или притвориться, что она обозналась? И что ей, в конце концов, может понадобиться от меня? Неужто она собирается шантажировать меня?.. Будь проклят этот мерзкий город, он становится слишком тесен!..»

— Ну, что вам надо? — нелюбезным тоном осведомился он.

— Благодетель! Голубчик! Спасибо вам огромное! Если б вы знали, как я вам благодарна! — вдруг заголосила женщина и, рухнув на колени перед потрясенным Иваном Дмитриевичем, стала судорожно ловить своими яркими губами его руку.

— Да вы что? Как вы смеете, гражданка? Немедленно прекратите! — растерялся он, судорожно оглядываясь по сторонам.

Редкие прохожие замедляли шаг, недоуменно наблюдая за необычной сценой.

«Не хватало еще, чтобы все окрестное бабье сбежалось поглазеть на бесплатное представление!» — мелькнуло в голове у взбешенного Ивана Дмитриевича. Он резко отдернул руку — так, что женщина чуть не упала, и, воскликнув: «Черт знает что вы себе позволяете!» — направился к машине.

Но когда он уже уселся за руль, женщина успела вцепиться в открытую дверцу и жарко, бессвязно заговорила, понизив голос:

— Да вы не бойтесь, тут же ничего такого нет!.. Вы же спасли меня, понимаете? Да-да, спасли!.. У меня ведь рак был в последней стадии, и никто из врачей уже не верил, что я выживу… И тут вы… А теперь я просто не знаю, как мне вас отблагодарить!

Ну и идиотка! Вот и делай после этого добро людям! Иван Дмитриевич так осерчал, что не сумел сдержаться.

— Рак, говорите? — ехидно пропел он. — В последней стадии? Черта лысого!.. Если б у вас был рак, то я бы к вам не явился, понятно вам?

— Что? Как это? Почему? — побледнев, лепетала женщина. — Мне же врачи… Иван Дмитриевич страдальчески вздохнул.

— Это они вам сказали?

— Кто?

— Дед в пальто! — заорал Иван Дмитриевич. — Я вас спрашиваю: о том, что вы больны раком, вам сами врачи говорили?

Женщина побелела еще больше — только губы выделялись багровым пятном на лице.

— Н-нет, — выдавила она. — Сынок мой… Костя… они могли… только ему… Понимаете?

— Понимаю, — с сарказмом подтвердил Иван Дмитриевич. — Вы вот что… Придете домой — поинтересуйтесь у своего Кости, чем он вас травил, чтобы спровадить на тот свет!

— Да как вы смеете… — прошептала женщина упавшим голосом. — Вы… вы…

Не слушая ее больше, Иван Дмитриевич с остервенением захлопнул дверцу и выжал педаль газа до упора. Перед тем как свернуть со двора на улицу, он бросил взгляд в зеркальце заднего вида.

Женщина, спотыкаясь, плелась по двору, и ее понуро опущенные плечи вздрагивали не в такт шагам.

«Сама виновата, — пробурчал Иван Дмитриевич себе под нос. — Если бы не полезла ко мне со своим дурацким нытьем, я бы не стал открывать тебе глаза на твоего сыночка, и жили бы вы с ним душа в душу, а там кто знает — может, когда-нибудь у него снова появилось бы желание укокошить тебя, чтобы стать единоличным хозяином квартиры. А может, ты сама довела его до греха — занудная баба!..»

Однако, сколько он ни убеждал себя в том, что поступил абсолютно правильно, настроение у него было бесповоротно испорчено.

И с каждым часом этого гадкого дня портилось все больше и больше…

* * *

Перед обеденным перерывом его вызвал к себе председатель суда.

Направляясь к нему, Иван Дмитриевич испытывал нехорошее предчувствие. И оно не замедлило оправдаться.

У председателя было меткое прозвище — Ку-Клукс-Клан. Происходило оно от его инициалов, трех «К»: Константин Константинович Константиновский. Самодур он был еще тот, не хуже салтыковско-щедринского Угрюм-Бурчеева. От него в любой момент следовало ожидать какой-нибудь пакости.

Отметив появление Ивана Дмитриевича на пороге кабинета небрежным кивком, Ку-Клукс-Клан откинулся на спинку роскошного кожаного кресла и принялся барабанить пальцами по крышке стола.

Вид у него при этом был такой, словно он мысленно прикидывает: раздавить подчиненного, как букашку, сразу или сначала оторвать ему все конечности одну за другой?

Потом он неожиданно смилостивился и предложил Ивану Дмитриевичу присесть.

Еще одна порция псевдобарабанной дроби по столу.

— Ну, как вы себя чувствуете, Иван Дмитриевич? — внезапно осведомился ККК.

Недобрые предчувствия Ивана Дмитриевича усилились. Когда начальник интересуется самочувствием подчиненного — это не к добру: есть такая примета у служащих пенсионного возраста.

— Спасибо, хорошо, — кратко доложил он.

— М-да? — усомнился Ку-Клукс-Клан. — По вам этого не скажешь… Вид-то больной у вас, дорогой Иван Дмитриевич! Мешки под глазами… желтая кожа… ходите как-то осторожно, словно боитесь ногу сломать…

Иван Дмитриевич пустился в натужные отшучивания, вспомнив старый анекдот насчет мешков под глазами, но председатель не собирался терять на него слишком много времени.

— Мне кажется, вы все-таки устали, — сказал он. — Это и понятно… тянуть такой воз, который мы на вас взвалили, не под силу даже молодым сотрудникам, а в вашем возрасте, извините, вообще чревато… всякими осложнениями… Неудивительно, что вы то и дело отлучаетесь с рабочего места… и я даже понимаю, почему вы при этом не отпрашиваетесь ни у меня, ни у руководителя секретариата… Давайте смотреть правде в глаза, Иван Дмитриевич: ведь в последнее время вы посещаете различные медицинские учреждения, так? Причем тайно — потому что не хотите, чтобы это сказалось… м-м… на вашей дальнейшей карьере…

Иван Дмитриевич открыл было рот, чтобы решительно возразить против подобной ереси, но ККК не дал ему издать ни звука.

— Вот что, дорогой Иван Дмитриевич, — сказал он, хлопая по столу ладонью так, будто убивая невидимое насекомое. — Давайте вместе решим один вопрос. Дело, конечно, щекотливое, но как руководитель столь ответственного учреждения, как наш горсуд, я не могу позволить, чтобы мои подчиненные погибали от инфарктов прямо на рабочем месте…

«Значит, будет выпроваживать на пенсию», — мелькнуло в голове Ивана Дмитриевича.

— Я, разумеется, мог бы предложить вам взять отпуск за свой счет, чтобы отдохнуть… поправить пошатнувшееся здоровье и так далее, — продолжал председатель. — Но поймите меня правильно, Иван Дмитриевич: мне нужно, чтобы тот участок работы, который вам поручен, не оголялся… Отпуск — отпуском, а работа — работой, не так ли? А, сами понимаете, выполнять ваши функции во время вашего отсутствия никто не возьмется, а если и возьмется, то толку от этого не будет… Вам сколько осталось до пенсии?

— Восемь месяцев, — пролепетал непослушными губами Иван Дмитриевич.

— М-да… — вздохнул ККК, вновь принимаясь барабанить пальцами по столу. — Я, конечно, вас ни к чему не принуждаю, но… В общем, вам надо решать самому, Иван Дмитриевич: либо вы продолжаете работать с прежней эффективностью, либо…

«Вот возьму больничный, — подумал Иван Дмитриевич, — и пусть этот индюк кусает себе локти. Потому что с больничным меня ни одна сволочь не выпрет на пенсию… Только разве это поможет? Ну, сколько ты просидишь на больничном, даже если поднатужишься и вымучишь какие-нибудь недуги? Месяц? Два?.. А потом?»…

Однако вслух он стал говорить совсем о другом. О том, что здоровье у него в порядке, просто образовались сложные семейные обстоятельства, поэтому вот и приходится крутиться, как белка в колесе (Ку-Клукс-Клан слушал его с явным недоверием: всему суду было известно, что Иван Дмитриевич давно живет бобылем), но это — временное явление, и начиная с этого самого дня он клянется, что больше не допустит…

Зов настиг его в разгар этой тирады. Он был таким повелительным, что Иван Дмитриевич осекся на полуслове и заерзал в кресле, не в силах высидеть еще хотя бы минуту и с ужасом понимая, что своим внезапным уходом он подписывает себе суровый приговор.

Наверное, он даже переменился в лице, потому что ККК нахмурился:

— Что с вами, Иван Дмитриевич? Вам плохо?

— Нет-нет, — выдавил Иван Дмитриевич, дрожа всем телом. — Я просто… того… в туалет… извините… наверное, что-то съел…

Подобно камню, выпущенному из пращи, он метнулся вон из кабинета.

Высоко подняв белесые брови и утратив дар речи, Ку-Клукс-Клан смотрел ему вслед.

* * *

Возвращаясь в суд, Иван Дмитриевич чувствовал, что нервы его на пределе. Чтобы отвлечься, он включил бортовой телеэкран, встроенный в лобовое стекло, и принялся нажимать кнопки переключения каналов в поисках чего-нибудь развлекательного.

Однако наткнулся на хронику происшествий за минувшие выходные, которую передавало местное телевидение. Одно из сообщений было посвящено субботнему пожару на автозаправочной станции, где пришлось действовать Ивану Дмитриевичу. Видимо, съемочная группа прибыла на место происшествия уже после того, как он выполнил свою миссию (и слава богу!), потому что камера добросовестно запечатлела лишь последствия катастрофы: обгоревшее здание диспетчерской, остовы заправочных автоматов и машин, оказавшихся в зоне взрыва. Молодой человек с микрофоном, маячивший на эффектном фоне дымящихся развалин АЗС, бойко говорил в камеру:

— …к счастью, никто из людей, оказавшихся в эпицентре пожара, не пострадал, хотя все они были доставлены в отделение Эмергенции… Как это ни покажется удивительным, но в результате медицинского обследования на них не было обнаружено ни единой царапины… В этой связи я хотел бы задать вопрос старшему группы спасателей, работавшей на месте трагедии, парамедику Олегу Чалых. — Тут корреспондент повернулся, и в кадре рядом с ним появился человек в спасательской спецодежде. — Скажите, Олег, чем можно объяснить столь удивительное везение тех, кто оказался в непосредственной близости от места взрыва? Ведь, насколько мне известно, при подобных катастрофах шансов выжить очень мало, не так ли?

Парамедик дернул испачканной копотью щекой.

— Да, вы правы, — подтвердил он, напряженно уставившись в камеру. — Все эти люди должны были… ну, если не погибнуть, то сильно обгореть. И самое странное во всей этой истории — то, что, когда мы их нашли и грузили на носилки, они и были обгоревшими… я бы даже сказал — мертвыми… А потом… — Он пожал плечами. — Вы правильно сказали: ни единой царапинки…

— И как вы это объясняете? — не отставал корреспондент.

Спасатель потер лоб, оставив на нем черные полосы.

— Ну, не знаю… — растерянно пробурчал он. — Разве что все они в рубашке родились…

Молодой человек с микрофоном изрек что-то о непостижимости везения, об умелых действиях спасателей и пожарных, и режиссер запустил другой сюжет.

Иван Дмитриевич скрипнул зубами.

Этого и следовало ожидать.

Не может не привлечь всеобщего внимания чудесное избавление от смерти сразу нескольких человек. Наверняка эти писаки — а может быть, и кто-нибудь из специалистов — уже начали копать эту тему. И пусть в сюжете о пожаре не была высказана гипотеза о том, что погибшие воскресли не сами собой, а с посторонней помощью, — теперь недалек тот час, когда кому-нибудь придет в голову эта мысль.

А это значит, что, возможно, очень скоро его вычислят, засекут и схватят за руку. И никакие голомакияторы тогда не помогут.

Значит, выход может быть только один. Все бросить и поскорее сматываться отсюда. Придется пожертвовать и работой, и пенсией — пусть все летит псу под хвост, раз уж так получилось!.. Главное — бежать как можно скорее, подальше от людей!..

Вернувшись на свое рабочее место, Иван Дмитриевич закрылся в кабинете, перед которым уже скопилась негодующая кучка посетителей, и в один присест настрочил заявление на имя председателя об увольнении по собственному желанию.

Он настолько был выбит из колеи лавиной неприятных сюрпризов, что лишь по дороге домой осознал одну очень важную вещь. И это открытие так поразило Ивана Дмитриевича, что он приказал автопилоту немедленно остановить машину.

В той хронике происшествий, отрывок из которой он недавно видел, были и другие сообщения. И без жертв там не обошлось. Ну-ка, ну-ка, припомним еще раз… Крупная автомобильная катастрофа на набережной. Два человека погибли, трое в тяжелом состоянии доставлены в больницу… Несовершеннолетняя школьница, возвращавшаяся поздно вечером домой с дня рождения подруги, изнасилована и зверски убита в городском парке. Рабочий-верхолаз из бригады, ремонтировавшей крышу многоэтажного административного здания, сорвался и разбился насмерть. И еще несколько утонувших, сгоревших, отравившихся…

«Но ведь меня за это время вызывали лишь два раза, если не считать того пожара! А значит, моя функция изначально заключается в том, чтобы воскрешать не всех мертвецов подряд, а лишь особо избранных личностей. И дело вовсе не в том, что мой Дар ограничен определенным расстоянием. Большинство из тех людей, которых я должен был воскресить, но не был затребован для этого, погибли в радиусе моего действия. Некоторые — чуть ли не у меня под носом…

Следовательно, есть какой-то критерий отбора. Некто или нечто делит всех погибающих неестественной смертью на достойных продолжать существование на этом свете и на недостойных этой участи. А когда выбор сделан, он, или оно, задействует меня…

Интересно: в чем же заключается этот критерий? И существует ли он вообще? А самое главное — кто стоит за всем этим и дергает меня за невидимую ниточку, как марионетку, заставляя воскрешать только нужных мертвецов? Ведь не может же природа, если мой Дар имеет естественное, если так выразиться, происхождение, слепо, наугад тыкать пальцем: мол, оживи вот этого и вон того, а этих — не надо, перебьются?!»

Тут Иван Дмитриевич покосился в окно, и то, что он увидел, заставило его оцепенеть и невольно затаить дыхание. Словно он наступил на мину и теперь боится сделать хоть малейшее движение…

Машина стояла как раз напротив городского морга.

Однако никакого Зова он не ощущал.

«Вот и еще одно подтверждение того, что я прав в своих выводах, — подумал он, не сводя глаз с серого здания с тщательно затемненными изнутри стеклами. — Этот дом битком набит мертвецами разного возраста, пола и социального положения. Как убитыми, так и умершими своей смертью. Некоторые хранятся в холодильных камерах больше недели и промерзли не хуже мамонтов. Других привезли только сегодня, и они лежат штабелями в приемном отделении, терпеливо дожидаясь своей очереди на вскрытие…

Но все эти люди — вернее, бывшие люди — не нужны Силе, которая контролирует меня. И поэтому она . не подает мне команду «фас»…

Наверное, она, Сила эта, считает, что те, кто сейчас находится там, за темными стеклами, — не более чем шлак. Мусор, человеческий мусор… Отходы производства, так сказать. Только вот — производства чего? Новой породы людей, которые будут лучше нас, потому что станут более совершенными? Добрыми, великодушными, приятными во всех отношениях? И — бессмертными… Потому что их будет обслуживать такой же вот гаврик, как я, и если их угораздит погибнуть, не выполнив свою великую миссию до конца, он обязательно примчится к ним и вытащит с того света…

А все остальные будут подыхать, как дохли на протяжении многих веков. От болезней, от рук убийц, по собственной глупости. Потому что они — это навоз, плодородный гумус, на котором должны взрасти благоуханные цветочки человечества…»

Наконец Иван Дмитриевич опомнился. «Кончай разводить философию, — сказал он сам себе. — А то еще немного — и уверуешь в бога, уйдешь в какой-нибудь монастырь и объявишь себя святым. Кстати, в этом случае тебе наверняка будет гарантирована защита от любых поползновений со стороны государства и мафии… Церковные деятели быстро сообразят, что к чему, и ты будешь жить у них как у Христа за пазухой. Пусть тоже в клетке, но с намного большей свободой. А самое главное — ты почувствуешь себя наместником бога на Земле. „Иван-Чудотворец“… А что? Звучит! Разве не приятно хоть так возвыситься над толпой, которая будет пресмыкаться и ползать перед тобой на коленях?

Нет. Противно.

Ну а тогда брось все эти дурацкие умственные упражнения и беги куда глаза глядят.

В конце концов, какое тебе дело до того, что Сила делит людей на достойных и недостойных, на хороших и мерзавцев? Разве не ты сам до сих пор делал то же самое — только мысленно, а не на деле?..

Даже если ты и захотел бы что-нибудь изменить (но ты же не хочешь, верно?) — у тебя все равно ничего бы не вышло. Потому что бороться с Силой нельзя, невозможно, и ты сам в этом убедился… От нее можно только попробовать убежать. Попытка — не пытка».

— Поехали, — сказал Иван Дмитриевич. И в ответ на стандартное уточнение автопилота пояснил:

— Домой.

Глава 9

И кто только придумал ставить рядом с входом в подъезд скамейки? А самое главное — для кого? Как будто не ясно было, что днем их будут оккупировать любознательные бабки, а с наступлением темноты — прыщавые юнцы обоих полов, которые будут орать во всю глотку, включать на всю громкость свою варварскую музыку и распивать алкогольные напитки! Если кому-то хочется посидеть на свежем воздухе — так для этого имеются парки и скверы. Нет же, по какой-то безумной традиции городские власти упрямо насаждают эти очаги нарушения общественного порядка у жилых домов!..

Было еще светло, и на скамейке восседал целый ряд старушенций. Старух этих Иван Дмитриевич не любил — они его, впрочем, тоже. Он не сомневался, что за его спиной они шушукаются на тему загадочной смерти его жены… И когда только они забудут про это? Без малого десять лет уже прошло, а они все еще осуждающе смотрят ему вслед. Хоть было бы за что, а то…

При виде бабок настроение Ивана Дмитриевича испортилось еще больше, но, уже собравшись покидать салон машины, он вспомнил о голомакияторе.

«Отлично! Обманем-ка мы этих рентгенологов в юбках!» — озарило Ивана Дмитриевича.

Он торопливо надел «шлем», повесил на грудь коробочку системного блока и скомандовал: «Номер девяносто три!»…

Системный блок еле слышно пикнул, включаясь, глаза на миг ослепила беззвучная вспышка, и в зеркальце заднего вида Иван Дмитриевич увидел, что лицо его стало похоже на этакого Клинта Иствуда в молодости.

А может, это и был Иствуд, если при программировании прибора Вадим пользовался портретами разных знаменитостей. Хорошо хоть, что он не оставил их облики неизменными и внес кое-какие коррективы — иначе появление голливудских звезд в Инске произвело бы настоящий фурор!..

Как всегда при пользовании прибором, Иван Дмитриевич прислушался к своим ощущениям, но ничего особого не обнаружил. Пленка-экран была очень тонкой и, видимо, пропускала воздух, потому что лицо под ней не потело, как бывает в противогазах и прочих шлемных устройствах.

Мимо скамейки он прошествовал, стараясь держаться прямо и независимо. Краем глаза ему удалось заметить, что рты у старушек синхронно открылись. В спину ему донесся шепот:

— Ой, а кто ж это такой будет, бабоньки? Новый жилец, что ли?

«Давайте, давайте, напрягайте свои засохшие мозги, кандидатки на кремацию! — усмехнулся мысленно Иван Дмитриевич. — Теперь вам несколько дней будет что обсуждать»…

Он настолько вошел в образ Иствуда, что не воспользовался лифтом, а стал подниматься на второй этаж пешком.

Как вскоре выяснилось, это его и спасло. На лестничной площадке второго этажа, небрежно привалившись плечом к стене, дымил сигаретой очень серьезный молодой человек со спортивной фигурой, явно никуда не торопясь. Судя по обилию окурков на полу, торчал он здесь уже давно.

Услышав шаги Ивана Дмитриевича, молодой человек заметно напрягся и отвалился от стены. Но, видимо, ждал он кого-то другого, потому что мгновенно расслабился, едва Иван Дмитриевич появился в его поле зрения.

— Слышь, друг, — сказал он, словно выплевывая одно слово за другим. — Ты случайно не знаешь старикана, который живет в квартире?.. — И назвал номер квартиры Ивана Дмитриевича.

Иван Дмитриевич крепче ухватился за перила, потому что ноги его сами собой подкосились.

— А что такое? — поинтересовался он в ответ.

— Да вот, понимаешь, прибыл я к нему в гости, а его все нет и нет, — доверительно посетовал молодой человек, ловким щелчком отшвыривая в угол недокуренную сигарету. — И куда только он мог запропаститься?

— А-а, — протянул Иван Дмитриевич, входя во вкус. — Да он, наверное, уехал…

— Как это — уехал? — непонимающе воззрился на него парень. — Ты че гонишь, дружбан? Куда он мог податься?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Иван Дмитриевич, чувствуя, как предательский холодок ползет между лопаток. — Просто сегодня утром я его встретил на лестнице… с вещами… большой такой сумкой… «Что, — говорю, — далеко собрались, Иван Дмитриевич?»… А он…

— Ну-ну? — подбодрил его парень. — А он че?..

— Да ниче, — злорадно ответствовал Иван Дмитриевич. — Покачал головой да и пошел себе дальше… Он же вообще какой-то нелюдим… слова лишнего не вымолвит…

Парень с внезапным подозрением оглядел его с головы до ног.

— Слушай, — сказал он, — а ты сам-то в какой квартире живешь?

— В сто сорок пятой, на десятом этаже, — соврал Иван Дмитриевич.

— А че ж пешком по лестнице ковыляешь?

— Тренируюсь, — старательно ухмыльнулся Иван Дмитриевич.

— Типа спортсмен, что ли? — буркнул сквозь зубы парень, но мешать Ивану Дмитриевичу не стал, когда тот продолжил свой подъем, стараясь шагать подобающе тому возрасту, на который он теперь выглядел. Сердце трепыхалось в груди так, будто готово было выскочить через рот.

Поднявшись на один лестничный пролет, он не удержался от соблазна.

— Прости за любопытство, друг, — крикнул он парню, который не спеша раскуривал очередную сигарету. — А ты кто ему будешь? Родственник, что ли?

— Ага, — с готовностью откликнулся парень. — Дальний…

На десятом этаже Иван Дмитриевич вызвал лифт.

Войдя в кабину, превратился в лысого толстяка с тройным подбородком и белесыми ресницами. Потом спохватился: одежда — она могла его выдать!.. А пояс, проецирующий различные одеяния, остался в машине. После недолгих размышлений Иван Дмитриевич снял пиджак и галстук, оставшись в одной рубашке. Расстегнул воротничок так, чтобы была видна грудь, покрытая редкими волосами, и закатал рукава.

Предосторожности оказались не лишними: «дальний родственник» покуривал уже внизу, привалившись боком к почтовым ящикам. Наверное, все-таки что-то заподозрил, гад…

Чувствуя на себе цепкий взгляд курильщика, Иван Дмитриевич молча прошел мимо него.

«Живой рентген» на скамейке у подъезда при его появлении умолк, как по команде, и впился в Ивана Дмитриевича несколькими парами прищуренных глаз. Столь колоритного представителя мужского пола, каким стал Иван Дмитриевич, бабки не могли пропустить просто так.

— Здра-ассте, молодой человек, — пропела Ефимовна из соседнего подъезда, которая в старушечьей компании исполняла функции дознавателя. — А вы не подскажете, сколько сейчас времени? А то сидим здесь, сидим, а часов-то у нас и нет…

Ивану Дмитриевичу и впрямь почудилось, что его просвечивают рентгеновские лучи.

— Без пяти восемь, — не останавливаясь, бросил он, с тайным злорадством набавив час к истинным показаниям наручного хронометра.

— Спасибо, — растерянно сказали ему в спину. И тут же добавили: — Что-то голос этого лысого мне больно знаком, бабоньки… Где-то я его уже слыхала…

— Известно где, — перебил ее хрипловатый шепоток. — Это же новый ухажер Катьки Фроловой с восьмого этажа… Наверное, полаялись, коль он так рано лыжи навострил… Обычно-то он только под утро от нее уходит…

* * *

Теперь и тем более надо было бежать во весь опор — так, чтобы только пятки сверкали. Сматываться подальше и побыстрее. И не важно, кто заинтересовался им и зачем он кому-то понадобился. Главное — на него все-таки вышли. И не могло быть никаких сомнений — с какой целью…

Впрочем, варианты все-таки оставались. Если речь шла о государственных службах (хотя, честно говоря, не похож был тот коротко стриженный на сотрудника ОБЕЗа), то, отловив его, сначала с ним бы побеседовали. Долго и старательно. И даже приторно-вежливо. С использованием высоких материй, с частыми напоминаниями о его долге человека и гражданина. Потом, когда они поняли бы, что он не из тех, кого можно переубедить парой красивых фраз, в ход пошли бы другие аргументы.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26