666. Рождение зверя

Кирилл со своей ксивой протиснулся к входу – у изгороди толпились посетители, не имевшие постоянных пропусков. Среди них было немало сумасшедших, приехавших в столицу искать правду. Убогая околодумская публика всегда вызывала у Потемкина умиление. Эти люди на самом деле думали, что перед ними Власть, что стоит только проникнуть через кордоны внутрь, схватить в буфете за пуговицу какого-нибудь депутата (который их, разумеется, внимательно выслушает), как все проблемы будут тотчас решены. Рассосутся опухоли, заработает вечный двигатель, наступит мир во всем мире… Впрочем, многие из тех, кто стремился не просто пройти в здание на Охотном ряду, а стать депутатом, – людей, как правило, образованных и весьма состоятельных, – мало чем отличались от этих несчастных. Они ведь тоже думали, что заветный мандат и значок на лацкане пиджака – это некие сакральные атрибуты, дающие право повелевать человеческими судьбами. Лишь потратив немыслимое количество денег и очутившись в «кругу избранных», они вдруг с ужасом понимали, что попали в обычный гадюшник с нравами и распорядком жизни какого-нибудь совкового научно-исследовательского института. Что здесь тоже есть своя цветовая дифференциация штанов – свой партком (точнее, парткомы), свои завотделами и заместители директора – председатели парламентских комитетов и вице-спикеры.

После воцарения вертикали власти этот НИИ и кормушкой-то можно было назвать с большой натяжкой. Нет, конечно, в веселые девяностые, когда исполнительная власть была слабой, а в Думе правили бал коммунисты с ЛДПР, да и партий власти было несколько, ситуация слегка отличалась. Тогда это был действительно законодательный ОРГАН ВЛАСТИ, где что-то реально решалось. Здесь прохода не было от отраслевых «толкачей», а олигархи заводили в стенах парламента свои неформальные представительства. Деньги носили чемоданами, а откаты платили деревеньками и «долянами». Виртуозней всех работал, конечно, Жириновский. Но связываться с ним было довольно рискованно. Еще тогда, когда Дума ютилась на Новом Арбате, у него на столе в кабинете стояли «вертушки» – аппараты правительственной связи АТС-1, АТС-2 и ПМ. Это были муляжи – ни к какой такой связи его кабинет подключен не был, и оборванные провода валялись прямо на полу под столом. Но лидер ЛДПР имел имидж грозного победителя выборов, и, когда к нему приводили какого-нибудь очередного лоха, пытавшегося решить проблему с какой-нибудь таможней, он поднимал трубку и говорил: «Соедините меня с председателем Государственного таможенного комитета товарищем Кругловым! Алло, Анатолий Сергеевич? Это Жириновский. Ко мне тут пришел господин Пупкин. У него возникла небольшая проблема с вашим ведомством. Не пропускают очень важный товар, имеющий стратегическое значение для России, – два состава с этиловым спиртом, знаете ли. Так вот, я вам поручаю немедленно разобраться и положительно решить вопрос. Все. Доложите завтра». Пупкин оставлял свой кейс с наличностью в кабинете и уходил, окрыленный. Больше его к Жирику никогда не пускали. Правда, клиенты попадались разной степени окрышеванности, поэтому несколько посредников, приводивших барыг «на развод», бесследно исчезли.

Однако с приходом Путина Дума потеряла всякое значение даже для лохов. Центр законотворчества переместился в Кремль и Белый дом, а парламент превратился в декорацию «суверенной демократии». Зал заседаний заполонили единороссы – крепкозадые пузатые мужички в серых пиджачках, с серыми лицами и провинциальные тетки той же сборки и года выпуска. Лоббисты ушли из Госдумы – какой смысл разговаривать с андроидами из штамповочного цеха, голосующими по сигналу из правительственной ложи? Практичнее иметь дело с теми, кто заказывает музыку. Простым парламентариям оставалось зарабатывать лишь на заказных запросах по уголовным делам. Да и те, как правило, сразу отправлялись прокурорами в корзину. Так депутатский корпус превращался в серую биомассу.

Но правила для того и существуют, чтобы из них делались исключения. Поэтому сквозь толщу асфальта, укатанного «сувенирной демократией», кое-где поблескивали драгоценные камни свободной воли. Правда, чтобы обладать собственным мнением, надо было иметь отдельную и очень прочную крышу. Такие незаурядные личности в Думе были. Например, адвокат Андрей Макаров, который начинал свою политическую карьеру еще в девяносто третьем, размахивая на телеэкранах фальшивой ксерокопией трастового договора вице-президента Руцкого, якобы подписанного им в цюрихском банке Indosuez. Или вот Александр Фильштейн, а попросту Филя.

Филю Кирилл знал уже больше пятнадцати лет. Его жизненный путь был в чем-то схож с потемкинским. В поставленный Павлом Гусевым на таблоидные рельсы «Московский комсомолец» Фильштейн попал прямо со школьной скамьи, в революционном 1991-м. На заочное отделение факультета журналистики МГУ Филя поступил только пять лет спустя, будучи уже «золотым пером» самого злобного цепного пса молодой российской демократии. Он блистал на поприще грязекопания и умел ловко подогнать разрозненные факты под нужную версию. Поэтому, видимо, на него обратила внимание контора, которой в России всегда есть до всего дело. Люди с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками сделали ему предложение, от которого обычно не отказываются. Да Филя и не думал отказываться, он как раз набивался на эту роль – канала для слива на публику компрометирующих материалов. Правда, войдя во вкус, как-то в конце девяностых он попал между молотом и наковальней, встряв в извечную, то затухающую, то разгорающуюся с новой силой войну между чекистами и ментами. Несколько заигравшись, Фильштейн по наущению своих друзей начал мочить всесильного ельцинского фаворита – министра внутренних дел Владимира Рушайло. Ответ Чебурашки, как называли Рушайло за излишне оттопыренные уши, не заставил себя долго ждать. Одним поздним вечером гаишники тормознули Филин «форд-эскорт» за то, что он якобы проехал на красный. Грязно ругаясь, Филя предъявил спецталон, запрещающий досмотр машины, и удостоверение на имя сотрудника уголовного розыска, капитана милиции Матвеева. К удивлению Фили, эти грозные бумажки вызвали у людей в форме только приступ хохота. В ближайшем околотке, куда был доставлен подозрительный капитан, у него также были обнаружены удостоверения пресс-секретаря московской таможни (с правом ношения оружия), «консультанта секретариата» руководителя аппарата Госдумы, помощника зампреда Мособлдумы, пропуска в закрытые санатории и журналистское удостоверение МК за номером 007. На Фильштейна было заведено уголовное дело за «использование заведомо подложных документов», и ему предложили в качестве альтернативы нарам отправиться в психушку. К счастью для «Матвеева», контора вовремя вмешалась, и дело уладили. После этого инцидента Филя стал гораздо осторожнее. Он остепенился и по протекции мэра Москвы Лужкова попытался стать депутатом Думы в одном из округов столицы. В тот раз, однако, он проиграл. Но мечта о том, чтобы попасть в коридоры власти, крепко засела у него в голове. Через четыре года Фильштейн воплотил ее в реальность и получил мандат, избравшись от «Единой России» где-то в Нижегородской губернии.

Теперь Кирилл приходил в гости к Филе, как когда-то Филя приходил к нему. Пройдя через холл нового здания, Потемкин двигался по коридору, соединяющему его со старым. В холле расположилась очередная выставка на тему сельского хозяйства. Организаторы в фиолетовых галстуках демонстрировали здоровый оптимизм, добротно замешенный на рязанской сметане. Все здесь было до боли знакомо. Он шел к апартаментам Фильштейна, а люди с натянутыми на уши улыбками здоровались с ним. Знакомые все лица, как руку не пожать. Дань приветливости тем, кого в душе презираешь.

Добравшись до старого здания, Потемкин вызвал лифт. Потершись несколько секунд с мужчинами и женщинами, преисполненными собственного достоинства, он достиг седьмого этажа. На двери нужного ему кабинета висела табличка:

ДЕПУТАТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ

ФИЛЬШТЕЙН АЛЕКСАНДР ЕВСЕЕВИЧ

Таблички в Думе были сделаны из углепластика, но «под бронзу», причем буковки в них легко разбирались, как в лото. Как-то раз, после приятного вечера с сотрудницами редакционно-издательского отдела, Кирилл с Фильштейном, который находился в сильном подпитии и в одних трусах, шатались ночью по коридорам Госдумы. В то время одним из депутатов был известный либеральный публицист Нуйкин, а его соседом по несчастью – посланец Приморского края Хабейко. Потемкин, как и Фильштейн, недолюбливал либералов. Чтобы открутить шурупы, сдерживающие буковки, сгодилась монета в десять рублей. Поутру проснувшаяся Госдума обнаружила, что в ее составе оказались депутаты Хуйкин и Набейко.

Филя не принадлежал к парламентской номенклатуре – он не был ни первым замом, ни просто замом комитета, не руководил никакой комиссией по подготовке к Олимпиаде-2014. Как бы рядовой депутат, но кабинет у него был вполне начальственный – он не только располагался в старом здании, где сидели все думские патриции, а потолки раза в два выше, чем в новом, но еще и имел маленький предбанник-приемную. Это подчеркивало привилегированный статус хозяина помещения.

– Конечно, Кирилл Ханович, он вас давно ожидает. – Слегка замороченная помощница Фильштейна сделала приветливое лицо.

Потемкин открыл дверь, украшенную бархатным вымпелом с легендарной эмблемой из щита с мечом и надписью золотой нитью: «Федеральная служба безопасности Российской Федерации. 90 лет на службе Отечеству». Разъевшийся на казенных харчах народный избранник стоял у окна, постукивая по полу остроносой туфлей из кожи страуса. Лицо его сияло как начищенный самовар.

– Ну, здорово, – сказал Филя, доставая из шкафа бутыль Johnnie Walker.

– Не стареют душой ветераны, – причмокнул Кирилл, рассматривая разложенные на подоконнике закуски.

Фильштейн разлил виски по стаканам:

– Ну, в «режим Грачева» я пока не вошел.

– Что за режим?

– Павел Сергеевич Грачев, которого Ельцин называл «лучшим министром обороны всех времен и народов» и который, сука, замочил нашего Диму Холодова, имел одну особенность. Он всегда приезжал на работу в восемь утра, и у него на столе стояло сто грамм армянского коньяка и лимончик, порезанный и посыпанный сахаром. Павел Сергеевич выпивал, закусывал и приступал к делам. Каждый час, по бою кукушки, верная проблядушка приносила ему еще сто грамм. И так до самого вечера.

– Это же больше литра получается, – сложил в уме Потемкин. – Я б не смог дивизиями командовать.

– Я бы тоже. Вот он в Чечне во время первой кампании и докомандовался. «Возьмем Грозный одним парашютно-десантным полком!» Гондон. Пить надо много и сразу, чтобы не было мучительно больно за бессмысленно угробленную печень, хе-хе.

Потемкин взял стакан и кинул туда щипцами пару кубиков льда из предусмотрительно выставленной вазочки:

– Ну, за что?

– Да уж не за годовщину вероломного нападения фашистской Германии на Советский Союз, конечно, – подмигнул Фильштейн. – У меня повод есть.

Он достал из ящика стола добротную кожаную корочку и протянул ее Потемкину. Раскрыв ее, Кирилл увидел цветную фотографию приятеля, облаченного в мундир с золотыми погонами, ФИО и поясняющую подпись: «Генерал-майор Федеральной службы безопасности Российской Федерации».

Кирилл иронически скривился:

– Ага, а можно мне ксиву генерал-фельдмаршала ФСБ сделать? Я все же светлейший князь, как ни крути. Штуку баксов прямо сейчас дам.

– Это родная! – возмутился депутат. – Ты че, сомневаешься?

– Ну, знаешь, как-то генерал-майор в тридцать семь лет… Неубедительно… Ты бы походил в полковниках до сороковника, что ли.

– Зиновий Борисович Кацнельсон, к твоему сведению, в тридцать лет стал начальником экономического управления ОГПУ. Это что-то вроде сегодняшнего департамента экономической безопасности ФСБ – борьба с диверсиями и шпионажем в народном хозяйстве СССР.

– Ага, стал. Ты, главное, не закончи, как этот Зиновий Борухович. Его в каком году расстреляли-то?

– В тридцать восьмом, как все ягодинские кадры, – грустно вздохнул генерал-майор. – Он тогда Дмитлагом заведовал.

– Ладно, хрен с ним, – сказал Потемкин, добавляя лед в стаканы. – Обмоем твою ксиву.

Они чокнулись и выпили. Потемкин посмотрел в окно, которое выходило прямо на здание вновь отстроенной гостиницы «Москва».

– Надо же, уже работает, – сказал он, закусывая соленым огурцом. – До чего же уебищно, однако. С таким же успехом можно было бы в Риме снести Колизей. И забабахать на его месте новый, с подземной парковкой и пластиковыми стульчиками от фирмы «Интеко».

– Ты не прав, – решительно возразил Филя. – Все же Колизеем как культурно-спортивным объектом никто не пользуется. А здесь был приличный отель, который, правда, пришел в аварийное состояние. Как бы там сталинский ампир ни нахваливали, не умели на века строить – рано или поздно придется все эти шедевры либо сносить, либо переделывать. Так и с «Москвой». Нельзя же было ее просто выселить и оставить разваливаться у нас под носом.

Примечания

1

Западная ассоциация ландшафтного инжиниринга класса люкс (англ.).

2

Гром-птица (англ.).

3

Вид на море (англ.).

4

Вид на сад (англ.).

5

Страница, которую вы запрашиваете, возможно, была перенесена, сменила название или временно недоступна (англ.).

6

Подтверждение от Эдема (англ.).

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.