Пролог

Спокойные, удивительно прозрачные волны с тихим шелестом накатывались на золотой песок, выглаживая его до матового блеска. Пронзительно голубое тропическое небо с трудом удерживало в своих космических глубинах пульсирующий расплавленный шар солнца; казалось, еще немного – и светило рухнет на затерянный в безбрежном океане остров, чтобы сжечь его до основания.

Широкая полоса пляжа по краям истончалась и была похожа на молодую луну. С одной стороны ее обрамляла океанская лазурь, а с другой – яркая зелень тропических джунглей.

Пляж раскинулся на берегу небольшой бухты, образованной двумя невысокими мысами. Войти в нее можно было через неширокий, но глубокий пролив между скалами вулканического происхождения, о которые время от времени бился океанический прибой, выплескивая на черные камни клочья молочно-белой пены.

Посреди бухты стоял на якоре большой быстроходный катер. У его борта расположился невысокий смуглый человек азиатской наружности и с интересом наблюдал за действием, разворачивающимся на пляже.

Там находились две группы людей, резко отличающиеся одеждой и внешностью. В первой группе доминировали яркие и легкие тропические одеяния, которые, несмотря на внешнюю простоту, стоили немалых денег, а во второй преобладала унылая серость и дешевизна.

Что касается внешнего облика, то большинство людей из первой группы обладали массивными торсами и бычьими шеями, чего нельзя было сказать о представителях второй, состоящей из двух женщин и четырех мужчин. Все они были худосочными и какими-то неухоженными, словно на этот остров их привезли прямо из зоны, находящейся в глубине Сибири.

Впереди первой группы стоял представительный мужчина лет пятидесяти в легком фланелевом костюме. И точно выверенные жесты, и властный взгляд, и манера выражаться указывали на то, что это большой босс, который привык повелевать.

А массивный золотой перстень с черным бриллиантом на безымянном пальце правой руки и дорогой швейцарский брегет говорили о том, что он не только обладает большой властью, но и немалыми финансовыми возможностями.

Босс держал речь:

– …Все вы – отбросы общества. Ваша бессмысленная жизнь никому не нужна, у вас нет семьи, нет дома, вы растеряли своих родных и близких, вам на все наплевать. В том числе и на собственную жизнь; по крайней мере, вам так кажется.

При этих его словах во второй группе произошло какое-то шевеление – словно по зарослям камыша прошелся легкий ветерок. Босс слегка скривил тонкие упрямые губы в презрительной ухмылке и продолжил:

– Я хочу дать вам шанс. Мы находимся на необитаемом острове. Это частное владение. Остров принадлежит мне. Вам предстоит провести на нем шестьдесят дней. У вас есть два варианта: или вы будете изо всех сил бороться за свою никчемную жизнь, или – при желании – можете с нею расстаться. Сразу ли, по истечении какого-то времени – не суть важно. В этом вопросе право выбора за вами…

Среди шестерых представителей второй группы снова началось тихое волнение. Но никто из них не проронил ни слова. Похоже, их уже приучили не перебивать большого босса.

– То есть вам предстоит пройти своеобразный тест на выживание. Будем считать, что вы – новые робинзоны…

Босс коротко взмахнул рукой, и один из крепких парней, стоявших позади него, бросил на песок перед представителями второй группы шесть мачете, связанных бечевкой.

– Хочу сказать вам, – продолжил босс, – что если кому-нибудь из вас удастся выжить, то он получит в России большие деньги и квартиру.

– Сколько? – неожиданно раздался хрипловатый голос.

Босс даже опешил от такого нахальства. Он злобно вперил свои круглые буркалы в невысокого мужичка, руки которого были сплошь покрыты наколками. Мужичок не отвел взгляд, смотрел на него со странной смесью хитрости, боязни и наглости.

– Вполне достаточно, чтобы безбедно прожить, как минимум, десять лет, – отрезал босс, сумевший очень быстро совладать с эмоциями. – Если, конечно, не ходить в казино и не играть в рулетку. Вы получите немного риса (двадцать килограммов), пачку соли, котел и шесть коробков спичек. Это на первое время, пока не приспособитесь к новым условиям жизни. Кроме того, каждому из вас полагается мачете. Здесь, знаете ли, небезопасно… – Он коварно ухмыльнулся.

На этот раз его комментарии были встречены гробовым молчанием. Даже татуированный мужичок не издал ни звука, только крепко стиснул зубы и недобро, исподлобья, взглянул на босса.

– И наконец, – продолжал босс, – вы можете взять из того, что вам сейчас предложат, любую приглянувшуюся вещь. Но только одну! Тот, кто пожадничает, сразу пойдет на корм акулам.

Снова взмах руки, и перед будущими отшельниками разложили кусок брезента с грудой разнообразных вещей. Все шестеро стояли неподвижно, словно завороженные, не решаясь сделать вперед ни шагу.

– Смелее! – скомандовал босс. – Нам тут раз водить турусы недосуг.

Шестеро отверженных окружили вещевой развал и начали выбирать. Двое парней – телохранители босса – внимательно наблюдали за этой процедурой. Когда «новые робинзоны» вернулись на свое место, босс сказал:

– Обязан для чистоты эксперимента предупредить вашу честную компанию о следующем: если среди вас найдется отважный мореплаватель, то он должен знать, что до ближайшего населенного острова – около двух сотен морских миль, а здешние воды кишат акулами. Кстати, в этом районе много коварных течений, способных утащить не имеющее мотора плавсредство в открытый океан, где очень часто бывают шторма и тайфуны. Кроме того, за попытку побега полагается наказание. Глупец пойдет рыбам на корм. Вопросы есть?

– Есть, – откликнулся все тот же татуированный мужичок. – А где гарантии, что все будет так, как вы сказали?

– Гарантии? – Босс недобро ухмыльнулся. – За этим дело не станет…

Он щелкнул пальцами, и телохранители мгновенно достали пистолеты.

– Ну как, всех вас такие гарантии устраивают? – жестко спросил босс.

«Новые робинзоны» стояли потупившись, и молчали.

– Молчание – знак согласия, – смягчился босс. – Дерзайте. Кто придёт к финишу, тот не пожалеет. Все, удачи…

С этими словами босс развернулся и направился к надувной лодке, лежавшей на берегу, ее тут же спустили на воду. Вскоре и он, и его охрана были на борту катера. Азиат, оказавшийся лоцманом, прошел на бак, и катер, тихо урча мощным мотором, медленно направился к узкому проходу между скалистыми берегами двух мысов…

Босс сидел за небольшим складным столиком, пил какой-то экзотический коктейль и задумчиво смотрел на удаляющийся остров. На его губах блуждала циничная ухмылка.

– Шеф! – раздался грубый басистый голос, и к нему подошел высокий, крепко сбитый парень лет тридцати, с перебитым носом, судя по внешнему виду – бывший боксер или записной драчун. – Нас обули.

– Ты о чем, Колян?

– Этим уродам, – парень кивком указал в сторону острова, – положено было взять шесть вещей, а они умудрились слямзить перочинный нож и зажигалку. Недосмотрели мы…

– Вор… – Босс неожиданно рассмеялся. – Скорее всего, это сделал тот татуированный наглец. Он вор-карманник, профессионал высокого класса. Ловкость рук – и никакого мошенничества. С-сукин сын…

– Надо наказать.

– Зачем? – Босс пожал плечами. – Будем считать, что борьба за жизнь началась. И вор получил первые два очка в свою пользу. К тому же возвращаться уже нельзя. Это плохая примета.

– Как прикажете…

Колян хотел уйти, но босс остановил его:

– Что там наш штурман? Теперь он сможет самостоятельно проложить курс к острову?

– Конечно. Без вопросов.

– Отлично.

Босс взял бинокль и некоторое время рассматривал белопенные буруны над рифами; Колян терпеливо ждал, догадавшись, что его начальник еще не все сказал.

– А не пора ли нам остановиться и покормить акул? – наконец молвил босс. – Такие милые… но очень прожорливые создания…

Они многозначительно переглянулись, и на грубо слепленной физиономии бывшего боксера появилась жестокая ухмылка.

– Слушаюсь, шеф! – рявкнул он и пошел выполнять поручение.

Спустя какое-то время два парня из охраны босса принесли на корму пластмассовый тазик, в котором лежали несколько кроликов, живьем разрубленных на куски острым мачете. Катер остановился, и телохранители босса начали весело и сноровисто бросать кровоточащее мясо в изумрудные волны, высматривая треугольные плавники акул.

– Есть! – воскликнул Колян, возвратившийся к столику, где сидел босс. – Вижу двух акул по правому борту, нет – три… четыре! Быстро они…

– Когда-то, еще в советские времена, бытовало выражение «акулы капитализма». Отлично сказано. Чтобы выжить – и в океане, и в мире капитала, – нужны максимально большая скорость принятия решений, звериная жестокость, здоровый желудок, способный переварить все, что угодно, и острые акульи зубы.

– Началось! – опять вскричал Колян в садистском восхищении.

– Началось… – подтвердил и босс, сверкая лихорадочно блестевшими от возбуждения глазами.

Он встал и подошел к борту. Вода кишела акулами самых разных размеров и видов. Они с остервенением бросались на куски кроличьего мяса, вырывая их друг у друга. Немного полюбовавшись на кровавый пир, босс сказал:

– Пора…

Колян молча кивнул. Он неторопливо, по дуге, обошел лоцмана-азиата, который, весело скалясь, тоже смотрел на акулье шоу, и встал за его спиной.

Выждав момент, бывший боксер схватил лоцмана за ноги и мощным движением выбросил его за борт. Раздался душераздирающий крик и всплеск упавшего в воду тела.

И охранники, и босс задумчиво смотрели на разыгравшуюся трагедию. Никто из них не проронил ни слова.

Босс думал о чем-то своем, сосредоточенно хмуря густые, кустистые брови, а парни старались вообще выбросить все мысли из головы, чтобы ненароком не выдать свое внутреннее состояние Коляну, который время от времени косился в их сторону с нездоровым любопытством – проверял моральное состояние.

Азиат, пытаясь догнать катер, который постепенно набирал ход, работал руками с неимоверной быстротой. Он уже не мог кричать из-за не человеческих усилий, но его бронзовое обветренное лицо от ужаса приобрело светло-лимонную окраску.

Акулы атаковали его снизу, с разных сторон и одновременно, на мгновение подняв тело лоцмана над водой на добрых полметра. Спустя минуту все было кончено. Но бурление на месте гибели азиата продолжалось. Привлеченные запахом свежей крови, все новые и новые акулы торопились присоединиться к своим более удачливым товаркам, успевшим к началу пиршества.

– Готов, – тихо сказал Колян. – Мне этот косоглазый никогда не нравился. Проныра…

– Дело не в том, что он тебе или мне не нравился, – ответил босс. – Просто нам не нужны длинный язык и чужие глаза. На кон поставлены большие деньги, и солидные люди, ради которых все это затевалось, должны быть уверенными на все сто процентов, что игра благополучно дойдет до финальной стадии.

Двигатель басовито взревел, и за кормой появилась пенная дорожка. Катер вышел на редан и помчался, едва касаясь днищем неторопливых волн.

Впереди по курсу начало медленно проявляться большое белое облако – как изображение на моментальной фотографии. Оно постепенно наливалось сизо-синим цветом и расползалось по горизонту. Приближался неистовый тропический ливень.

Глава 1

Гараня выбрал большую бутылку виски. Он бросился к вещам, разложенным на куске брезента, словно коршун, и ухватился за нее, как утопающий за соломинку.

Пока босс о чем-то там говорил, Гараня пытался поймать одну-единственную мысль, которая суматошливо металась по закоулкам памяти: где это он, куда его нелегкая занесла?! Он как будто раздвоился: первый Гараня настойчиво утверждал, что это фантастически приятный алкогольный бред, а второй не менее упорно твердил, что все происходящее – действительность.

Впрочем, был еще и третий Гараня – он сам. Этот исполнял роль главного арбитра, не вмешиваясь в перепалку.

Спор между двойниками начался еще на катере, когда Гараня очнулся. Он слабым голосом попросил воды, и какие-то незнакомые парни отвели его в гальюн, где Гараня не без удовольствия справил малую нужду и минуты две слюнявил водопроводный кран.

Вода была солоноватой и имела неприятный железный привкус, но никелированный носик, к которому он присосался, как теленок к коровьему вымени, показался ему в этот момент настоящим живительным источником. Вот тут-то и случилось раздвоение личности.

Двойники спорили не переставая, пока катер не вошел в бухту. Вода пролилась на старые дрожжи, и Гараня снова поплыл на волнах пьяной эйфории, а потому разговор между двойниками показался ему весьма занимательным.

Он мало что соображал, но поначалу решил, что каким-то макаром попал на курорт и его везут на экскурсию. Это подсказал ему второй Гараня, холодный реалист и прагматик до мозга костей. Первый двойник, сибарит и весельчак, до поры до времени помалкивал, наслаждаясь алкогольным бурлением в желудке.

Старые, изрядно подзабытые воспоминания всколыхнули дремавшее воображение, и Гараня (уж непонятно, какой именно – первый, второй или главный) поискал глазами жену и сына, которые должны были быть где-то неподалеку.

Но его взгляд натолкнулся на угрюмые физиономии парней, стороживших группу «экскурсантов», которые все еще пребывали в одурманенном состоянии, похожем на летаргический сон.

Кто эти люди? – встревоженно подумал Гараня. И где Марья с Артемкой? Ведь они должны быть на борту катера. Должны! Он точно помнил…

Все испортил второй двойник. Он нагло влез в мысли Гарани и с издевкой сказал: «Дурак! Окстись. Марья давно тебя бросила». Как бросила, почему?!

Подсказка второго двойника заставила очнуться первого братца, который недовольным голосом сделал ему замечание – мол, помалкивай и не нарушай кайф. Вот тут-то они и сцепились. Главный Гараня не мог даже слова вставить в их словесную баталию.

Двойники угомонились только тогда, когда группу доставили на берег. Они как-то незаметно растаяли, спрятались в подсознании, оставив поле брани за главным Гараней.

Без поддержки буйных братцев он почувствовал себя очень неуютно, а потому стоял потупившись, не вникая в речь босса и не обращая внимания ни на своих будущих товарищей, ни на красоту бухты, прикрытую сверху, словно хрустальной короной, неестественно высоким, прозрачным и чистым небом.

Гараня тупо размышлял, как его угораздило очутиться невесть где и неизвестно по какой причине. Он пытался вспомнить вчерашний (а может, позавчерашний?) вечер. По крайней мере, начало вечера. Дальше все было как в тумане.

Когда стемнело, в его обшарпанную двухкомнатную квартиру на окраине пришли гости (кто? этого он сказать не мог – к нему приходили разные люди; главное, чтобы они заявлялись не с пустыми руками). И начался обычный гудеж, закончившийся обязательным мордобитием. Хорошо, что никого не порезали. Или?.. Нет-нет, поножовщины точно не было.

Гараня кого-то разнимал и увещевал, с кем-то мерился силой, кому-то дал по зубам и получил в ответ хорошую оплеуху, затем все помирились и послали какую-то совсем незнакомую профурсетку (откуда она взялась?!) в магазин за спиртным.

Шебутная девка, вопреки сомнениям собутыльников, все-таки возвратилась, но с гнилозубым хмырем, которого общими усилиями тут же выкинули за порог. Она и не думала заступаться за своего приятеля, лишь хохотала до упаду.

Дальнейшие события припоминались ему совсем уж смутно. Последним светлым пятном в его забубённой памяти был уличный фонарь. Гараня вызвался кого-то провожать, но дошел только до фонарного столба.

Сначала он обнимал его, пытаясь удержаться на ногах, но земное притяжение в этот вечер было чересчур уж сильным, и Гараня решил не сопротивляться природному явлению. Он лег прямо под фонарем, в светлом круге, и уснул, подложив под голову найденную тут же газету.

А потом началась какая-то чертовщина. Воспоминания стали беспорядочными и эпизодическими, будто их показывал пьяный киномеханик в сельском клубе, у которого то и дело рвалась лента.

Сначала появились смазанные кадры больничной палаты… или вытрезвителя – трудно сказать. По крайней мере, там присутствовал мужчина в белом халате.

Затем случился обрыв ленты и появилось новое изображение. Оно напоминало кадры из фильма ужасов: грохочущий, ревущий металлический ящик, перемещающийся в пространстве, и в нем находился не актер, а он сам.

Гараня видел лучики света, которые проникали внутрь через небольшие отверстия; он пытался посмотреть, что там творится снаружи, но никак не мог встать даже на колени. Его швыряло от одной стенки ящика к другой, словно тряпичную куклу. В конце концов он снова отключился.

Следующий сюжет был связан с авиацией. Гараня увидел небольшой самолет и услышал рев моторов. Его несли на носилках, и над ним висело хмурое предвечернее небо.

Потом кинолента снова оборвалась, и он проснулся уже на борту катера, изнывая от жажды и с сильной головной болью, которая прошла, когда Гараня напился воды…

Едва катер снялся с якоря, Гараня быстро отошел в сторону от брошенных на произвол судьбы «новых робинзонов», трясущимися руками отвинтил пробку-колпачок и сделал несколько глотков.

Виски буквально взорвало внутренности и вмиг докатилось до мозгов, прояснив мысли и в конечном итоге высветив ситуацию, в которую угодил несчастный Гараня.

Осознание реального положения вещей сразило его наповал. Гараня не сел, а рухнул на горячий песок и в отчаянии обхватил голову руками. Для него остаться на необитаемом острове, где нет ни пивных ларьков, ни магазинов, было настоящей трагедией.

Глава 2

Оставшиеся на необитаемом острове «новые робинзоны» не видели трагедии, разыгравшейся на катере. Им было не до созерцания ни окрестных красот, ни океанической дали. На какое-то время их охватило общее оцепенение, время от времени прерываемое тяжелыми вздохами и бессмысленным бормотанием.

То, что с ними случилось, было выше их понимания. Некоторым все еще казалось, что это сон, навеянный или парами алкоголя, или наркотиками.

Чувство обреченности, охватившее их во время речи босса, усилилось многократно, когда катер покинул бухту. Может, потому, что чересчур резким был переход от российской осени к жаркому южному лету, напоенному незнакомыми запахами.

Здесь все казалось чужим и незнакомым: и высокое, прозрачное небо, не замутненное газами от выхлопных труб автомобилей, и удивительно чистый золотой песок, который словно специально промыли и уложили на пляж, и высокие пальмы, которые они видели только по телевизору, и аквамариновая вода в бухте, и безбрежный океан, блистающий до самого горизонта расплавленным серебром.

Первым освоился с обстановкой вор. Окинув оценивающим взглядом товарищей по несчастью и быстро составив о них первое представление, он подошел к Гаране и без всяких предисловий сказал:

– Дай глотнуть.

Гараня, погруженный в путаные мысли, то ли не расслышал, что сказал вор, то ли проигнорировал просьбу, очень смахивающую на приказание. Он сидел на древесном стволе, поваленном тайфуном и отполированном волнами до матовой белизны, и угрюмо смотрел прямо перед собой.

– Ты чё, козел, не понял?! – взбеленился вор, изображая из себя очень крутого; похоже, ему захотелось стать бугром маленькой колонии, и он решил форсировать события.

Он попытался выхватить бутылку из рук Гарани, но у того она будто приросла к ладоням. Единственное, чего добился вор, так это заставил Гараню встать.

– Отдай, иначе урою! – напыжился вор, по-волчьи скаля крупные зубы.

– Перестань, ты чего… – слабо сопротивлялся Гараня, но бутылку из рук не выпускал.

– Не хочешь по-хорошему…

С этими словами вор развернулся и врезал Гаране с правой по челюсти. Тот мотнул головой, невольно отступил назад и, зацепившись за ствол, мягко шлепнулся на песок. Бутылка осталась в руках вора.

– Знай свое место… доходяга, – сказал он презрительно.

Вор отошел в сторону и, не обращая внимания на остальных «новых робинзонов», с удовольствием присосался к горлышку бутылки.

«Ничего, – думал он, – два месяца на природе – не срок в зоне. Продержусь… А этих шестерок нужно сразу ставить на место. Пусть знают, что у них есть пастух. Уроды…»

– Верни, – вдруг раздалось за спиной.

Вор резко обернулся – и увидел Гараню. Тот стоял набычившись и смотрел на него лихим взглядом. Правую руку Гараня держал за спиной.

– Верни по-хорошему… – Голос Гарани был глухим и подрагивал от большого внутреннего напряжения.

– Не понял… Ты что, типа, права хочешь покачать?!

– Больше повторять не буду… – С этими словами Гараня показал правую руку. В ней он держал мачете.

Вор опешил. И испугался. Он неожиданно понял, что Гараня пустит оружие в ход не задумываясь. Наверное, будь он вором в законе, привыкшим держать своих шестерок в узде, ему удалось бы переломить ситуацию в свою пользу. Но он был всего лишь карманником, а не бандитом или каким-нибудь отморозком, хотя и ходил в авторитетах. К тому же он всегда боялся мокрухи, а Гараня преспокойно мог за бутылку зарезать кого угодно; по крайней мере, так подумал вор.

– На, подавись!

С этими словами вор бросил бутылку на песок и поторопился отойти на безопасное расстояние. Гараня неторопливо поднял ее и, слегка пошатываясь от внезапно охватившей его слабости, удалился на другой конец пляжа.

Он даже в мыслях не порадовался своей победе. В этот момент ему хотелось только одного: лечь где-нибудь в тенек подальше от своих товарищей по несчастью и полежать полчаса, чтобы немного успокоиться.

Гараня сам удивился метаморфозе, которая произошла с ним на острове, притом так быстро. Обычно он всегда был тихим и незаметным, как в компании, так и на улице, и дрался очень редко. И уж тем более ни на кого не поднимал руку с ножом.

Наверное, дома он перевел бы наглую выходку вора в шутку и постарался уладить дело миром. Но здесь он завелся мгновенно, а когда схватил мачете, то почувствовал, как в груди забурлила дикая злоба. Гараня готов был убить вора без колебания.

Он не мог осмыслить, что с ним случилось. Возможно, перемене способствовало долгое пребывание в замкнутом пространстве, а может, на него так подействовали препараты, которые ему кололи, чтобы он спал подольше.

Но скорее всего, главной виновницей возбужденного состояния, перемешанного с неожиданной злобой, была жара, превратившая всегда спокойную кровь в бурлящий кипяток. Очутившись в тени под пальмами, Гараня сразу же почувствовал облегчение.

«Зря я так…» – подумал он с запоздалым раскаянием. Им тут еще жить и жить вместе, а ссора никак не способствовала сплочению коллектива.

Гараня был «коллективным» человеком. Он даже выпивать не мог, как некоторые, в полном одиночестве, а всегда искал компанию. Компания его и погубила, сделав алкоголиком и разрушив семью.

Конечно, Гараня в его нынешнем состоянии этого не понимал. Он винил во всех своих бедах кого угодно, только не себя. Будь у него другой склад характера, Гараня превратился бы в законченного человеконенавистника. От мизантропии его спасал только алкоголь, одновременно разрушавший психику и организм.

Тем временем «новые робинзоны», предоставленные самим себе, блуждали по пляжу как неприкаянные. Со стороны могло показаться, будто они что-то ищут.

Но на самом деле каждый из них пытался осмыслить происходящее на свой лад. А потому никто из будущих отшельников пока не стремился завязать знакомство, разбираясь со своим внутренним состоянием.

«Пожрать бы…» – сглотнул голодную слюну вор. Он похлопал себя ладонью по впалому животу, с вожделением глядя на мешок с рисом. Проглоченное виски неожиданно разбудило зверский аппетит, и он уже подумывал, а не умыкнуть ли харчи, пока народ полностью не пришел в себя.

Но тут же выбросил эту мысль из головы, заметив, что все последовали примеру Гарани – вооружились мачете. «Поймают с поличным – зарежут, суки, как цыпленка, – скрипнул вор зубами. – С этих придурков станет… Это же надо – какой-то доходяга, пьянь-рвань подзаборная, наехал на меня как козырный. Ну ничего, придет время, я ему рога пообломаю…»

Никто из «новых робинзонов», занятых своими мыслями и переживаниями, не заметил сизую тучу, которая приближалась к острову с потрясающей быстротой. Она уже захватила полнеба и постепенно наливалась темной синью, будто черпала воду из океана.

Опомнились все лишь тогда, когда налетел сильный ветер и ударил гром. Не зная, что им делать, «новые робинзоны» застыли как вкопанные, глядя на небо с потерянным видом.

Тропический ливень хлынул внезапно, словно где-то в небесах опрокинулась огромная бадья, доверху наполненная водой. Это были не просто дождевые капли и даже не струйки, а целый водопад, который обрушился сверху на головы людей, заставив их пригибаться к земле.

Не сговариваясь, все дружно бросились под деревья. Но это была слабая защита от небесного потока. А от молний, кромсающих небо, – и вовсе никакая. Огненные столбы вставали прямо посреди бухты, и от ужасных громовых раскатов дрожал весь остров.

Со страхом и унынием наблюдая за разбушевавшейся стихией, несчастные отшельники, мокрые и потерянные, мысленно прощались с жизнью. В этот момент обещания босса казались им меньше чем пустой звук.

Глава 3

Самусь, как и Гараня, тоже выбирал недолго. Этот рюкзак приглянулся ему сразу, едва развернули брезент с вещами. Он был вместительный и прочный, весь в карманах, ремешках, заклепках и застежках.

Едва сдерживая нетерпение, Самусь вытащил приглянувшуюся вещь из-под кучи разного барахла и бочком, словно краб, начал медленно отходить к зарослям.

Ему показалось, что на рюкзак положил глаз и вор, который присел на корточки и рылся в вещах со скептическим видом – словно он был на толчке и ему пытались всучить гнилое шмотье. Поэтому Самусь дрожал, как заяц, и судорожно строил разные нехорошие предположения.

Наверное, только Самусь был рад тому, что очутился на необитаемом острове. Нет, его вовсе не прельщали обещания босса облагодетельствовать тех, кто сумеет продержаться вдали от цивилизации и на подножном корме шестьдесят дней. Скорее наоборот – ему хотелось остаться здесь навсегда.

По крайней мере, Самусь почему-то был уверен, что на острове целый год тепло и нет холодной зимы. А это для него было главным.

Самусь с душевным содроганием думал о том, что если ему не повезет, то его вернут в родной город, где он снова будет ютиться в подвалах, на чердаках и в колодцах теплотрасс.

Нет! Никогда! Лучше умереть здесь, на берегу этой чудесной бухты, под пальмами, которые он видел только в кино. Это было так давно… Очень давно. В той, прежней жизни, которая казалась ему сном.

Очутившись на острове, Самусь первым делом снял башмаки. Едва босые ноги бомжа зарылись в горячий песок, по его телу прокатилась волна неизъяснимого блаженства. Неужели это не сон?! – подумал Самусь.

Он слушал, что говорил босс, а сам изнывал от нетерпения. Когда же, наконец, этот начальник и его мордовороты уберутся восвояси, чтобы он мог исследовать остров?!

Самусь уже знал, что с голоду не пропадет. Он подметил, что в бухте полно рыбы, а на кокосовых пальмах дозревают орехи.

А это значило, что ему больше не придется шарить по мусорным бакам в поисках объедков и ощущать на себе недружелюбные и презрительные взгляды обывателей.

Но даже для даров природы, которые здесь были в изобилии, – в это Самусь поверил сразу и безоговорочно, – нужна тара, чтобы их собрать и отнести в какое-нибудь укромное место. Вот потому он выбрал вместительный рюкзак, где можно было, как в кладовой, хранить запас еды на несколько дней.

Самусь и в мыслях не держал, что его могут принять в компанию. Пусть и в такую, что собралась на острове.

Последние семь или восемь лет он был отверженным, изгоем, которого сторонились даже бомжи «высшего» разряда, если можно так выразиться, – те, у кого был более-менее обустроенный личный угол в каком-нибудь доме, предназначенном под снос.

Но Самусь не боялся ни невзгод, ни одиночества – даже на необитаемом острове. Судьба здорово над ним потрудилась, пообтесав лишнее и добавив туда, куда нужно, качества, которых ему недоставало в прежней жизни, когда он имел квартиру и был как все.

В его жилистом теле не осталось ни грамма лишнего жира, а сухие мышцы напоминали канаты. Нет, они не были железными, как у спортсмена, и былая выносливость приказала о себе долго помнить, но Самусь ведь и не собирался ставить рекорды по бегу на длинные дистанции и гнуть подковы.

Он всего лишь старался поддерживать жизненно важные функции организма. А для этого нужно было много ходить, спать где придется и на чем придется, терпеть жару и холод, есть то, на что нормальный человек даже не взглянет, и полностью отключить обоняние и чувство стыда, присущее всем (за редким исключением) представителям человеческого племени.

Самуся взяли, когда он, нагруженный добычей (в тот день бомжу повезло – он нашел в мусорном баке кусок окорока, выброшенный каким-то богачом, и целую селедку), неторопливо шел в свою обитель, которая располагалась в старом киоске «Союзпечати».

Киоск вывезли за ненадобностью на бывший хоздвор какого-то предприятия, цехи которого были давно заброшены и полуразрушены. В нем как раз хватало места для одного человека; правда, вытянуться на всю длину было невозможно, однако Самусь давно привык спать скрючившись, а потому особых неудобств не ощущал.

К нему подъехала машина, похожая на «скорую помощь», и два здоровенных медбрата без лишних церемоний подняли бомжа под мышки и небрежно бросили в кузов.

Самусь и не подумал сопротивляться или звать на помощь. Он очень боялся начальства. Любого. Впрочем, для бомжа практически любой прилично одетый человек, а тем более с машиной, уже был существом высшего порядка.

Он даже не попытался сесть – так и лежал на полу кузова, стараясь понять, что за оказия с ним приключилась. Все шло к тому, обреченно думал Самусь, что его разберут на запчасти. Он уже не раз слышал, что как будто в городе действует банда, которая похищает людей.

В дальнейшем из похищенных вырезали необходимые для пересадок внутренние органы, а сами тела то ли сжигали в топке, то ли скармливали свиньям. Его вывод подтвердился, когда Самуся завели в отделанное кафельной плиткой помещение, похожее на предбанник общественной бани. Там находились два мужика в медицинских халатах, и у одного из них в руках был шприц.

Уже засыпая под действием укола, Самусь почему-то вспомнил про окорок и селедку, которые остались лежать в его походной сумке, брошенной на газон. Ему было не страшно, а лишь обидно, что он так и не попробовал эти деликатесы. У них был такой вкусный запах…

Глава 4

Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Небо, отмытое потоками воды, уже не просто было чистым и прозрачным, а блистало, словно тщательно отполированный голубой карбункул. Море снова успокоилось, и бухта казалась огромным зеркалом, оброненным на землю древним божеством-великаном.

Притихшие на время ливня птицы затрещали, зачирикали, запели на разные голоса; где-то вдалеке громыхнул гром – ливневая туча постепенно уползала к горизонту, теряя по дороге упитанность и цвет. Теперь среди темной сини начали появляться фиолетово-розовые, по краям позолоченные облачка.

Шестеро «новых робинзонов», мокрые и напуганные буйством тропической стихии, вышли из-под деревьев и начали бестолково слоняться по пляжу. Постепенно хаотические блуждания приобрели некую осмысленность, и все собрались вокруг оставленных продуктов.

– Эй, чтоб я сдох! – вскричал вор. – Спички! Идиоты, вы забыли про спички! Теперь нам точно капут…

В едином порыве все бросились к котлу, в котором лежала упаковка спичек. Вернее, она уже не лежала, а плавала – котел был почти до половины наполнен дождевой водой.

– Хана, – резюмировал вор, достав один из раскисших коробков. – Эти падлы дали нам полное дерьмо. Спички этой фабрики и сухие-то не горят как следует.

– Нужно подсушить, – робко предложила одна из девушек, блондинка.

– Дура… – буркнул вор, – Лучше суши свои трусики.

Остальные растерянно молчали. Только теперь до «новых робинзонов» начал постепенно доходить весь трагизм их положения. Остаться без огня на острове, возможно населенном опасными хищниками, было равносильно смертному приговору.

Тем временем пригревало. Солнце, беспощадное в полуденный час, обрушило на остров град своих жалящих огненных стрел. Одежда будущих отшельников высохла за считаные минуты. Всех начала томить жажда. Похоже, кроме жары, сказывалось и долгое пребывание в сонном состоянии, вызванном каким-то препаратом.

Первым высказал то, что было у всех на уме, Самусь, который немного приободрился, поняв, что вор не намерен отобрать его сокровище, именуемое рюкзаком.

– Водицы бы… испить… – сказал он робко, облизывая сухие губы.

– Дельное предложение, – с иронией ответил вор. – Пей. – Он указал на бухту. – Там се море и маленький океан.

– Соленая… – тихо возразил Самусь и потупился, чтобы не встречаться глазами с вором, который смотрел на него злобным взглядом.

– А то мы без тебя не знаем, – презрительно

бросил вор.

Он сразу и безошибочно определил гражданский статус Самуся. И понял, что из бомжа можно веревки вить.

– Как же мы… без воды?.. – испуганно спросила блондинка.

– Найдем, – с оптимизмом сказал Гараня, самый бодрый из всех по вполне понятной причине. – А пока…

Он подошел к котлу, не без усилия поднял его и жадно прильнул к краю. Все смотрели на Гараню с радостным удивлением: как же это никто из них не догадался, что питьевая вода у них перед глазами?

Когда «новые робинзоны» утолили жажду, голод, который до сих пор лишь ворочался где-то глубоко внутри крохотным червячком, вырос до размера дракона – ведь они не ели почти двое суток.

– Нужно сварить кашу, – опять взял слово Самусь, тем самым озвучив мысли отшельников.

– Свари, – осклабился вор. – Хотел бы я посмотреть, как это у тебя получится.

– А, ну да… – Самусь бросил печальный взгляд на мокрую упаковку спичек, валяющуюся на песке.

– С кашей подождем, – сказал Гараня, глядя на пальмы. – Будем пользоваться дарами природы.

Немного поколебавшись, он подошел к блондинке и, сунув ей в руки бутылку виски, сказал:

– Подержи…

С этими словами Гараня направился к зарослям и остановился под пальмой, задрав голову кверху. В вышине, под зеленым зонтиком из пальмовых листьев, висели дозревающие кокосовые орехи.

– Что, близок локоть, да не укусишь? – с ехидцей поинтересовался вор.

– Пошел на хер, – коротко и беззлобно ответил Гараня.

Сняв ботинки и запихнув мачете за пояс сзади, он обхватил ствол пальмы руками и довольно неуклюже полез вверх по наклонному шершавому стволу. Затаив дыхание, голодные «робинзоны» с надеждой смотрели на гимнастические упражнения Гарани. Вскоре он уже орудовал мачете, сбрасывая орехи вниз…

Спустившись на землю, Гараня отдыхал минут пять – у него дрожали и подгибались ноги и болели все мышцы. Ему давно не приходилось заниматься физическим трудом, а водка съела и силы, и дыхалку.

Привалившись спиной к пальмовому стволу, тяжело дышащий Гараня с удовлетворением наблюдал за товарищами по несчастью. Расхватав орехи, они разрубили их на половинки разной величины с помощью мачете и лакомились прозрачным кокосовым молоком, а также еще не совсем затвердевшей мякотью.

Вскоре к пиршеству присоединился и Гараня. Кокосовые орехи ему уже приходилось есть, и они не вызывали в нем гастрономического восхищения, но с голодухи недозревшие плоды показались Гаране изысканным лакомством.

Насытившись, все легли отдохнуть в тенечке. Сытость в желудке расположила отшельников к благодушию. Теперь два месяца жизни па необитаемом острове уже не казались им концом света и самым большим несчастьем, которое только можно было придумать.

Лишь вор не находил себе места, переворачиваясь с боку на бок. Он все еще вынашивал мстительные замыслы по отношению к Гаране и строил планы на будущее. В этих планах он представлял себя бугром, калифом на час, вернее, на два месяца.

Вор понимал, что придется много трудиться, чтобы выжить. При всем том он был далеко не глупым человеком.

Но работать не хотел ни в юные годы, ни тем более когда стал профессиональным вором. Пусть работает трактор, он железный, говорил вор своим приятелям. Они тоже исповедовали это жизненное кредо.

Поэтому вор, глядя на товарищей по несчастью, прикидывал, кто может стать ему помощником в создании иерархии, похожей на тюремную, а кого определить в шестерки.

Гараня замечал недобрые взгляды вора в свою сторону. Но усталость от лазанья и сытость в желудке притупили все чувства, кроме меланхолии.

Он никак не мог смириться с тем, что бутылка виски, которую он не выпускал из рук, словно младенец соску, – последняя. По крайней мере, на ближайших два месяца.

Так он и уснул, убаюканный тихим шелестом волн и птичьим щебетом, продолжая мусолить в голове тревожную мысль о грядущих мучениях от вынужденного безалкогольного будущего. Ему даже приснился сон – какие-то бесформенные тени, которые издевательски хохотали и корчили рожи, возникающие перед его внутренним взором по частям, фрагментарно.

Разбудил Гараню крик. Спросонок ему показалось, что это орет соседка, которую колотит муж-ревнивец.

Сцены с мордобитием его соседи устраивали регулярно, раз в неделю. А на следующий день соседка с гордым видом показывала всем синяки и говорила: «Вот… Любит он меня, потому и бьет».

Гараня твердо встал на ноги. И только тогда сообразил, где находится. Его товарищи по несчастью образовали круг, внутри которого корчилась вторая девушка, брюнетка.

Едва увидев ее, Гараня машинально отметил раннюю седину, которую она даже не пыталась скрыть. Но самое главное, что его поразило, – это ее глаза. Казалось, что в них отсутствуют зрачки. Она была очень бледна и ходила как механическая кукла.

Гараня присоединился к остальным. Они были напуганы и возбуждены до крайности. Девушка продолжала кричать и корчиться, но никто ничего не делал. Девушка извивалась всем телом, взрыхляя и разбрасывая по сторонам песок, на ее губах появилась пена.

Похоже, она умирала.

Глава 5

Кроша лихорадочно перебирала вещи, разложенные на брезенте. Перед глазами мелькали круги, мышцы сводила судорога, в горле першило, и она с трудом сдерживала рвущийся изнутри кашель. Зачем сдерживала? Кроша и сама не знала. Скорее всего, из-за упрямства.

Она всегда была упрямой. В детстве у Кроши был бзик – ломать игрушки. И не только свои, но и чужие. За это ее наказывали – ставили в угол, запрещали смотреть мультики, не пускали гулять, даже били, – но толку от такого воспитания было мало.

В конце концов покупать игрушки ей перестали, а с друзьями и приятелями она рассорилась. Казалось бы, Кроша после таких неприятностей должна была образумиться и совладать со своими разрушительными инстинктами.

Ан нет. Девочка лишь озлобилась и замкнулась. До поры до времени. Пока ей не минуло четырнадцать лет.

Первую дозу ей всучили бесплатно, в парке возле школы. Теперь она даже не помнила, кто именно. Кроша хорошо знала, что это за гадость, – была наслышана про наркотики и от родителей, и от одноклассников.

Но бес упрямства тут же начал нашептывать: «Вранье все… Живи своим умом, дурочка. Мало ли что тебе говорят. Правильными прикидываются. Уж я-то знаю, какие они на самом деле. А ты попробуй, попробуй… В конце концов, один раз можно. Ничего не случится. Ну!»

Она попробовала – раз, другой, третий… На школьном выпускном вечере Кроша уколола себе двойную дозу, и пришлось ей встречать рассвет не с одноклассниками, а в реанимации.

Ее дальнейшая жизнь была сплошным туманом. В основном она делилась на четыре фазы: поиск денег на наркотики, покупка дозы, кайф и ломка. А затем все сначала – по порядку. Из дому Кроша ушла и жила или у приятелей-наркоманов, или у каких-то добрых дядей, которые, как ей казалось, были все на одно лицо.

Секс ее интересовал мало, а потому в постели Кроша была холодна как лед. Помучившись месяц-другой с «бревном», как называли ее эти «благодетели», дяди указывали Кроше на порог.

Нередко расставание сопровождалось побоями, а однажды ей пришлось почти две недели сидеть в яме, куда Крошу определили за долги. Ее нашли милиционеры, притом случайно, – когда проводили операцию по задержанию торговцев наркотиками. С той поры в черных как смоль волосах Кроши появилась седина…

Как она попала на катер, Кроша не помнила. Все происходящее вокруг нее казалось ей глюками; она глупо улыбалась и молола какую-то чепуху. А потом и вовсе отключилась – уж непонятно по какой причине – и полностью пришла в себя только на берегу бухты в обществе странных личностей, не вызывающих симпатии.

Кроша пыталась понять, что говорил босс, но его слова долетали до ее сознания с опозданием. Затем она начала искать в куче барахла хоть что-то похожее на наркотики. Кроша просто не могла поверить, что среди вещей не найдется хотя бы несколько доз, чтобы она могла продержаться два – целых два! – месяца.

Однако ни наркотиков, ни каких-либо лекарств, способных заменить их, она так и не нашла. Нет, они не могут поступить с нею так жестоко! Никак не могут! Кто эти люди, зачем они привезли ее на этот пляж?!

Кроша хотела что-то сказать, может, спросить или возмутиться вслух, но сухой язык прилип к гортани, и она издала только несколько хриплых звуков, перешедших в кашель, который Кроша тут же задавила в зародыше, Прикусив нижнюю губу.

Уже отходя от брезента с вещами, она машинально нагнулась и не глядя схватила первое, что попалось под руку. Ее «призом» оказался старый потертый бинокль. Тупо уставившись на свое приобретение, Кроша пыталась поймать ускользающую мысль, навеянную речью босса.

И только когда катер покинул бухту и вышел в открытый океан, до нее вдруг дошло, что она находится на необитаемом острове и стала участником какого-то эксперимента, похожего на телевизионную игру «Последний герой».

Это сразило ее наповал. Крошу будто столбняк хватил. Она стала как заводная механическая игрушка. Мысли беспорядочно метались в гулкой и пустой черепной коробке, время от времени сталкиваясь и разбиваясь, словно стекляшки.

Когда хлынул ливень, Кроша немного оживилась. Но только до тех пор, пока грозовой фронт не пошел дальше. Снова засияло солнце, и ее голова стала горячей, как котелок, который поставили на огонь. Перед глазами Кроши замелькали бредовые видения, и она поторопилась улечься в тени, поодаль от основной группы.

Так плохо ей не было никогда. Даже будучи в реанимации и находясь на тонкой грани между жизнью и смертью, она верила, что все закончится хорошо.

Но сейчас, на этом прекрасном пляже, о котором прежде можно было только мечтать, Кроша вдруг сообразила, что здесь – ее последнее прибежище.

Она не понимала, откуда к ней пришло озарение. Да это было ей и не нужно. Перед Крошей открылась бездонная пропасть, куда она падала с неимоверной скоростью.

И Кроша, не в силах справиться с объявшим ее ужасом, закричала и забилась в конвульсиях…

Глава 6

Гараня грубо растолкал «новых робинзонов» и присел возле Кроши на корточки.

– Что с ней? – спросил он неизвестно кого.

– А то ты не видишь… – с кривой ухмылкой ответил вор.

– Вижу. И не могу понять, что с ней случилось.

– Ломка. Девка сидит на игле. Посмотри на ее руки.

Может, дать ей выпить, растерянно подумал Гараня. Среди его приятелей-собутыльников не было наркоманов. Мало того, пьющая братия относилась к ним неодобрительно и считала существами низшего порядка.

– Помрет… – подала голос и блондинка.

Глаза у нее были на мокром месте. От испуга она дрожала и тихо всхлипывала.

– Возможно, нет, но скорее всего – да, – ответил ей вор. – Все зависит от организма. Я знаю, я многих таких видывал…

– А если видывал, то подскажи, как ей помочь, – грубо сказал Гараня.

– Зачем? – с ленцой в голосе спросил вор.

– Что значит – зачем?! – возмутился Гараня. – Человеку плохо, а мы тут базар-вокзал устроили.

– Я не подписывался быть сиделкой, – отрезал вор и вам не советую. Она больная, за нею нужен врачебный уход. А мы тут не на курорте, нам бы самим как-нибудь выжить.

– Нехороший ты человек, – с укоризной покачал головой Гараня. – А если с тобой что-нибудь случится?

– Не каркай. Лучше за собой присмотри. – Вор злобно, по-волчьи, оскалился.

– Присмотрю, – с вызовом ответил Гараня.

Удивительно, но Гараня совершенно не боялся вора, который явно был сильнее его. Обычно покладистый и добрый, Гараня всегда избегал людей задиристых и буйных. Он старался любые конфликты улаживать миром. Иногда по пьянке ему попадало от собутыльников по мордам, но сам Гараня очень редко давал сдачи и не мстил.

Вор был ему неприятен. Раньше Гараня особо к людям не присматривался. Ну, живет себе человек со своим вздорным характером – пусть его. Главное, чтобы он не был сквалыгой.

Но сейчас в душе Гарани наметился какой-то излом. Он возник сразу, едва Гараня начал общаться с вором.

Наверное, скажи ему кто-нибудь, что он и вор – антиподы, Гараня не понял бы смысл этого слова. Просто насквозь проспиртованная душа Гарани яростно противилась любым примиренческим намерениям своего хозяина по отношению к вору.

Гараня с помощью блондинки немного успокоил Крошу и напоил водой. Правда, большая часть жидкости пролилась мимо рта, который будто заклинило, – челюстные мышцы закаменели и не хотели работать, – но все же девушка сделала несколько глотков.

Затем Крошу снова уложили на песок, заботливо подмостив под голову охапку листьев и пиджак Гарани. Кроша дышала неровно и была в забытьи. Она никого не узнавала, ее тело время от времени сотрясала крупная дрожь, но биться в конвульсиях Кроша все же перестала.

Гараня сам едва держался на ногах. Физические усилия – пусть и кратковременные – и полуголодное существование в течение двух суток вымотали его убитый алкоголем организм до крайности. Чтобы не искушать остальных отшельников, он отошел подальше и с жадностью присосался к бутылке.

Ему хотелось выпить ее до дна, чтобы, как прежде, забыться пьяным сном и ни о чем не думать. Но в нем уже проклюнулся здравый рассудок, заставивший вялые, никчемные мысли стряхнуть скорлупу, в которую они были заключены давным-давно, и заработать почти как должно.

Гараня решил растягивать удовольствие как можно дольше. О том, что будет потом, он старался не думать. Будущее казалось ему мрачным и неопределенным. С некоторым запозданием он проникся к наркоманке большим сочувствием. Гараня с содроганием в душе думал о том, каково придется ему, когда бутылка покажет дно…

– А где этот?.. – раздался позади девичий голос.

Гараня от неожиданности вздрогнул и поторопился навинтить пробку на горлышко бутылки. Он обернулся и увидел блондинку, которая улыбалась ему немного фривольно, но с приязнью.

– Кто – этот? – недовольно спросил Гараня.

Его недовольство проистекало от смущения. Девушка была очень даже симпатична и молода. Такие всегда нравились Гаране. Но попадались ему в основном – даже в юные годы – топорно сработанные бой-бабы (что называется, ни кожи ни рожи), которые пытались им командовать.

А в последние годы он общался в основном с опустившимися женщинами. Их испитые лица и манеры не вызывали в нем никаких эмоций. Для него они были просто собутыльниками, бесполыми существами. Гараня даже в мыслях не держал, что между ним и его знакомыми женского пола может быть близость.

– Который с рюкзаком… – уточнила блондинка.

– А-а… Бомж. Не знаю.

– Где он может быть?.. – Блондинка в раздумье наморщила нос.

– Тебе-то какое дело? – почему-то смущаясь и пряча глаза, спросил Гараня. – Может, пошел в лесок… по нужной надобности.

– Нет, не думаю, – отрицательно покрутила головой блондинка. – Я давно его не вижу.

– У нас тут не пионерский лагерь, а ты – не пионервожатая. Он взрослый человек, сам знает, что ему нужно делать.

– А вдруг он заблудился? – Блондинка с опаской покосилась на заросли. – Или на него напал какой-нибудь зверь…

– Например, тигр, – со скепсисом продолжил ее мысль Гараня.

– Может, и тигр.

– Ты в школе географию изучала?

– Проходила… – осторожно ответила блондинка, пытаясь понять, что скрывается за этим вопросом.

– Оно и видно, что проходила, – добродушно улыбнулся Гараня. – На таких островках, как этот, тигры не водятся. Если, конечно, их не завез сюда наш «благодетель», чтобы нам жизнь медом не показалась.

– Ну, может, змея… или еще чего.

– Насчет змей не знаю. Этих тварей везде хватает, особенно в тропиках. А что касается нашего друга бомжа, то он может любому из нас дать сто очков форы по части выживания. Коль уж он не врезал дуба в зимнее время на нашей родной сторонке, то и на острове приспособится.

Блондинка умолкла и, потупившись, принялась ковырять песок босой ногой. Что-то ее угнетало, но она не решалась поделиться своими мыслями с Гараней, который чувствовал себя неловко – он не знал, куда деть бутылку, чтобы она не мозолила глаза.

Наконец, отвернувшись, он поторопился запихнуть ее в карман. И сразу же приободрился. Впервые за несколько лет он почувствовал себя мужчиной, сильной половиной человеческого рода, и от этого Гараня сразу вырос в собственных глазах.

Он понял, что симпатичная блондинка ищет в нем советчика и защитника. В какой-то мере такое положение вещей льстило Гаране, но, с другой стороны, он опасался, что девушка будет ему обузой. Он уже отвык заботиться о ближних.

Скорее Гаране с его мягким характером и неважными физическими кондициями нужна была нянька, чем этой крепкой с виду молодой девушке.

– Мне кажется, мы здорово влипли… – сказала блондинка. И, вздрогнув, прижала кулачки к очень даже аппетитной груди.

– Да уж… – угрюмо кивнул Гараня. – Прожить два месяца на необитаемом острове с мизерным запасом харчей и без… – Он запнулся; затем продолжил, но не про то, о чем подумал: – Без оружия – это не фунт изюма.

– Я не об этом…

Гараня внимательно посмотрел на бледное лицо девушки и промолчал. Виски взбодрило его, он чувствовал себя неплохо, а потому заниматься гаданием на предмет своего будущего ему не хотелось. Что будет, то и будет, легкомысленно подумал Гараня. Уже ничего не изменишь.

– Нас здесь оставят навсегда, – тихо сказала девушка. – Всех.

– Не понял… Как это – всех?

– Обещанные деньги и квартиры тем, кто выживет, – это сказки про белого бычка. Я не знаю, что задумал тот, кто приказал доставить нас на остров, но понятно, что только не благотворительный эксперимент.

– Брось… – Гараня ухмыльнулся. – Что для богатея, который купил этот остров, какие-то жалкие гроши? Это для нас тысяча рублей как миллион.

– Такие люди зря деньгами не сорят. Они за копейку, которая не может принести прибыль, удавятся. Уж я-то знаю.

– Слушай, перестань! – рассердился Гараня. – Тут и так тошно, а ты со своими пророчествами суетишься. Желай они нам смерти, мы уже давно пошли бы акулам на корм. Кто мы для этого босса? Правильно – букашки. На кой ляд ему врать? Проще было оставить нас на острове без лишнего базара – и все дела. Живите как хотите. Выкарабкаетесь – может быть, отвезем вас домой; нет – царство вам небесное.

– Ну, не знаю… – Девушка все еще сомневалась. – У меня предчувствие…

– У всех предчувствие. Я и сам до дембеля, скорее всего, хрен дотяну. Это если как на духу. Без водки мне тут точно хана. Твою подругу вон как колотило, а когда у меня иссякнет бутылка, тогда и посмотришь, что будет со мной.

– Она не моя подруга.

– Это я к слову. Так что держись до последнего. Вдруг повезет именно тебе.

– Как же… повезет… – Блондинка лихо, по-мальчишески, сплюнула. – Мое везение еще не родилось.

– Еще раз плюнь, но теперь уже через плечо. Кто может знать свою судьбу? Верно – никто. Потому не сотрясай воздух глупыми словами. Это чтобы они не срикошетили и не вернулись к тебе обратно…

Девушка умолкла, села на песок, нахмурила брови и о чем-то задумалась. Гараня, наблюдавший за блондинкой исподтишка, невольно удивился разительной перемене, которая произошла с ее свежим, юным лицом. Оно вдруг состарилось на добрый десяток лет.

Глава 7

Фиалка выбрала себе вещь совершенно инстинктивно. Ей приглянулась небольшая пластмассовая коробочка с набором иголок и ниток.

Наверное, на выбор повлияла ее бывшая профессия – еще в школе Фиалка получила корочки, где черным по белому было написано, что она – швея-мотористка третьего разряда.

Фиалка даже успела поработать на швейной фабрике почти полгода, пока предприятие не обанкротилось. Оставшись без работы и практически без средств к существованию, она какое-то время перебивалась случайными заработками, пока на глаза ей не попалось объявление в газете о наборе девушек для работы за границей в качестве домработниц и нянь.

Конкурс она прошла с первого захода, формальности были улажены на удивление быстро, и вскоре Фиалка очутилась в Турции. Там у нее забрали заграничный паспорт, долго куда-то везли и определили… в бордель. Оказалось, что турки (и не только) просто обожают блондинок…

От природы Фиалка была девушкой живой и смекалистой. Она не стала, как некоторые ее подруги по несчастью, качать права или пытаться бежать. Это было опасно и бессмысленно – со строптивицами и беглянками расправлялись жестоко и беспощадно.

Но Фиалка не собиралась мириться с той ситуацией, в которую попала. Она ждала своего часа ровно четыре месяца. И дождалась. Правда, для этого ей пришлось провести некоторую подготовку.

Фиалка начала усиленно изучать турецкий язык: на это времени у нее хватало. Она никогда так не зубрила, даже в начальной школе, когда еще была пай-девочкой. Через два месяца она уже могла кое-как изъясняться по-турецки и даже читать через пень-колоду – правда, периодику.

Ей повезло. Ей здорово повезло. Однажды в бордель заглянул немец-турист, который был охоч до славянок.

Похоже, его дед, гитлеровский солдат или офицер, так и остался лежать где-нибудь под Смоленском в общей могиле. А потому его бритоголовый внук начал мстить… русским девкам.

Мстил он за деда по-своему. Когда прыщавый ариец уснул, на Фиалке не было живого места. Он так ее измочалил, что девушка едва двигалась. Наверное, немец немало заплатил хозяину борделя, который очень не любил, когда клиенты портили живой товар.

Как поняла Фиалка, этот юный извращенец и садист хорошо говорил по-турецки, потому что в карманах его одежды она наконец обнаружила то, что давно искала, – карту Стамбула на турецком языке. Оказалось, ее привезли в древнюю столицу Османской империи – об этом ей никто не говорил.

Впрочем, с русскими и украинскими проститутками турки обращались как с бессловесным быдлом. Практически никто из обслуживающего персонала не снисходил до бесед с ними.

Фиалка думала недолго. Она связала две простыни и портьеры, соорудив импровизированный канат, и спустилась на мостовую – ее «келья» находилась на третьем этаже.

Чтобы немец не проснулся и не поднял шум раньше времени – он заплатил за целую ночь, – Фиалка сначала с наслаждением шандарахнула его по башке пепельницей, а затем связала. Денег в кошельке немца оказалось немного, около тысячи евро. Фиалка прикарманила их без зазрения совести – рисковать так рисковать. Теперь назад ей пути уже не "было…

Она быстро разобралась с помощью карты, где находится российское консульство. Фиалка шла к нему полночи, с трудом разбирая названия улиц на табличках, нередко проржавевших до основания.

А утром, представившись туристкой, потерявшей документы, она наконец попала туда, куда нужно… После возвращения на родину Фиалка почти год мыкалась без работы и влезла в большие долги. В конце концов ей не осталось ничего другого, как заняться уже знакомым ремеслом – она снова пошла на панель. Фиалку умыкнули предельно просто: вечером к ней подъехало шикарное авто, о цене договорились быстро, и спустя час она очутилась за городом, в дачном поселке. Господин, который ее привез, куда-то исчез, оставив Фиалку наедине с двумя лбами, которые попользовались ею как хотели.

Фиалка все выдержала безропотно. Что поделаешь – такая «профессия»… Потом ее, правда, хорошо накормили и даже угостили шампанским.

Фиалка сразу почуяла, что ситуация пахнет скверно, и, мило улыбаясь своим «ухажерам», лихорадочно соображала, как ей дать деру. Черт с ним, с этим заработком…

После ужина ее отвели в комнату на втором этаже дачи и заперли. Наученная горьким турецким опытом, Фиалка долго раздумывать не стала. Ближе к утру она потихоньку открыла окно, спрыгнула вниз (благо там был не камень, а мягкий газон) и рванула изо всех сил куда глаза глядят – лишь бы подальше от нехорошей дачи.

Бежала она недолго: сзади раздался чей-то язвительный смех, затем в спину будто вогнали занозу и тут же послышался тихий хлопок. Сделав по инерции несколько шагов, Фиалка споткнулась и упала.

Подняться она так и не смогла: в тело неожиданно вступила слабость, как после тяжелой болезни, закружилась голова и глаза начали закрываться сами собой.

Последнее, что увидела Фиалка перед тем, как забыться в беспамятстве, была оскаленная пасть ротвейлера, с которой капала слюна, и его налитые злобой глаза. Еще дальше, над псом, высились два столба. Огромное тело увенчивала стриженая башка. Толстые губы щербатого рта были растянуты в злорадной улыбке до ушей.

Очнулась она уже на катере. Едва открыв глаза, Фиалка поняла, что на этот раз она влипла по-крупному. Поняла – и в полной безнадеге заплакала.

Глава 8

Тропическую сиесту нарушил вор. Он был голодный и злой.

От него не укрылось, что бомж, прихватив свой рюкзак, исчез в зарослях. «Туда тебе, чмо чаморошное, и дорога, – подумал он с мстительной радостью. – Может, нам повезет, и тебя там крокодил схавает… или еще какая-нибудь зверюга. На хрен нам лишний рот, прицепленный к доходяге, которому придется помогать ногами шевелить?»

Вор подобрал один из оставшихся кокосовых орехов, отрубил верхушку и выпил светлую сладкую жидкость, которая почему-то называлась молоком. «Компот… – еще больше наливаясь злостью, подумал вор. – На нем долго не протянешь. Мясца бы…»

Он даже застонал от вожделения, представив на миг жаркое и картошку фри на большом керамическом блюде. А по краям чтобы зеленый горошек, листик петрушки и малосольный огурчик. А рядом с блюдом, на белоснежной скатерти, – запотевший графин с ледяной водкой.

Видение стало настолько реальным, что вор даже почуял аромат горячего мяса. От этого его желудок, не привычный к долгому воздержанию от пищи, совсем взбунтовался. Пытаясь массажем живота унять желудочный спазм, вор рявкнул:

– Подъем, братва неумытая! Будем ужин готовить.

– Ужин под ногами валяется, – недовольно сказал Гараня, показывая на орехи.

– Сам ешь эту зеленку, – отрезал вор. – А мы сварим кашу.

– Было бы на чем… – буркнул Гараня. И сокрушенно покачал головой, глядя на испорченные спички, которые все-таки разложили для просушки на бревне; это сделал бомж.

– Что бы вы без меня делали, – с торжеством сказал вор, доставая из кармана зажигалку. – Учитесь, серые, как надо жить.

– Где взял? – радостно оживился Гараня.

– Купил на здешнем толчке… – Вор ехидно ухмыльнулся. – Тебе какая разница? Поднимай народ и дуй за дровами. Только берите посуше. А я тут пока сооружу костерок…

Кроша все еще лежала в беспамятстве – а может, спала, обессиленная ломкой, – поэтому ее тревожить не стали. За дровами пошли трое: Гараня, Фиалка и четвертый мужчина (ему было не больше тридцати лет), который отличался молчаливостью.

За все время пребывания на острове он не сказал ни слова. Мало того, он вообще сторонился своих товарищей по несчастью. Казалось, что мужчина пребывает в абсолютном ступоре.

Он был круглолиц, кудряв, хорошо упитан и очень симпатичен. Похоже, он не бедствовал, потому что его немного помятая одежда была отменного качества и стоила немалых денег. Вор это сразу же отметил – благодаря своей «профессии» он хорошо разбирался в вещах.

Кроме того, на шее «барашка», как не без задней мысли прозвал мужчину про себя все тот же вор, висел на золотой цепочке крест из того же драгоценного металла. Это обстоятельство пришлось вору по душе. Деньги и квартира, обещанные боссом тому, кто выживет, – это, конечно, хорошо, но и золото будет не лишним.

Вор прикинул, сколько можно выручить за цепочку и крест, даже если толкнуть рыжье барыге. Он прищурился от удовольствия, как кот на завалинке, – сумма получалась вполне приличная.

А в том, что «барашек» не доживет до дембеля, вор не сомневался. В отличие от остальных, которые не были избалованы жизнью, этот пухленький смазливый херувимчик, похоже, еще не знал, почем фунт лиха…

Гараня вступил в заросли с тревожным чувством. Он не знал местности, и ему казалось, что за каждым древесным стволом их поджидает неведомая опасность.

– Вы далеко не расходитесь, – предупредил он свою команду. – И побольше шумите. Зверь не любит человека и боится. – Это утверждение ему самому показалось несколько спорным, но он должен был как-то подбодрить своих товарищей. – А еще возьмите длинные палки, – добавил он, – и бейте по кустам впереди себя. Вдруг там змея…

Вырезав себе по дубинке, они продолжили путь. Сухостоя почему-то не наблюдалось, и Гараня уже начал отчаиваться, когда им, наконец, попалась поляна, которая была сплошь завалена упавшими деревьями.

Похоже, здесь поработал ураган, подумал обрадованный Гараня. И давно, потому что ветки деревьев уже были сухими. Теперь дров им хватит до новых веников…

Когда они вернулись, нагруженные связками хвороста, вор уже успел разжечь огонь. Он натаскал камней, соорудил примитивный очаг, а сверху водрузил котел, в котором грелись остатки пресной воды. Горючим материалом ему послужили мелкие стружки и щепки; вор настрогал их своим мачете с бревна.

– Вас только за смертью посылать, – бурчал он, подкладывая дрова в огонь. – Скоро стемнеет, а мы еще не жрамши.

– Ну ты и проглот, – неодобрительно сказал Гараня. – Рис нужно экономить. Мы должны как можно быстрее перейти на подножный корм. Иначе нам не выжить.

– Ты, конечно, выживешь… жлобяра, – с завистью ответил вор. – Благо у тебя есть допинг. Захапал шкалик шнапсу – и радуешься.

– Каждый из нас выбирал то, что хотел. Я эту бутылку у тебя не отнимал.

– Еще чего… – Вор насупился. – Я не таким, как ты, фраерам, рога обламывал.

– Не хвались, на рать идучи, – спокойно парировал Гараня выпад вора.

– Что, шибко грамотный? – угрожающе прищурился вор.

– Конечно. В школе учился. А ты небось в других местах азбуку изучал?

Гараня себя не узнавал. Вор заводил его с полуоборота.

Он понимал, что в такой ситуации нужно упрятать свое «я» куда подальше, но ничего не мог с собой поделать. Похоже, ко всему прочему, начало действовать еще и похмелье.

Гараня только огромным усилием воли преодолевал искушение приложиться к бутылке и сделать несколько глотков. Увы, виски постепенно убывало, и он с содроганием и непонятной злостью думал о той минуте, когда бутылка покажет дно.

– На что намекаешь, доходяга?!

Вор подступил вплотную к Гаране и угрожающе выпятил узкую грудь.

– Я не намекаю, – спокойно ответил Гараня. – Я спрашиваю.

– За такие вопросы… – начал вор и осекся.

И он, и остальные отшельники явственно услышали, как кто-то – человек или крупный зверь – ломится к ним через заросли.

Испугались все, что и неудивительно. Ведь мачете – чересчур слабое оружие. Особенно в руках тех, кто не имеет понятия, как с ним обращаться.

А кудрявый «херувим» вообще оцепенел, превратившись в одушевленный столб. Его молчаливость объяснялась только одним – все это время он пребывал в состоянии вялотекущего ужаса, который напрочь замкнул голосовые связки и очистил голову до космической пустоты.

Он принадлежал к тому типу людей, которые покорно сдаются на милость судьбы и умирают задолго до своей смерти, даже не помышляя о сопротивлении.

Глава 9

Кому взбрело в голову – отцу или матери – назвать его Люцианом, он так и не узнал. Престарелые родители, рафинированные интеллигенты, померли раньше, чем он начал задаваться таким вопросом. С десяти лет его воспитывала одинокая тетка, младшая сестра матери, отличающаяся пуританскими взглядами на жизнь.

Еще в школе имя приобрело множественность. Как только его не называли: Люцик, Лютик, Лука, Лукьян, Люк, Лучано, Люсьен…

В общем, одноклассники изощрялись кто во что горазд. Тем более, что он, будучи от природы смирным, а затем и благовоспитанным мальчиком, никогда не снисходил до мальчишеских разборок с применением силы.

В конце концов он просто возненавидел своих усопших родителей. Однажды в отчаянии он даже попытался изменить имя в официальном порядке. Но из этой затеи ничего не вышло. Нужны были деньги, а их-то как раз и не хватало.

Первый раз Люциан, которого дома звали Лютиком, надел на себя женские одежды в шестом классе – когда властно зазвучал голос плоти. Натянув на себя теткины шмотки – лифчик, трусики и прозрачную комбинацию – и посмотревшись в зеркало, он вдруг почувствовал, что с ним творится нечто непонятное.

Ему вдруг стало хорошо; так хорошо, как никогда не было прежде. Томление в груди постепенно опустилось в низ живота, и испуганный от незнакомых ощущений Люциан впервые изведал самопроизвольный оргазм.

Испуг прошел быстро, а на смену ему явилось отвращение. Он с яростью сорвал с себя теткино белье и выбросил в мусоропровод. В этот момент Лютик стыдился себя и ненавидел лютой ненавистью…

Прошли годы. Люциан закончил институт и стал искусствоведом. Начались новые времена – продолжение перестройки, именуемое демократией. Лютик приобрел вальяжность, красноречие и даже некоторую известность. Несколько раз его даже показывали по Центральному телевидению.

Теперь он жил один. Тетка умерла, оставив ему в наследство неухоженную квартиру родителей, которая ремонтировалась в последний раз лет двадцать назад, и четырех кошек.

От них он избавился на следующий день после похорон. Люциан ненавидел кошачью семейку. Ему казалось, что их квартира пропитана запахами кошачьего дерьма.

Но с теткой он боялся конфликтовать, а потому долгие годы терпел ее чудачества, никогда не упуская момента в отсутствие своей родственницы пнуть ногой кого-нибудь из ее любимцев.

Кошки отвечали Лютику взаимной неприязнью. Эти твари не только больно царапали исподтишка голые ноги, когда он завтракал или ужинал на кухне, но еще и демонстративно гадили в его кабинете, стараясь оставлять свои кучки не где-нибудь в углу, а прямо возле письменного стола.

Люциан просто вышвырнул кошек вон. Они были породистые и стоили немалых денег. Но мстительный Лютик хотел, чтобы вместо дорогого «Вискаса» кошки жрали отбросы на помойках. Когда была жива тетка, они даже «докторской» колбасой брезговали.

Так он остался без родни и без домохозяйки, которая обстирывала его и готовила еду. Сие обстоятельство совсем выбило Лютика из колеи. Единственное, что он умел делать по хозяйству, так это жарить яичницу, и то она у него почти всегда подгорала.

Люциан был видным парнем, а потому многие девушки хотели бы с ним встречаться. И даже с продолжением, вплоть до брачных уз. Но с некоторых пор он вообще стал равнодушным к женскому полу.

Когда тетка отправилась на погост, Лютик снова начал примерять на себя ее одежду. Теперь стесняться было некого, и он часами бродил по квартире в женском платье, чувствуя какую-то приподнятость и легкость во всем теле.

Увы, той приятности, что с ним случилась в первый раз, Люциан при помощи воображения и зеркала добиться больше не мог. Это его здорово угнетало, ведь в принципе он был вполне здоровым молодым человеком, правда, с некоторыми отклонениями. Всего лишь.

Ночами, а в особенности утром Лютик не находил себе места на своей холостяцкой постели от желания, переполнявшего его чресла. Иногда он просто с ума сходил от разных эротических видений. Это было настолько невыносимо, что он бился в истерике и плакал навзрыд.

Все случилось просто и легко. Он даже сам не ожидал, что так будет.

Однажды его пригласили на какой-то междусобойчик артисты балета. Он иногда писал о них статьи в газеты. После сабантуя его зазвал домой один знакомый, который тоже был холостяком.

Они здорово набрались, поэтому Люциан сначала не сообразил, к чему клонит его приятель. Ну а потом уже было поздно что-либо предпринимать…

С артистом Лютик встречался больше года, пока тот к нему не охладел. Это стало большим ударом для Люциана. И не найди он спустя две недели после разрыва отношений с ветреным балеруном другого, более достойного партнера, все могло бы закончиться весьма печально. Люциан даже намеревался вскрыть вены…

Время шло, и Люциан нес больше и больше залезал в долги. Раньше к его зарплате была хорошая добавка в виде теткиной персональной пенсии, а теперь тех мизерных грошей, что он получал, едва хватало на еду. Даже за квартиру заплатить было нечем; не на что было купить и билет на какое-нибудь престижное представление, не говоря уже про обновление гардероба.

Совсем отчаявшийся Лютик как-то попросил совета у своего шефа, что ему делать дальше. (Он уже знал, что его шеф, мягко говоря, страдает целой обоймой сексуальных отклонений, в том числе и педофилией.)

Тот долго смотрел на него оценивающим взглядом, задумчиво потирая холеной узкой рукой слегка припудренные щеки, а потом сказал: «Я познакомлю тебя с одним человеком. Только смотри не подведи меня…»

Человек, которому шеф рекомендовал Лютика, был и впрямь золотым дном. Он платил за интимные услуги не скупясь, и вскоре Люциан зажил на широкую ногу. Он даже подумывал, а не купить ли ему подержанный импортный автомобиль подороже (у него был «фольксваген») – финансы позволяли.

Но вскоре пришла беда: его любовника, важную шишку в каком-то госучреждении, расстрелял в подъезде собственного дома наемный убийца. Хорошо, что Люциан в тот день немного приболел и не пошел к нему на свидание. Иначе он как раз угодил бы под раздачу свинцового гороха.

Накопления исчезали со скоростью тающего апрельского снега. И снова Лютик очутился на мели. Теперь на шефа надежд не было, так как тот угодил в сумасшедший дом – похоже, расплата за нетрадиционные сексуальные наклонности настигла его раньше, чем он думал.

Помыкавшись без денег и без работы (когда не стало шефа, отдел Люциана упразднили), он наконец решился и дал объявление в газету. И пошел Луциа по рукам. Правда, теперь его в определенных кругах кликали Люсиком…

Люсика взяли прямо из-под крутого клиента, которому без лишних слов прострелили голову из бесшумного пистолета. Обезумев от страха, он ждал, что и ему уготована такая же участь.

Но его заставили одеться и куда-то повезли в закрытом фургоне. Ехали недолго. Когда прибыли на место, Люсик уже вообще ничего не соображал. Он превратился в безвольное и бессловесное существо, лишь внешне похожее на человека.

Когда его вытаскивали из фургона, он лишь тупо мычал и пускал слюни. Похоже, его состояние беспокоило похитителей, потому что они, не стесняясь присутствия подопытного кролика в лице Люсика, вели разговоры о замене «объекта».

Как должна была осуществиться эта «замена», Люсик понял даже в состоянии почти полной невменяемости. И сумел взять себя в руки. Он очень хотел жить…

Его поистине титанические усилия не пропали даром. Это Люсик понял только тогда, когда очнулся на катере в компании таких же неудачников, как и он сам.

Но ужас, поселившийся внутри после убийства его партнера по нетрадиционным любовным утехам, не оставил Люсика даже тогда, когда катер с боссом исчез за горизонтом.

Люсик поступил во время выбора вещей точно так же, как и Кроша, – он взял первое, что попалось под руку. И только спустя какое-то время с удивлением обнаружил, что в качестве «приза» ему достался моток тонкой, но очень прочной бечевки, сплетенной из синтетических волокон.

Зачем он ее взял?! Разве что для того, чтобы повеситься…

Немного поломав голову над этим феноменом рассеянности и непрактичности, Люсик бросил бечевку на песок поближе к зарослям и сразу же вычистил из головы даже намек па воспоминание о своей непрактичности.

Он снова погрузился в мрачную пучину страхам безысходности.

Глава 10

Шум, производимый неизвестным существом, приближался. «Новые робинзоны» невольно сбились в кучу, с отчаянностью обреченных держа мачете наготове.

Фиалка пыталась унять дрожь, но это ей плохо удавалось; Гараня для храбрости глотнул виски и, набычившись, крепко стиснул зубы; а вор лихорадочно соображал, что ему делать – держаться вместе со всеми или бежать к воде, чтобы отплыть подальше от берега.

Он был уверен, что к ним подбирается хищник, – ведь босс говорил, что остров необитаем.

Наконец совсем неподалеку от них зашевелились кусты, раздался треск сломанной ветки, потом послышалось хриплое дыхание, и на пляж из-за зеленого лиственного занавеса вывалился… Самусь!

Он тащил за плечами туго набитый рюкзак и своей согбенной позой напоминал рабочего муравья, который несет добычу в муравейник. Самусь подошел к товарищам по несчастью, потерявшим дар речи, и с возгласом «хух!» бросил рюкзак на песок.

– Вот… принес… – сказал он, радостно улыбаясь щербатым ртом. И, открыв верхний клапан рюкзака, принялся распускать завязки. – Проживем, братцы, – бубнил он с блаженной миной на лице. – Тут есть все – как в раю…

Первым прорвало вора. На смену страху пришла злость, и он заорал:

– Ты где бродишь, черт бы тебя побрал?!

– Дак это, на разведку ходил… – смешался Самусь, сгибая плечи, но тут же снова возбужденно и радостно заговорил: – Здесь и куры есть… сам видел. Много. Большие такие…

– Вот чудо в перьях, – сказал, успокаиваясь, вор. – Ладно, открывай свой сидор. Что там у тебя?

Самусь, запустив руки внутрь рюкзака, достал две большие связки бананов.

– Всего-то… – разочарованно протянул вор. – У меня эта зеленка уже поперек горла стоит.

– А вы посмотрите, – блаженно ухмыляясь, ответил Самусь, жестом приглашая вора лично ознакомиться с содержимым рюкзака.

Вор нагнулся и, нимало не колеблясь, сунул руку в рюкзак. И тут же с диким воплем выдернул ее обратно и начал отплясывать какой-то варварский танец, пытаясь избавиться от здоровенного краба, который вцепился в палец.

– Помогите! – орал ничего не соображающий вор. – Ай! Ой!

Наконец краб, разжав клешни, шлепнулся на песок, и вор, баюкая руку, принялся материть все подряд: и Самуся, и остров, и своих товарищей по несчастью, и бедного краба, который был виноват только в том, что действовал, повинуясь инстинкту.

Гараня, глядя на прыжки и ужимки вора, неожиданно расхохотался. Он просто не мог сдержать смех, который буквально взрывал его изнутри. Все его страдания и тревоги неожиданно прорвались наружу в таком необычном для серьезной ситуации виде.

Вскоре к хохочущему Гаране присоединилась Фиалка, а затем и Люсик; он хихикал в кулак, не открывая рта. Только Самусь, которого тоже распирал смех, старался быть серьезным и глядел на вора с наигранным состраданием и страхом – Самусь боялся, что вор изберет его козлом отпущения и надает по шее.

– С-суки… – с ненавистью прошипел вор, засовывая в рот оцарапанный до крови палец. – Вы у меня посмеетесь. Погодите.

– Не злись, – наконец справившись с приступом смеха, миролюбиво сказал Гараня и заглянул в рюкзак, почти до половины заполненный крабами, – Это же первоклассный ужин. Прям как в ресторане. В бухте наловил? – спросил он у Самуся.

– Не-а, – бодро ответил воспрянувший духом бомж, сообразивший, что расправа ему не грозит. – Они тут по деревьям бегают. Много…

– Понятно, – с удовлетворением улыбнулся Гараня. – Это пальмовый краб. Теперь от голода мы точно не пропадем. Брось их в котел, вода уже закипела. Да соль не забудь.

– Знамо дело… – Самусь, осторожно обойдя по дуге вора, смотревшего на всех букой, начал кухарить.

Крабовое мясо оказалось на удивление вкусным и питательным. Все наелись до отвала, дополнив главное меню ужина банановым десертом.

Сорванные прямо с дерева, полностью созревшие бананы по вкусу напоминали смесь сладкой ароматной дыни и клубники, чему немало удивилась Фиалка, избалованная во время своих амурных похождений разными заморскими деликатесами. Она сказала об этом Гаране, на что тот ответил:

– А к нам в основном присылают что подешевле. Трава травой. К тому же для транспортировки берут недозрелые бананы и держат их в специальных холодильных камерах.

– Откуда знаешь?

– Знаю, – коротко ответил Гараня и нахмурился – видимо, что-то вспомнил.

Фиалка не стала развивать эту тему, так как Гараня направился к Кроше, которая все еще лежала в тени – отрешенная и ко всему безучастная. Она уже пришла в себя, но вид у нее был словно после тяжелой болезни.

Заставив Крошу сесть, Гараня начал кормить девушку, едва не насильно запихивая ей в рот маленькие кусочки крабового мяса. Кроша глотала почти не пережевывая, как утка. Ее глаза были пусты и безжизненны.

– Добряк… – злобно бубнил вор. – Святой… пьянь-рвань подзаборная. Слушай, ты, лох! – окликнул он Гараню. – Оставь ее в покое. Твоя еда ей сейчас до лампочки.

– Почему?

– Потому, – ответил вор, нехорошо ухмыляясь.

Едва он это сказал, как по бледному лицу Кроши пробежала тень и девушку вырвало. Спазмы сотрясали ее худенькое тело, и Гараня испугался, что девушка может захлебнуться рвотными массами. Он быстро разрубил кокосовый орех и начал отпаивать ее молоком.

Большая часть прозрачной жидкости пролилась мимо рта, однако Кроша все-таки сделала несколько судорожных глотков, после чего ей стало легче. Но больше есть она не стала. Сокрушенный Гараня помог ей улечься поудобней и возвратился к остальным.

– Зря суетишься, – сказал вор. – Девка на этом свете уже не жилец.

– Глупости, – упрямо боднул головой Гараня. – Ломка закончится, она выздоровеет и будет как все.

– Дурак… – Вор скептически ухмыльнулся. – Посмотри на ее руки. Там места живого нет, все исколото. Она давно за гранью.

– Это ты так предполагаешь. А там, – Гараня ткнул пальцем в предзакатное небо, – возможно, думают иначе.

– Ты еще и в Бога веришь… – Вор наморщил конопатый нос и ехидно хихикнул.

– А хотя бы и так, – с вызовом ответил Гараня, начиная заводиться. – Между прочим, это мое личное дело. И не нужно дыбиться – здесь нет ничего смешного.

– Конечно, – легко согласился вор. – Вольному воля, а зэку двойной паек сытного с маслом к чаю и мягкая шконка[1]. Посмотрим, что ты запоешь через день-другой.

– На что намекаешь?

– Я не намекаю, а говорю прямо. Мне будет интересно услышать, как ты обратишься к Богу, когда у тебя закончится виски.

– Какая же ты сволочь… – устало сказал Гараня. – Бьешь по больному месту… Думаешь, если мы все подохнем, то ты прискачешь к платежной ведомости бодрым, хорошо откормленным козликом? Ты имеешь хоть малейшее представление, что такое джунгли?

– Не меньше твоего, – огрызнулся вор.

– Ну-ну… – Гараня криво осклабился и направился к кромке прибоя.

Он кожей ощущал недобрый взгляд вора, но даже не подумал обернуться. Гаране до дрожи в конечностях хотелось немедленно присосаться к бутылке, и он, чтобы сдержать себя от этого неразумного поступка, кусал губы и старался думать о чем-нибудь другом, но это у него получалось плохо.

Гараня понимал, что если сейчас он начнет пить виски, то уже не остановится, пока бутылка не покажет дно. А что потом, как быть дальше?

Однажды менты закрыли его за какую-то мелкую провинность на трое суток, и тогда Гараня едва не сошел с ума. Хорошо, что доктор, которого все-таки вызвал сердобольный сержант, догадался налить Гаране крохотную мензурку медицинского спирта.

Как быть дальше?

Этот вопрос вызвал в его голове целый обвал беспорядочных, тревожных мыслей. В висках застучало, горячий лоб покрылся испариной, и Гараня поторопился охладить его пригоршней соленой воды. Он едва держался на ногах; усталость легла на плечи неподъемным грузом, который давил с такой силой, что, казалось, трещали кости.

Вор наблюдал за ним как кот за мышью. Но вора интересовал не сам Гараня, а выпуклый карман его брюк, где лежала бутылка виски. Глаза вора посветлели и приобрели лихорадочный янтарный блеск – словно их подсветили изнутри крохотным фонариком.

Глава 11

Малеванный не поверил в доброту босса ни на йоту. Он вообще никому не верил. Когда предложили выбрать по одной вещи, вор уже точно знал, что ему надо.

К сожалению, его запросы нельзя было удовлетворить бутылкой виски, как алкоголика Гараню. Малеванному нужно было много вещей, потому что он решил не дожидаться конца робинзонады, а со старта уйти в побег.

Вор взял, на его взгляд, самое ценное в сложившейся ситуации – моток лески и набор крючков для рыбной ловли. А зажигалку и шикарный перочинный нож он украл походя, буквально на глазах охранников босса, тупо наблюдавших за раздачей «слоников».

Малеванный мог бы прикарманить еще кое-что, но побоялся – вдруг обыщут? С уворованными малогабаритными вещами все прошло без сучка без задоринки – он сразу же спрятал их в песок, не отходя от брезента с «призами».

Ну а куда девать топор, с помощью которого можно было соорудить плот, или небольшую палатку – готовое укрытие от непогоды, – или кусок тонкой, но прочной ткани, из которой вышел бы отличный парус?

Однако вор к этим вещам не то что не прикоснулся, но даже не посмотрел в их сторону. Обостренное чувство самосохранения, присущее практически всем, кто был не в ладах с законом, подсказывало ему, что эти предметы предлагают не случайно.

Скорее всего, босс хотел таким макаром проверить, кто может отважиться на побег.

Нет, его на мякине не проведешь, подумал не без хвастовства Малеванный. Лучше притвориться до поры до времени невинным ягненком, нежели быть глупым самонадеянным бараном, которого тут же отправят на бойню.

Малеванный воровал, что называется, с младых ногтей. Еще в школе он был сущим наказанием для преподавателей и одноклассников. Тяга к воровству у него была в крови.

К четырнадцати годам он уже состоял: на учете в детской комнате милиции, а когда ему стукнуло шестнадцать, Малеванный (тогда просто Павлуха) получил свой первый срок. Он погорел, как последний фраер, на краже со взломом, обворовав вместе с приятелем крохотный убогий магазинчик на окраине города.

Но и первая отсидка ума ему не прибавила. Спустя полгода по выходе из зоны он снова загремел на тюремные нары по той же статье; на этот раз Павлуха попался на квартирной краже, не заметив по неопытности, что хаза была под сигнализацией.

Возможно, Малеванный так и остался бы неумелой сявкой, которая живет по принципу «украл – сел – откинулся – украл – сел…», не познакомься он в зоне со старым карманником Шепотом. Это был настоящий ас своего дела, но к тому времени он практически не вылезал из тюремного лазарета, где его безуспешно пытались лечить от туберкулеза.

Смышленый и шустрый малец приглянулся Шепоту сразу; при всем том Павлуха был неглуп и достаточно начитан. Они быстро составили негласный уговор: Шепот учит Павлуху престижной воровской «профессии», а юноша по мере возможности ухаживает за старым карманником, который только к исходу жизни понял, что нет ничего страшнее на этом свете, чем больное и немощное одиночество.

Спустя два года Шепот умер. К тому времени Павлуха уже приобрел необходимые для классного щипача навыки, хотя и не пользовался среди зэков, несмотря на авторитет Шепота, какими-либо привилегиями, а тем более – уважением.

Всему виной была его мелкотравчатая натура. Он был трусоват и не мог постоять за себя. Чтобы хоть как-то возвыситься, пусть и в собственных глазах, Павлуха разрисовал свое тело наколками, за что впоследствии и получил кличку Малеванный.

Но все равно на вора в законе он так и не потянул.

Выйдя на свободу, Малеванный дал себе зарок больше не попадаться. В зоне, среди бандитов и воров разных мастей, имеющих пудовые кулаки и качающих права по любому поводу и без, делать ему было нечего.

Конечно, клятва была в общем-то наивной, но для Павлухи она стала жизненным ориентиром. Он никогда не рисковал понапрасну, а поскольку Шепот и впрямь обучил его всему, что умел сам, Малеванный вскоре стал одним из самых удачливых и авторитетных карманных воров.

Его возвышению в среде «коллег» способствовало и то, что Малеванный умел себя подать, притом ненавязчиво и с умом. Имей он другую профессию (чисто гражданскую), быть бы ему депутатом какой-нибудь думы – язык у Малеванного работал как помело, а речь, когда ему этого хотелось, получалась гладкой и складной.

Короче говоря, Малеванный умел навешать лапши на уши, да так, что она казалась его благодарным слушателям просто манной небесной…

Его взяли, как самого дешевого и неумелого фраера. Немолодой иностранец с тугим лопатником[2] в заднем кармане брюк, который глазел по сторонам с наивностью ребенка, показался ему настолько легкой добычей, что Малеванный даже не стал его «водить» – то есть какое-то время наблюдать за ним, чтобы определить его реакции на внешние раздражители и степень настороженности, присущей почти всем городским жителям в толпе.

В этот день Малеванный работал один. У него были два напарника – в шутку он называл их Клёпа и Степа, – но Малеванный брал их с собой нечасто. Скажем так – из милости. Ни первый, ни второй звезд с неба не хватали, а потому помощь от них в работе была минимальной.

Малеванный был достаточно профессионален, чтобы чистить карманы граждан в одиночку. В этом деле Павлуха был настоящим артистом – приемы Шепота он не только изучил, но и усовершенствовал.

К тому же Малеванный был жаден до денег и ни с кем не хотел делиться. Он даже на общак – воровскую кассу взаимопомощи – отчислял деньги со скрипом.

Лопатник, как и предполагал Малеванный, он вынул быстро и лихо; турист даже не дернулся и продолжал блаженно улыбаться, глядя на недавно отреставрированную церковь.

Отработанным движением молниеносно сунув портмоне в свой карман, вор поторопился укрыться в ближайшей подворотне, чтобы изъять деньги и избавиться от главной улики – тисненых кожаных корочек.

И только тогда, когда вор вынул из кармана портмоне, он наконец заметил, что от него тянется на улицу тонкая, но прочная леска. Малеванный обомлел. Он все понял – сразу и бесповоротно. Его подловили на «живца»!

Малеванный настолько испугался, что на мгновение остолбенел. А когда собрался с мыслями, что-либо предпринимать было поздно – к нему подошли двое ехидно ухмыляющихся парней бандитского вида, и в руках одного из них был поводок, прикрепленный к портмоне…

Всю дорогу к острову – по крайней мере, тот отрезок времени, когда он пришел в себя, – Малеванный страдал и злобился. Он не мог простить себе, что его так элементарно надули. И с ужасом думал, как будут ржать и издеваться над ним «деловые», когда до них дойдет слух, на чем прокололся дока Малеванный.

Он понимал, что всероссийская «слава» лоха ушастого ему обеспечена на долгие времена, если не навсегда…

Глава 12

Огромный малиновый диск солнца постепенно погружался в удивительно тихий и спокойный океан. Всех шестерых отшельников – вернее, пятерых: Кроша по-прежнему была ко всему безразлична – как-то тихо, исподволь, спеленала вечерняя нега. Они молча сидели на песке и неотрывно глядели на светило, словно ждали какого-то очень важного для них знака или знамения.

Жара пошла на убыль. Тихий ветерок ласкал лица «новых робинзонов», услаждая обоняние гаммой приятных и одновременно незнакомых запахов. Вода в бухте превратилась в темное колдовское зеркало, не отражающее, а показывающее фантастические, малопонятные картины – возможно, будущее невольных отшельников.

Все вокруг застыло, затаилось. Неподвижные человеческие фигуры на желтом песке со стороны казались древними реликтами, впаянными в светлый янтарь. Полутона исчезли, и резкие контрастные мазки вечерней палитры, в которой преобладали темно-зеленые, охристо-желтые и красные тона, стали удивительно похожи на полотно кисти Ван Гога.

Но людям было не до природных красот и художественных изысков. Мысль, с которой они глядели на закатное небо, постепенно сформировалась в чувство пока еще до конца не осознанной боязни перед первой ночью на необитаемом острове.

Первым изложил свои соображения Гараня.

– Мы здорово лопухнулись, – сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ты о чем? – спросила Фиалка, придвигаясь поближе к Гаране.

– Да все о том же… Прежде всего нужно было соорудить хотя бы какой-нибудь шалаш. Нам нужна крыша над головой.

– Зачем? – подал голос и Малеванный. – Ночь, я думаю, должна быть теплой, песок под нами мягкий, до утра перекантуемся. А завтра что-нибудь сообразим.

– Твоими бы устами да мед пить, – ответил ему с сарказмом Гараня. – До завтра еще нужно дожить.

– Только не надо нас пугать, – фыркнул вор. – К тому же здесь собрался народ, которому не впервой коротать ночи под звездами.

– Только не под такими, как здесь…

Гараня бросил взгляд на стену деревьев, подступивших к пляжу.

– Уж не думаешь ли ты, что с неба начнут падать камни? – не без иронии поинтересовался Малеванный.

– Вполне возможно, – серьезно ответил Гараня.

– Фраер чудит без гармошки, – хохотнул вор. – У тебя что, бзик в голове завелся?

Гараня пропустил обидные слова вора мимо ушей.

– Открой глаза шире, Фома неверующий, – сказал он, широким жестом указав на бухту и скалы. – Этот остров вулканического происхождения. Видел горушку, когда катер был на подходе к острову?

– Это ты глазел, как турист, – буркнул Малеванный. – Мне было не до смотрин.

– Уж больно эта гора похожа на кратер вулкана, – невозмутимо объяснил Гараня. – И что у него на уме, поди знай.

– Все равно от камней шалаш не спасет, – резюмировал вор выступление Гарани.

Гараня вяло пожал плечами и не продолжил дискуссию. Солнце уже зашло, и темнота упала на головы отшельников дырявым одеялом. Крупные звезды словно стояли на старте, дожидаясь, пока светило не скроется за горизонтом; они высыпали все сразу, как тлеющие угольки из ведра.

И тут же притихшие было джунгли проснулись. Где-то неподалеку резко и тревожно закричала ночная птица, потом что-то замяукало и раздался звук, похожий на тот, что издает рвущаяся ткань; а затем какая-то тропическая тварь заухала и захохотала почти человеческим голосом, от которого мороз побежал по коже.

Испуганная Фиалка придвинулась к Гаране вплотную и, не спрашивая согласия, тесно прильнула к его плечу. Он не стал упираться, хотя почувствовал себя не в своей тарелке – девушка была для него чересчур хороша.

Впрочем, мысли о приятной близости с Фиалкой испарились быстро. Гаране не давала покоя бутылка, лежавшая в кармане. Он крепился изо всех сил, дабы не трогать ее до утра. В голове все яснее и яснее вырисовывалась картина застолья. Гараня даже почуял запах спиртного, и по его телу пробежала дрожь вожделения.

Чтобы хоть на время избавиться от наваждения, он начал жевать кусочек мякоти кокосового ореха и попытался думать о чем-нибудь другом. Постепенно его мысли стали путаными, вялыми, и усталость взяла свое – Гараня уснул, будто ухнул в глубокий омут.

Остальные не стали сбиваться в кучу, а рассредоточились по пляжу на расстоянии двух-трех метров друг от друга. Мягкий и хорошо прогретый песок и впрямь был как перина, а потому и Люсяк, и Самусь заснули быстро.

Но если бомж направился в царство Морфея спокойно и в приподнятом, радостном настроении, которое не могли разрушить никакие разговоры о предполагаемой опасности, то Люсик дрожал словно осиновый лист. Он даже поначалу тихонько заскулил от страха, засунув голову в песок, как страус.

И все же эмоциональная усталость в конце концов взяла верх над опасениями, и Люсик, свернувшись клубком, забылся тревожным, беспокойным сном. Он спал как щенок – время от времени издавая тихие всхлипы и дергая конечностями.

Кроша, которую Гараня с помощью Фиалки перенес к основной группе, по-прежнему лежала смирно, и было непонятно, спит она или находится в бессознательном состоянии. Гараня даже забеспокоился, не умерла ли она.

Однако сердце девушки билось ровно, а ее холодная, как у лягушки, кожа стала теплой и шелковистой на ощупь; до этого она напоминала старый, иссушенный пергамент, разве что не шуршала.

Что касается вора, то Малеванный и не думал спать. Он лег подальше от всех, с таким расчетом, чтобы наблюдать за Тараней. Мстительные импульсы гоняли по жилам кровь, как мощный насос. Вор ждал своего часа…

Разбудил всех дикий вопль. «Новые робинзоны» подхватились как ошпаренные. На предутреннем небе ярко светилась ущербная луна, освещая таинственным призрачным светом пляж и бухту. Лишь джунгли мрачно чернели базальтовым монолитом, поглощая и растворяя в себе слабый лунный свет.

Шум поднял Люсик. Он стоял на коленях и визжал, будто его режут. Примерно в двух метрах от него лоснилось тело большой и толстой змеи. Похоже, и ее озадачило поведение странного, доселе невиданного животного, похожего на обезьяну. Свернувшись кольцами, змея подняла плоскую голову и слегка покачивала ею, как бы в недоумении.

– Твою мать!.. – выругался Гараня. Он первый совладал с нервами и сообразил, что случилось. – Не ори! – прикрикнул он на Люсика, помогая ему встать на ноги. – Это питон… или удав, хрен его знает. Он не ядовитый.

– Вот п-паскуда… – дрожащим голосом, заикаясь, сказал вор, который с испугу забежал по колени в воду. – Т-так можно и к-копыта откинуть, бля б-буду…

– Кыш! – Гараня замахнулся на питона палкой. – Чеши отсюда, паразит. Мы для тебя не кондиция.

Питон послушно расплел кольца и быстро уполз в заросли. Фиалка, которая потеряла с испугу дар речи, тихо охнула и почти в полуобморочном состоянии мягко опустилась на песок.

Лишь Самусь да Кроша остались к происшествию безучастными: девушка спала, до предела утомленная ломкой, а бомж, которому не раз приходилось ночевать в помещениях, где было полно крыс, с философским видом улыбнулся. Он точно знал, что люди гораздо опасней и животных, и ползучих гадов.

– Вот потому я и говорил, что нам нужна крыша, – сказал Гараня и нагнулся над Фиалкой. – Ты жива?

– Жжж… – Обморок был недолгим – не более двух секунд, – и Фиалка уже начала кое-что соображать, но язык ей пока не повиновался.

– Не дрейфь… – Гараня помог ей сесть. – У нас таких приключений будет вдоволь, можешь не сомневаться. Привыкнешь.

– Манал бы я такую привычку, – буркнул вор. – Бррр!.. – Он вздрогнул и опасливо покосился в сторону зарослей.

– В-воды… – попросила Фиалка.

– Ну, с водой у нас напряженка, сама знаешь, а орехи еще есть. – С этими словами Гараня разрубил орех и дал девушке напиться кокосового молока.

Сделав несколько глотков, Фиалка сказала:

– Я теперь до утра не усну.

– Это точно, – согласился Гараня. – Стресс получился – будь здоров. Какой там сон… – Он решительно сунул руку в карман, достал бутылку, встряхнул ее, надеясь услышать знакомый и желанный плеск, и застыл выпучив глаза, словно его поразил удар молнии.

Бутылка была пуста!

Глава 13

Провались под ним в эту минуту земля или случись извержение вулкана, даже тогда Гараня не был бы так ошеломлен. Полдня и полночи он крепился, теша угнездившегося в мозгах страдальца надеждой на глоток-другой вожделенного напитка, – и на тебе. Гараня даже ущипнул себя: может, он все еще спит?

Но нет, пустая бутылка была отвратительной, немыслимой явью. Тупо рассматривая красивую наклейку, словно плохо читаемые при лунном свете иностранные буквы могли рассказать ему, каким образом испарилось содержимое бутылки, Гараня с горечью думал о своей фатальной невезучести.

Похоже, он неплотно завинтил пробку и виски постепенно утекло в песок. Как он мог так лопухнуться?! Гараня застонал и рухнул на землю, не выпуская бутылку из рук. По его щекам потекли слезы.

– Ты чего?! – испугалась Фиалка. – Что с тобой?!

– Отойди… Прошу тебя – отойди… – Гараня закрыл лицо руками.

Малеванный, который стоял неподалеку и слышал их разговор, коварно ухмыльнулся…

Утро принесло приятную прохладу и шумный птичий концерт. Казалось, что к пляжу слетелись все пернатые, обитающие на острове. Но даже этот невероятный галдеж не мог разбудить несчастных «Робинзонов», которые после пережитого ночью потрясения уснули с первыми лучами солнца и спали как убитые.

Первым пробудился Самусь. Открыв глаза, он сразу же с опаской посмотрел на Малеванного. Самусь, будь его воля, держался бы подальше от вора. Бомж нутром чуял, что от Малеванного можно ожидать только неприятности.

Пользуясь тем, что его пробуждение не потревожило сон товарищей по несчастью, Самусь как мог тихо пошел в сторону джунглей и исчез за плотным зеленым занавесом. Спустя некоторое время он уже прокладывал себе путь среди густых зарослей, сноровисто орудуя мачете.

Вторым очнулся от крепкого утреннего сна Лю-сик. Ему привиделся кошмар, в котором присутствовали змеи, крысы и еще какие-то бесформенные злобные твари, норовившие его укусить.

Он тонко взвизгнул и вскочил на ноги. Кошмарный сон все еще бродил по закоулкам подсознания, и Люсик никак не мог сообразить, где он находится и что за люди лежат на песке.

– Тебя как зовут?

Этот простой вопрос подействовал на Люсика, словно хлыст на молодого жеребчика; он вздрогнул, мотнул головой и шарахнулся в сторону от подошедшего к нему Малеванного.

– Ты что, с прибабахом? – Вор потянулся и зевнул, показав золотые фиксы. – Как тебя кличут, малахольный?

– Меня?

– Может, тебе уши прочистить? – с угрозой спросил Малеванный.

– Люци… – начал было Люсик, но вовремя спохватился и ответил совсем не то, что было на языке: – Лукьян.

– А меня окрестили Григорием. Вот и познакомились.

– Простите… а как вас по батюшке? – осторожно поинтересовался воспрянувший духом Люсик.

– Ги-ги… – коротко рассмеялся несколько смущенный вор; последний раз по отчеству его называли давно – в суде при оглашении приговора. – Батю звали Иваном… крепкий был мужик. Бывало, как примочит кого с левой, мало не покажется, – приврал он без зазрения совести. – Когда ходили стенка на стенку, числился в главных закоперщиках.

– Значит, Григорий Иванович… – уважительно соединил имя и отчество вора Люсик.

– Ну… – Вор остро взглянул на собеседника, отчего Люсик потупился и покраснел.

«Эге-ге… – подумал Малеванный. – Чтой-то ты, братец, на девку больно похож. Слабак. Маменькин сынок… Еще один кандидат в шестерки. Нужный человек…»

– Вот что, Лукьян, – сказал вор, стараясь добавить в голос начальственный металл, – буди остальных. Будем совет держать.

Люсик коротко кивнул и растолкал сначала Фиалку, а затем и Гараню.

На удивление Кроша поднялась сама. Ни на кого не глядя, она без стеснения сняла верхнюю одежду, оставшись только в трусиках и лифчике, и вошла в воду. Немного поплавав и поныряв, она возвратилась на берег и спросила Люсика охрипшим, но достаточно бодрым голосом:

– Есть чего-нибудь попить?

– Конечно, – предупредительно улыбнулся Люсик. – Вот, держи…

Он подал ей кокосовый орех, предварительно проделав в нем с помощью мачете небольшое отверстие.

Фиалка, немного поколебавшись, все-таки пошла в заросли по своим делам. Пробыла она там недолго и выскочила на пляж словно ошпаренная. Но тут же устыдилась своего поведения и к остальным подошла уже ровной, неспешной походкой.

Гараня даже не думал вставать. Он лежал на спине, бездумно таращась в небо. Утрата спиртного казалась ему страшным горем. Внутри у него все горело, голова была пустая и гулкая, как барабан, а тело стало чужим и непослушным. Ему хотелось умереть.

– Ну что, братва шебутная, пора приниматься за дело, – начал свою речь Малеванный, намеренно проигнорировав тот факт, что Гараня никак не откликнулся на его призыв провести собрание. – Нам нужно, во-первых, найти пресную воду, во-вторых, сварить кашу и позавтракать, а в-третьих, построить хибару. Вопросы есть?

Девушки промолчали. Фиалка встревоженно поглядывала на Гараню, который был бледен и совершенно недвижим, словно его разбил паралич, а Кроша пыталась расчесать пятерней мокрые волосы. Ответил Малеванному только Люсик:

– Никак нет, Григорий Иванович. Все ясно. – Он подобострастно ухмыльнулся.

– Разделимся на команды… – Малеванный скептическим взглядом окинул тщедушную фигуру Кроши и перевел взгляд на Гараню. – Эй, ты, алик! Хватит кемарить, пора впрягаться. Бери наркошу и чешите на поиски воды. От вас, чаморошных, все равно нет никакого толку.

– Я пойду с ним! – воскликнула Фиалка.

– Ты останешься здесь! – отрезал Малеванный. – Склепаем хазу, ходи с кем хочешь и где хочешь. А пока делай что тебе говорят.

– Нет, я хочу с ним, – упрямо боднула головой Фиалка.

– Слушай, лялька, не нарывайся на неприятности. Мастырь, что тебе говорят. Иначе…

– Что – иначе? – с вызовом спросила Фиалка, сверкая глазами и раздувая в гневе ноздри.

– Отметелю, как последнюю шаболду.

– Только попробуй…

– Ну ты, коза, потише на поворотах…

Малеванный опасливо покосился на мачете, рукоять которого Фиалка сжала так крепко, что побелели костяшки, и пошел на попятную.

– Видишь, в каком он состоянии? – сказал вор. – Лежит как дохлый краб. А чтобы соорудить шалаш, нужны силы. Я прав? – Он посмотрел, ища поддержки, на Люсика.

– Правы, Григорий Иванович, конечно, правы, – закивал Люсик.

– Ладно, пусть будет так, – подумав, согласилась с доводами вора Фиалка. – Что я должна делать?

– Срезай ветки и пальмовые листья на крышу, а ты, – вор повернулся к Люсику, – заготавливай жерди на каркас и лианы – они пригодятся вместо веревок. Кстати, а где наш бомж? – Малеванный поискал Самуся глазами и выругался. – Вот хитрован… – сказал он с невольной завистью. – Опять слинял. Свободный художник, мать его… Придет – пасть порву. Нехрен шляться без спроса где ни попадя.

Фиалка, которой снова не понравились речи вора, хотела было что-то возразить, но передумала; вызывающе сплюнув, она подошла к Гаране и принялась его тормошить.

– Вставай. Пора вставать. Ты меня слышишь?

– Слы-шу… – медленно, по слогам, ответил Гараня.

При этом выражение его лица совершенно не изменилось. Тоскливый неподвижный взгляд Гарани был по-прежнему намертво приклеен к небосводу. Не хватало лишь свечи в сложенных на груди руках, чтобы причислить бедолагу к мертвецам.

– Тебе плохо? – участливо спросила Фиалка.

– Не знаю… Н-наверное.

– Попей… – Фиалка заботливо подняла голову Гарани, и он с трудом проглотил несколько капель кокосового молока; большая часть жидкости пролилась ему на грудь.

– Сп-пасибо… – Гараню вдруг зазнобило, и он щелкнул зубами.

– Хватит вам разводить тары-бары, – со злостью сказал Малеванный. – Время идет, а мы еще не жрамши. Лукьян, помоги поднять нашего алкаша. Тащите его в воду, может, оклемается быстрее.

Фиалка и Люсик общими усилиями поставили Гараню на ноги и повели к воде. Гараня, словно робот, механически переступал ногами и досадливо морщился, но не сопротивлялся.

Купание, как ни удивительно, вернуло Гаране способность трезво мыслить и самостоятельно передвигаться. Он вышел из воды, по-собачьи отряхнулся и, пошатываясь от слабости, подошел к Кроше.

– Пойдем, – сказал он девушке. – Нужно искать воду…

Оказывается, он слышал и понимал все, что говорил Малеванный.

Девушка покорно кивнула, и странная парочка медленно поплелась к зарослям. Фиалка догнала их и сунула Гаране в руки несколько бананов.

– Подкрепитесь, – молвила она, с тревогой глядя на все еще бледное лицо Гарани, покрытое испариной. – Иначе вам будет плохо.

– Куда уж хуже… – буркнул Гараня, пытаясь унять дрожь в конечностях, и бросил взгляд на Крошу.

Девушку в этот момент начал одолевать сухой кашель. Но она упрямо шла вперед, словно в глубине джунглей ее ждало спасение. Гараня не без труда догнал ее и дал очищенный от кожуры банан.

– Жуй, – сказал он. – Нам еще шагать и шагать. Если, конечно, не повезет…

Они вошли в тень и исчезли из поля зрения Фиалки, которая провожала их до самых зарослей. В больших синих глазах девушки плескалась тревога и жалость.

Глава 14

Самусь пребывал в блаженном состоянии. Он радовался всему – и чистому голубому небу, которое едва проглядывало сквозь шатер из листьев, и птичьему щебету, и крикам обезьян, недовольных вторжением человека в свои владения, и даже переплетению кустарников и лиан, преграждающих путь.

Бомж стоически переносил такие мелочи, хотя рука с мачете, которая не останавливалась ни на миг, расчищая дорогу, уже начала уставать, а искусанные насекомыми открытые участки тела зудели и чесались. Самусь чувствовал себя превосходно.

Ему казалось, что он уже жил на этом острове. Тогда (когда? на этот вопрос Самусь ответить пока не мог) он был молод, силен и знал здесь каждое дерево и каждую тропинку, протоптанную в джунглях животными.

Самусь загадал: вот сейчас я пройду еще полсотни метров и наткнусь на широкую звериную тропу. Последние шаги он делал закрыв глаза и размахивая мачете наобум. А когда, наконец, почувствовал, что джунгли больше не сопротивляются, его радости не было предела.

Это его остров! Как же ему повезло, что «новых Робинзонов» привезли именно сюда… Нет, никакой босс не вытащит его отсюда. Никогда!

Ему не нужны были никакие блага, потому что этот остров – самое большое благо в его непутевой жизни. Здесь он свой, здесь его дом. И никто теперь не сможет убедить его в обратном.

Слова босса, утверждавшего, что он купил этот остров, что он является, его собственностью, были для Самуся пустым звуком. Бомж был уверен, что тот и не думает здесь селиться. Зачем большому начальнику такая глушь? Что он здесь будет делать?

Босс привык к комфорту, изысканной еде, дорогим машинам и красивым женщинам, а остров совсем не обустроен. Нет-нет, это место принадлежит Самусю… уж неизвестно по какому праву. Но это не суть важно.

– Это мой остров, – ликующе прошептал Самусь. – МОЙ!

Звериная тропа причудливо петляла между толстенными стволами деревьев и куда-то вела. Но Самусь почему-то был уверен, что в конце ее находится какой-то водоем – ручей или озеро.

Только сейчас он почувствовал, что его одолевает жажда, а потому Самусь торопился как можно скорее напиться воды и немного отдохнуть. И не по той причине, что устал, а просто чтобы насладиться уединенным уголком СВОЕГО острова, который – он в этом совершенно не сомневался – был первозданно красив и уютен.

Самусь уже был неподалеку от водоема (ему даже показалось, что он чует запах пресной воды), когда позади раздался какой-то шум – будто по звериной тропе шел, как минимум, взвод солдат.

Бомж колебался недолго. Встреча с местными обитателями пока не входила в его планы, и Самусь, прорубив себе проход в сплошной стене зелени, благоразумно сошел с тропы и забрался на дерево, что оказалось занятием отнюдь не из легких.

Тяжело дыша, он устроился в развилке примерно в трех метрах над землей и сокрушенно подумал, что уже далеко не молод и чрезмерные усилия могут плохо отразиться на его здоровье.

Странно – Самусь впервые за долгие годы обеспокоился своим здоровьем. Он даже не вспоминал о нем, когда едва не замерз после того, как поздней осенью его избили менты уж неизвестно за какую провинность и выбросили на пустырь. Тогда он прот лежал без памяти полночи – и ничего: даже насморк не приключился.

Правда, потом долго болели ребра и сломанная челюсть, но в его собачьей бездомной жизни обращать на такие мелочи внимание – себе дороже.

А однажды, съев выброшенный в мусорный бак кусок торта, он отравился и три или четыре дня валялся как дохлый скунс, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Рвота так опустошила его желудок, что живот к спине прилип. Хорошо, что его нашел приятель – такой же бродяга, как и он сам.

Он когда-то был санитаром в какой-то затрапезной больничке, а может, морге – не суть важно. Главное заключалось в том, что приятель выразил горячее сочувствие коллеге, благо был еще трезв и мог узнавать, кто перед ним, и принял живейшее участие в излечении Самуся от напасти.

За неимением под рукой лучшего средства горе-врачеватель, забулдыга и алкоголик, скормил Самусю целую коробку от воинского противогаза, которая была на треть заполнена активированным углем. После этой процедуры больной стал похож на кочегара, отстоявшего подряд две вахты, а бывший санитар, сэкономивший деньги Самуся, выданные ему на лекарство, напился до чертиков.

Несмотря на то что противогаз был списан и выброшен за ненадобностью на помойку, где его и подобрал «народный целитель», уголь все-таки оказал нужное действие. Уже к концу недели оголодалый Самусь бодро вышагивал по местам своей «охоты», добывая себе съестное. Но больше к тортам и пирожным, как бы аппетитно они ни выглядели, бомж даже не прикасался…

Топот и треск сухих веток приближался, и вскоре Самусь увидел стадо диких свиней – эдак голов двадцать, если считать и полосатых малышей.

Дорогу прокладывал здоровенный вожак с угольно-черной щетиной. Он пер как бульдозер, но его маленькие глазки были насторожены, а пятачок постоянно шевелился, пытаясь выискать среди изобилия запахов тревожный, предостерегающий об опасности.

Замыкали походный порядок стада две самки: старая, которая к тому же еще и хромала, и молодая, полная сил особь серого окраса с пикантным желтовато-белым кольцом вокруг рыла. Юная свинья от переизбытка чувств тихонько похрюкивала и пыталась ускорить ход, но ее мамаша (или бабушка) сурово осаживала молодку, делая вид, что хочет ее укусить.

«Сколько мяса! – обрадовался Самусь. – Эх, заживу!» – думал он, глотая голодную слюну от предвкушения будущего изобилия.

Он совершенно не сомневался, что сможет каким-то образом поймать или убить хотя бы поросенка. А если учесть, что на острове есть еще и куры, и попугаи, да и рыба в бухте водится, то сытая безбедная жизнь обеспечена ему на долгие времена.

Интересно, но Самусь примерял островную жизнь только на себя. Он считал «новых робинзонов» явлением на острове временным и малоприятным, к которому нужно, прогнувшись по старой привычке, приспособиться, чтобы потом напрочь забыть.

Самусь, немного подождав, пока стадо не удалится на безопасное расстояние (он был наслышан о злобном нраве кабанов, а потому не хотел понапрасну рисковать), слез с насеста и, стараясь не шуметь, продолжил свой путь.

Жажда, пока он сидел на дереве, усилилась, а потому бомж плюнул на осторожность. Он понимал, что свиньи идут на водопой, но ведь ему как раз туда и надо было. Тем более, что отшельники пока еще не нашли источник с питьевой водой, без которой выжить на острове (и вообще где бы то ни было) очень трудно, если не сказать – невозможно.

Он уже слышал, как плещется вода, – похоже, животные купались, – когда вдруг пронзительно и дико завизжала свинья, затем поднялся страшный переполох, и стадо рвануло прочь от водоема, производя такой шум, будто испуганные парнокопытные бежали не по тропе, а ломились сквозь заросли.

Самусь нырнул в кусты, как в омут – головой вперед. Замешкайся он на секунду – и от него остался бы лишь окровавленный блин. Стадо промчалось по узкой тропе словно ураган.

– Хух! – только и сказал ошарашенный бомж.

Кое-как выбравшись на тропу, он снова – с упрямством, достойным уважения, – пошел в сторону водоема. Самусь сообразил, что, скорее всего, свиней напугал какой-то зверь, но боязни в его сердце не было, только любопытство. К тому же он имел оружие, мачете или длинный нож, почти что меч.

Водоем имел вполне законное право называться небольшим озером. Что его питало, сказать было трудно. Скорее всего, озеро образовалось в период дождей – красноватая почва в его окрестностях была плотной, глинистой; она и не давала воде уйти в землю.

Самусь, очутившись на берегу озера, застыл в восхищении – его красота превзошла все ожидания бомжа. Оно было овальной формы и обрамлено цветущими растениями. Цветы отражались в его зеркальной глади, наполняя берега озера непередаваемо восхитительными ароматами.