Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ведьмы Эйлианана (№6) - Бездонные пещеры

ModernLib.Net / Фэнтези / Форсит Кейт / Бездонные пещеры - Чтение (стр. 10)
Автор: Форсит Кейт
Жанр: Фэнтези
Серия: Ведьмы Эйлианана

 

 


— Клянусь, это самая лучшая еда за несколько месяцев. Восхищен вашим поваром, миледи.

Со всех концов стола послышались одобрительные возгласы, и Эльфрида озадаченно поблагодарила их. Она видела кухарку в разгаре ее истерики и понятия не имела, как эти яства могли появиться так быстро. Изабо улыбнулась ей, стирая со щеки муку, и Эльфрида послала ей полный искренней благодарности взгляд.

— Я не знала, что это ты все это приготовила, — прошептала она, когда они выходили из столовой, — но спасибо тебе огромное!

— Когда-то я была ученицей кухарки, — отозвалась Изабо, улыбнувшись своим воспоминаниям. — Страшно даже подумать, что сказала бы Латифа, если бы увидела состояние этой кухни. Ну и грязища! В закромах бегают крысы, а в огороде полное запустение. Тебе предстоит уйма работы.

— И не только на кухне, — заметила Мегэн. Ее голос все еще был довольно резким, но все же после еды она явно смягчилась. — Вся страна в беспорядке, Эльфрида. На городских улицах страшная грязь! И все эти вороны, которые каркают во все горло! Люди забитые, с потухшими глазами. Нужно сделать очень многое!

Эльфрида вздохнула.

— Я знаю! А вы все снова уйдете на войну и заберете с собой моего мужа. Понятия не имею, как я со всем этим управлюсь.

— Ты найдешь силы. Bo Neart Gu Neart, — строго сказала Мегэн. Изабо вспомнила, что это девиз клана Мак-Хильдов, «От силы к силе». — Ты что, забыла, что ты Ник-Хильд?

— Нет, не забыла, — подавленно ответила Эльфрида. — Как я могу об этом забыть? Вы все время мне об этом напоминаете.

— Пойдемте, мы все устали, — сказала Изабо, коснувшись локтя Эльфриды и ободряюще сжав его. — Давайте ляжем спать, а завтра утром все будет казаться не таким мрачным. Возможно, нам не придется сразу же выступать в путь, и у нас будет время немного помочь тебе.

Эльфрида кивнула, хотя ее лицо не прояснилось. Она взяла замысловатый золотой подсвечник и передала его Изабо со словами:

— По крайней мере, здесь уйма всего такого, что можно продать, чтобы попытаться выручить немного денег! Никогда не видела такого безумного расточительства, как все это золото и бархат. И все такое безвкусное и кричащее! А меня пороли за то, что я осмелилась захотеть какую-то жалкую ленточку, чтобы украсить свою шляпку!

Изабо силой мысли зажгла свечи.

— Ну, теперь ты банприоннса и можешь носить столько лент, сколько душе угодно. И я бы на твоем месте так и поступила, Эльфрида. Народ этой страны изголодался по ярким цветам и украшениям, как и по праздникам. Когда я вспоминаю ту толпу, которая обступила нас сегодня днем, всю серую и черную, мне хочется вытащить их за город и показать им все разноцветье полей и лесов. Как можно считать грехом носить яркую одежду, когда весь мир утопает в яркости?

— Миловидность обманчива, а красота суетна, — возразила Эльфрида. — Нас учили, что грешно наряжаться, носить яркую одежду, драгоценности и большие пуговицы и окружать себя роскошью.

Изабо подняла золотой канделябр.

— Что-то непохоже, чтобы Филде сильно против нее возражала.

— Да, но народ Тирсолера восстал против нее и помог нам свергнуть ее, — напомнила ей Эльфрида. — Они ненавидели ее за то, что она богато одевалась, повесила в Великой Церкви украшенные драгоценными камнями кресты и ела на золоте.

— Да, но ведь это же было лицемерие? — спросила Изабо. — Они все проповедовали самоотречение и самопожертвование, но сами их не придерживались. Меня бы это тоже разозлило, особенно если бы меня за это наказывали. Не думаю, что кому-то может повредить немного лент или одежда какого-нибудь другого цвета, кроме серого. Не обязательно же ей быть алой, во имя Прях! Хотя тебе с твоими светлыми волосами очень пошел бы красный.

Эльфрида была в шоке.

— Я не могу носить красное!

— Тогда попробуй что-нибудь голубое. Или в цветочек. Хотя красный очень красивый цвет, цвет роз, заката и вина из бузины. Ведь это же цвет пледа твоего клана. — Эльфрида ничего не сказала, только поджала губы, и Изабо сказала вкрадчиво, — Ну же, тебе, должно быть, до смерти надоело все серое!

— Ну да, — призналась Эльфрида. — Ну а ты сама что? Ты почти все время носишь белое, как и все ведьмы.

— Теперь, когда я стала колдуньей мне позволена серебряная отделка, — со смехом возразила Изабо. — Нет, ты же видела, как я ухватилась за то роскошное платье, которое ты дала мне в Эрране. На самом деле, ведьмы должны носить свои одеяния лишь во время ритуалов и когда исполняют свои обязанности. Просто сейчас я все время на службе, ведь Мегэн моя наставница и мы все едем на войну. Кроме того, у меня не слишком много одежды, я же никогда не проводила много времени при дворе.

— Ну ладно, тогда предлагаю тебе сделку. Каждая из нас закажет себе новое платье, яркое и смелое. Например, желтое или розовое!

— Только не с моими волосами! — сокрушенно сказала Изабо. — Но тебе подойдет любое. А я сошью себе зеленое, чтобы оно напоминало мне о лесах.

— Отлично! — сказала Эльфрида, придя в возбуждение. — Значит, по рукам.

Они поплевали на ладони и пожали друг другу руки, как дети, а потом Эльфрида вернулась обратно в столовую, танцующей походкой и с улыбкой на губах, чтобы указать лордам их комнаты и убедиться, что всех хорошо устроили.

Мегэн весь разговор просидела молча и с закрытыми глазами. Теперь она открыла их и улыбнулась Изабо, сказав хрипло:

— Ты хорошо поработала сегодня, моя Бо, и я говорю не только об ужине для всех этих людей.

— Спасибо, — сказала Изабо. — Пойдем, ты, наверное, очень устала. Уложим ребятишек и сами ляжем. Пряхи, я просто на ногах не держусь!

Она склонилась к старой колдунье, чтобы помочь ей подняться на ноги, и Мегэн очень удивила ее, поцеловав ее в щеку и потрепав ее дрожащей рукой.

— Ты хорошая девочка, моя Бо, — сказала она. — Хотя, конечно, уже не девочка, верно? Женщина и колдунья. — Она с улыбкой вздохнула и вышла из комнаты с Гита, свернувшимся клубочком у нее в кармане.


Нила стоял перед отцом, гордо подняв голову, в ниспадающем с плеч плаще из тюленьего меха. Его тень, длинная и тонкая, тянулась по песку.

Король сидел на высокой скале, опустив перепончатые ноги в лениво плещущуюся воду. Даже в угасающем свете было ясно, что он очень рассержен. Его рык разносился по всей бухте, а кожа приобрела цвет морского винограда. Позади него стоял его личный отряд воинов, у многих из которых был обеспокоенный вид, а с другой стороны стояли десять братьев Нилы, ухмыляясь, точно тигровые акулы.

— И что ты скажешь в свое оправдание, ты, бесхребетный болван? — рявкнул Король.

— Я уже рассказал, что произошло, — спокойно отозвался Нила. — Мой отряд тоже дал показания. Она умнеет зачаровывать нас своим пением, как человеческие ведьмы. Очень многие наши сородичи утонули от их колдовского пения. Нам повезло, что мы остались в живых.

— Я считал, что ты отрастил себе не только клыки, но и мозги. Я полагал, что, получив свой отряд и морского змея, ты станешь выказывать больше уважения своему королю и своему народу! — разъярился его отец. Его лицо побагровело от гнева, клыки желто блестели в длинных лучах заходящего солнца. — И все же не успел ты захватить мою ублюдочную дочь, мою хитрую, коварную и вероломную дочь, эту двуличную рыбу-змею, которая предала и подвела меня, как тут же позволил ей выскользнуть у тебя из рук!

— Акулья требуха! — обозвал его один из братьев.

— Безмозглый моллюск, — презрительно добавил другой.

— А возгордился-то, еще и черную жемчужину всем напоказ на груди вывесил, — прошипел его старший брат, Лонан.

— Ты позволил обмануть и околдовать себя! — взревел Король. — Как только ты понял, что она умеет петь мерзкие песни человеческого колдовства, ты должен был вырвать ее поганый язык! Ты должен был перерезать ей горло и скормить ее акулам!

Нила почувствовал, как где-то глубоко внутри него начал закипать гнев, но ничего не сказал, зная, что ни оправданий, ни объяснений не станут даже слушать. Его молчание лишь еще больше разъярило короля.

— Самонадеянный червяк! О чем ты так долго говорил со своей ублюдочной сестрой? Какое гнусное предательство ты замышляешь?

Нила больше не мог молчать.

— Я не замышляю никакого предательства! — воскликнул он. — Я всегда был верен!

— Ты всегда питал слабость к грязным человечишкам, — насмехался Лонан. — Вечно тискался и лизался со своей неуклюжей полукровкой. Теперь, когда твою рабыню у тебя отобрали, небось, найдешь себе какую-нибудь новую грязную полукровку…

Преисполненный отвращения, Нила бросился на старшего брата.

— Как ты можешь говорить такое? — заорал он. — Майя наша сестра, ты, слизняк!

— Думаешь, я горжусь родством с этой вероломной морской змеей? — презрительно процедил Лонан, сбив Нилу с ног. — С дочерью человеческой рабыни? Да я скорее признаю своим сородичем морского слона! — Он пнул брата по голове.

Нила откатился и, шатаясь, поднялся на ноги, но тут же наткнулся на другого брата. Лонан расхохотался, нагнувшись, чтобы сорвать черную жемчужину с груди Нилы.

— Возомнил себя избранником Йора? Это я Помазанник, медуза! Я наследник престола! — Он злобно пнул Нилу под ребра. Нила скорчился на земле, схватившись за живот, а Лонан повесил жемчужину себе на шею, уже увешанную ожерельями из морских алмазов, резных кораллов и белых жемчужин.

Нила ухитрился подняться на колени, но все девять его братьев окружили его, насмехаясь, пиная и безжалостно избивая его до тех пор, пока он уже больше не мог ни встать, ни ответить на их удары. Ослепленного, задыхающегося, покрытого синяками и всего перепачканного в песке, его снова приволокли и бросили перед Королем.

— Значит, ты сочувствуешь своей вероломной сестре, — осведомился король, сверкая бледными глазами. — Ты позволил ей избежать моего правосудия из жалости? Она всего лишь жалкая ничтожная полукровка. Ты понимаешь, что если бы не она, мы бы уже нанесли поражение людям, мы могли бы стереть их с лица земли! Они превратились бы в кости, добела обглоданные крабами и рыбами, и в конце концов рассыпались бы в песок, в пыль. Мы снова стали бы повелителями моря и побережий, самыми могучими воинами в мире!

Братья пронзительно завопили.

Понимая, что надежды у него нет, Нила распрямился, сплюнув кровь пополам с песком.

— Ты не понимаешь, что обрекаешь нас всех на гибель? — спросил он. — Тысячу лет мы сражаемся с людьми и каждый раз нас разбивают наголову. Это кости нашего народа обгладывают крабы, это наш народ страдает от голода, холода и изгнания из за этой глупой вражды. Когда это все прекратится? Когда мы найдем какой-нибудь способ жить в мире, спокойно и счастливо? Когда мы поймем, что люди останутся здесь навсегда?

Его речь оборвал ужасный удар локтем в лицо. Он упал на колено, держась за челюсть, и на глазах у него выступили невольные слезы. Он смахнул их одной рукой и поднял глаза на отца, который снова взревел от ярости.

— Ты уже лишился семерых сыновей, — сказал Нила. — Скольких еще тебе нужно потерять? Сколько еще сыновей должен потерять твой народ?

— Только одного! — рявкнул его отец. — Уведите и убейте его, вероломную змею!

Братья Нилы схватили его и поволокли, но он продолжал кричать:

— Ты воззвал к силам Кани, ты пытаешься пробудить силы земли, чтобы затопить всю сушу, но ты не понимаешь, что убьешь и всех нас тоже! Думаешь, ты сможешь управлять Кани? Думаешь, ты сможешь подчинить ее своей воле? Ты обрекаешь нас всех на смерть и исчезновение. Как выживут киты, если их выбросит на сушу? А рыбы? А мы?

Потом его окутала красная пелена ударов и насмешек, а за ней пришла милосердная темнота бессознательности.


Изабо снова перевернулась, скомкав подушку и раздосадованно вздохнув. Хотя она устала так, что все кости у нее ныли, заснуть она не смогла. Ее мысли крутились по одной и той же наезженной колее, несмотря на все ее попытки вырваться, и в конце концов она уселась в постели, сердито вздохнув.

Не спится-ух? — негромко ухнула Буба со своего насеста на спинке кровати Изабо.

Не спится-ух, скорбно согласилась Изабо.

Ты-ух беспокоишься-ух?

Изабо пожала плечами и поднялась, закутавшись в свой белый шерстяной плед.

— Мне как-то… Да, пожалуй, мне действительно не по себе. Я не могу понять, почему, — сказала она скорее себе, чем совет.

Парить-падать в лунной прохладе-ух? — с надеждой в голосе спросила Буба. Хотя карликовая сова уже привыкла к тому, что Изабо предпочитает бодрствовать днем, а спать ночью, Буба всегда ждала, что молодая колдунья превратится в сову и снова будет летать вместе с ней.

Изабо улыбнулась и покачала головой, тихо приоткрыв дверь и выйдя в коридор. Нет-ух, прости-ух.

—  Может быть, теплое молоко поможет мне заснуть. Я спущусь на кухню. Хочешь со мной?

Ух-ух, отозвалась Буба, радостно вылетев за дверь.

В замке было очень тихо. В своем белом пледе, с яркими кудрями, густыми волнами и ручейками сбегающими по спине, Изабо бесшумно пошла по темным коридорам. Несмотря на поздний час, она отлично видела свой путь и не нуждалась в свечах. Буба летела перед ней, белая и безмолвная, точно дымок. Они спустились по парадной лестнице и вышли в зал.

Там Изабо остановилась. До нее донеслись тихие неразборчивые голоса и мелькнула золотистая искорка света. На миг она застыла, не зная, что ей делать, потом очень тихо пошла по залу. Одна створка двери, ведущей в обеденный зал, была чуть приоткрыта. Изабо легонько коснулась ее, открыв чуть пошире, и заглянула внутрь.

В одном конце стола сидел Лахлан. Его крылья поникли, голова покоилась на руках. У его локтя стоял пустой бокал. Рядом на серебряном подносе стоял почти пустой графин с виски.

У камина сидел Дайд, тихонько перебирая струны своей гитары. Он пел, очень тихо и жалобно, песню о Трех Дроздах. Приоткрывшаяся дверь заставила его оглянуться, и он увидел Изабо, стоящую на пороге. Он нахмурился и еле заметно покачал головой, но было уже слишком поздно. Прилетевший из полуоткрытый двери порыв ветра погасил свечи в подсвечниках, и Лахлан уставился на нее мутным взглядом. Глаза у него были красными и воспаленными, а лицо совершенно измученным.

Он увидел Изабо, высокую фигуру, одетую во все белое. Колеблющийся свет свечей выхватил из темноты ее лицо и массу огненно-рыжих волос. Он вскочил на ноги, опрокинув кресло, и нетвердыми шагами направился к ней.

— Изолт! — воскликнул он хрипло.

Изабо могла лишь смотреть на него. Слова опровержения крутились у нее на языке, но с губ не сошло ни звука. Он схватил ее за плечи своими огромными грубыми руками и притянул к себе, ища губами ее губы. Изабо подняла на него глаза, не отдавая себе отчета в том, что делает. Он поцеловал ее. Это было как удар молнии. Какой-то миг она просто стояла, с бешено колотящимся сердцем, сжимая его запястья. Потом отступила, чувствуя, как в голове у нее все смешалось. Он тоже отстранился, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Я Изабо, — сказала она так же хрипло, как и он миг назад, когда выкрикнул имя своей жены.

Они еще некоторое время смотрели друг другу в глаза, потом на лицо Лахлана опустилась тень, и он отступил, почти отшатнулся назад, и тяжело опустился в кресло. Он был очень сильно пьян.

Изабо подняла глаза и встретилась с глазами Дайда. Он сжимал свою старую гитару, поверхность которой покрывали поблекшие узоры в виде листьев, цветов и поющих птиц. Его руки заледенели, лицо было непроницаемым. Она еще немного посмотрела на него, потом шагнула к Лахлану, положив руку ему на плечо.

— Тебе давно пора быть в постели, — сказала она. — Ты что, забыл, что нам на рассвете выезжать? Что ты здесь делаешь, напиваясь в темноте в одиночестве?

Его плечо напряглось при ее прикосновении. Он отстранился, скривив губы и ответив:

— В моей постели холодно и одиноко, я не могу в ней спать. Зачем мне туда идти?

— Ты погубишь себя, — резко сказала Изабо. — Именно этим ты и занимаешься, ночь за ночью напиваешься в одиночку? Ничего удивительного, что ты так ужасно выглядишь.

— Я был не один, — возразил Лахлан. — Со мной был Дайд.

— Дайд, похоже, ничего не соображает, — едко заметила Изабо. Она подняла голову и встретилась со взглядом его черных глаз. На этот раз в них не было ни искры обычного веселья, и они были потухшими и печальными. Уголок губ у него дернулся, и он снова начал перебирать струны гитары, нежно, как будто ласкал тело возлюбленной. Изабо узнала берущие за душу звуки «Трех Дроздов».

— Ты можешь играть что-нибудь другое? — рявкнула она сердито.

Лахлан покачал головой.

— Нет. Я хочу, чтобы он играл это. Я Ри. Это я приказал ему играть эту песню. Играй, Дайд! — Язык не подчинялся ему, и слова были неразборчивыми. Дайд, понурившись, продолжил играть. Музыка наполняла темную комнату, полная тоски и печали. Изабо почувствовала, как у нее по спине забегали мурашки. Из угла комнаты печально ухнула Буба.

Жалко-ух.

—  Ты не должен так горевать, Лахлан, — мягко сказала Изабо.

С полными слез глазами, он начал петь:

О, куда же вы улетели,

Мои чернокрылые братья,

Оставив меня одного?

Где же вы, братья мои?

Его голос был таким прекрасным, таким низким, чистым и полным магии, что Изабо поежилась.

Она обхватила себя руками.

— Ну же, Лахлан, пойдем спать. Ты не должен так изнурять себя.

— Это приглашение? — ухмыльнулся Лахлан, схватив ее за запястье. Хотя Изабо изо всех сил старалась не дать ему увлечь себя, он был слишком силен, и ей пришлось подойти к нему ближе. Она чувствовала его пахнувшее виски дыхание, видела огонь в его золотистых глазах, устремленных на нее. Свет свечей играл на его суровом лице, непокорных черных кудрях, мощной линии челюсти, шеи и плеч, мягком изгибе черных крыльев. Она рванулась из его беспощадной хватки, не в силах контролировать напрягшиеся нервы и мышцы, не в силах унять резко забившееся сердце.

Он ощутил ее участившийся пуль и улыбнулся с рвущей сердце нежностью.

— Что ты говоришь, Изабо? Ты обогреешь мою постель? Изолт ушла, она покинула меня, как ми братья, как все, кого я любил.

Он снова вполголоса запел:

— О, куда же вы улетели, мои чернокрылые братья, оставив меня одного?

— Изолт не покидала тебя, — сказала Изабо. — Это ты отослал ее. Ты освободил ее от ее гиса.

—  Почему ей обязательно нужен гис, чтобы быть со мной? — закричал Лахлан. — Почему она не может любить меня просто так, ради меня самого?

— Она любит тебя, — сказала Изолт, пытаясь освободить запястье. Он сжал пальцы, притянув ее к себе, так что они оказались лицом к лицу и их разделяло всего несколько дюймов.

— Нет, не любит, — сказал он очень мрачно. — Она совсем меня не любит. Она любит свои снега. Она покинула меня.

Изабо подняла руку и отвела с его лба упавшие кудри.

— Она любит тебя, — сказала она очень спокойно. — Она вернется к тебе. Ты должен верить ей.

Его дыхание стало неровным. Он неотрывно смотрел на нее. Изабо знала, что если она чуть-чуть наклонится вперед, совсем немного, если она поцелует жилку, бешено пульсировавшую на его шее, если она коснется губами его губ, Лахлан будет ее, по крайней мере на эту ночь. Она знала, что он тоже думает об этом, что все, что ей нужно сделать, это лишь чуть качнуться к нему, преодолеть то крошечное расстояние, которое разделяло их. От уверенности в этом у нее перехватывало дыхание. Ее мысли перескочили на Изолт, ее сестру. Изабо медленно отстранилась.

— Ты должен верить ей, — повторила она срывающимся голосом.

Он отпустил ее.

— Да, — сказал он. Потом откинул голову, уставившись в потолок.

Изабо глубоко вздохнула, отступила, снова услышав печальные переливы музыки. Она взглянула на Дайда, сидевшего с другой стороны стола.

— Можешь мне помочь? — спросила она его, ругая себя за слабость собственного голоса. — Нужно уложить его в постель. Нельзя позволять ему так хандрить. У него впереди война.

— Часто самые трудные войны — это те, которые мы ведем с самими собой, — негромко ответил Дайд. — Недостаточно просто сказать, что не стоит горевать. Горе и любовь не подчиняются разуму и воле, они идут от сердца.

Она кивнула.

— Ты прав, — выдавила она, раненная его словами, как будто это был меч. — Прости.

Его длинные пальцы замерли на струнах гитары, и последний дрожащий аккорд затих. Он отложил гитару и поднялся, обойдя стол и встав на колени у ног Лахлана. Он взял руку Ри в свои ладони.

— Пойдем, хозяин, тебе надо лечь. Ты заснешь, я обещаю.

Лахлан уставился на него, едва контролируя движения свой головы. Его лицо было мокро от слез.

— Обещаешь?

— Да, обещаю. Ты будешь спать, как младенец, как твоя маленькая Ольвинна, крепко, сладко и без снов. Давай, хозяин, я помогу тебе подняться.

Изабо с Дайдом помогли Лахлану встать на ноги. Он был тяжелым, а его широкие плечи и огромные крылья тянули их к земле, так что они едва удерживали его. Они вдвоем отвели его по лестнице в его комнату, а Буба летела за ними, бесшумными взмахами крыльев взъерошивая их волосы. Изабо с Дайдом отвели Лахлана в постель, где он молча сидел, глядя, как они расстегнули его пояс и положили его на стул. Встав на колени, они сняли с него сапоги и совместными усилиями размотали плед. Когда на нем не осталось ничего, кроме рубахи, Дайд ласково уложил Лахлана на кровать, сказав:

— Спи, хозяин. Я буду стеречь твой сон.

Лахлан послушно перевернулся, улегшись на живот, сложив крылья вдоль спины и уложив голову на скрещенные руки. Он вжался щекой в подушку, пробормотав:

— Как же я устал…

Спи-ух, тихонько ухнула Буба, устроившаяся на верхушке большого зеркала.

— Утром тебе будет лучше, — ласково сказала Изабо, не удержавшись от того, чтобы заботливо не подоткнуть вокруг него одеяло. Прикосновение ее руки заставило его открыть глаза, и он пробормотал:

— Изабо…

— Что?

— Спасибо тебе. Прости меня.

— Ничего страшного. Спи.

Он снова закрыл глаза, пробурчав:

— Легко сказать: спи. Хотел бы я.

Через миг он уже спал, чуть похрапывая. Дайд с Изабо молчаливо смотрели на него некоторое время, потом Изабо поднялась на ноги, подтянув свой собственный плед. Буба спорхнула со своего насеста ей на плечо, тревожно перебирая лапами и вертя головой.

— Сегодня ночью ты могла заполучить его, — очень тихо сказал Дайд. Изабо кивнула, не в силах поднять на него глаза.

— Так почему же ты этого не сделала? Ты ведь хотела этого.

— Я не имела на это права, — ответила Изабо.

— Но тебе этого хотелось. — Он придвинулся к ней ближе, нагнув голову, чтобы увидеть ее лицо.

— Да, — ответила она. — Я многие годы видела его в своих снах. — Почему-то оказалось очень легко сказать Дайду эти слова, которые, как она думала, она никогда не сможет произнести, вот так, стоя рядом с ним в темноте, слушая тихое дыхание Лахлана. — Понимаешь, мы связаны между собой, Изолт и я. В своих снах я вижу ее глазами и чувствую то, что чувствует она. Это не всегда хорошо.

— Она знает? Ну, что он тебе снится?

— Думаю, что нет, — ответила Изабо, вздрогнув. — Надеюсь, что нет.

— А Изолт тоже видит твоими глазами? — спросил он, взявшись за концы ее пледа и плотнее укутывая ее. У Изабо защипало глаза.

— Думаю, что у Изолт другие Таланты. Не думаю, чтобы она грезила в своих снах, — ответила она, и голос у нее снова сорвался.

Дайд покачал головой.

— Да, грезить о том, кого никогда не сможешь получить, очень тяжело.

Изабо кивнула, глядя на него снизу вверх. Он нагнул голову и поцеловал ее, потом коснулся губами ее заплаканных глаз, и она склонила голову ему на плечо. Он прижал ее к себе, потом отстранился.

— Иди, тебе самой пора спать, — сказал он. — Скоро рассвет, а нам предстоит долгий путь. Ты должна постараться поспать.

Она кивнула, утирая лицо, и отошла.

— А ты?

— Я посижу с хозяином, — ответил Дайд.

Она снова кивнула и тихо двинулась к двери. Когда она открыла ее, Дайд сказал со смешком в голосе:

— Изабо?

— Что?

— На этот раз твоя маленькая совушка меня не клюнула.

— Ну да, точно.

— Наверное, теперь я нравлюсь ей немного больше.

— Наверное.

Тебе пора-ух спариваться-ух, ухнула Буба. Тебе пора-ух вить-ух гнездо-ух, откладывать-ух яйца-ух.

Лицо у Изабо запылало. Она могла только надеяться, что Дайд не понимал язык сов.

АЛАЯ НИТЬ ВПЛЕТЕНА

ПОЛЕТ СРЕДИ ЗВЕЗД

Изолт открыла глаза. Над ней темнело ночное небо, и звезды уже начинали гаснуть, еле видные в просветах между тяжелыми грядами облаков. Она перевернулась, села, обняла колени, глядя на очертания гор, уже начинавших вырисовываться сером светлеющем небе. Она нахмурилась, не в силах отогнать остатки плохого сна, нависавшие над ней. Она попыталась забыть о нем, но хотя подробности уже померкли, общее ощущение горя и предательства осталось.

— Миледи? — прошептал Каррик Одноглазый, садясь на своих мехах с другой стороны от догоревшего до углей костра. — Все в порядке?

Она кивнула, протирая глаза руками.

— Да, все в порядке. Можешь еще поспать, Каррик, еще не рассвело.

Он выбрался из своих мехов, дрожа на морозе, пробиравшемся через одежду.

— Нет, миледи. Позвольте мне раздуть огонь и приготовить вам чай. У вас замерзший вид.

— Я действительно замерзла, — удивленно отозвалась она.

Корриган принялся раздувать красновато поблескивающие в темноте угли, подкармливая их сухими листьями и прутиками. Потом набрал в старый закопченный котелок снега и повесил его над огнем, заметив:

— Единственное, что в снеге хорошо, это то, что не приходится далеко отходить в поисках воды.

Изолт ничего не ответила, глядя, как ее оруженосец бросил в растаявший снег пригоршню душистых листьев и вытащил ее кружку. В предрассветных сумерках он еще больше походил на огромный валун, со своими грубоватыми чертами, заросшими серебристым лишайником, и единственным глазом, похожим на трещину в камне.

Он поднес ей дымящуюся чашку, и пока она пила, занялся приготовлением каши и сбором хвороста. Когда она поела и снова согрелась, сон почти изгладился у нее из памяти. Остальной лагерь уже начал потихоньку просыпаться, и Изолт встала и стряхнула с себя свое дурное предчувствие, как волк стряхивает со шкуры снег.

— Похоже, опять будет буран, — заметил Хан'гарад, опираясь на свой посох и глядя на облака, переползающие через край горной гряды. Ветер раскачивал сучья сосен и взметал снег, закручивая его маленькими белыми смерчами. Солдаты, накинув капюшоны, яростно боролись с ветром, мешавшим им сниматься с лагеря. Серебристая заря померкла, сменившись сумерками, почти такими же непроницаемыми, как и тьма ночи.

— Надеюсь, что нет, — отозвалась Изолт. — Мы уже и так отстали от плана. Мы не можем еще задерживаться, пережидая метель.

— Это лучше, чем быть застигнутыми бураном в горах, — ответил он.

— Да я понимаю, — сказала она. — Но может быть, нам удастся оставить его внизу? Тучи висят очень низко.

— Можно попытаться, — кивнул ее отец. — Жаль, что у нас нет сокола твоего мужа. Он мог бы подняться над облаками и посмотреть, ясно ли над ними.

При упоминании о Лахлане по лицу Изолт снова промелькнула тень. Хан'гарад ничего не заметил, собирая свой рюкзак.

Изолт мучительно чувствовала, как утекает время. Наступил и давно прошел Ламмас, и зеленые месяцы уже почти кончились. Скоро дни начнут становиться короче, и Изолт лучше чем кто-либо другой знала, как стремительно в горах наступала зима. Она хотела миновать перевалы и спуститься на другую сторону до того, как снег станет слишком густым.

— Я могу полететь и посмотреть, — сказала она.

Хан'гарад бросил на нее быстрый взгляд.

— Это слишком опасно.

— Будет куда опаснее, если все мы окажемся в ловушке с этой стороны перевала, — возразила она. — Обещаю, я не буду залетать слишком высоко. Я знаю, что я не кречет!

Он кивнул, и она, сняв шубу и бросив ее на землю, слегка подпрыгнула на пальцах. Способность Изолт летать была не настолько сильной, как у ее матери, которая летала столь же быстро и легко, как снежный гусь. Изолт же могла летать лишь короткими рывками. Она не могла ни парить в воздухе больше нескольких мгновений, ни подниматься так же высоко, как орел. Свой Талант она использовала главным образом для того, чтобы быстро подняться по лестнице или перепрыгнуть через высокую стену. Все остальное требовало у нее огромного напряжения сил.

Она согнула колени и взмыла в воздух, и ветер подхватил ее. Ей пришлось сражаться с ним, чтобы не дать ему бросить себя обратно на землю. Сотни ледяных игл вонзились в голую кожу ее лица. На какой-то миг все стало серым, смутным и леденяще холодным, так что она не могла ничего различить. Потом она прорвалась сквозь толстую пелену туч.

Под ней клубились белые облака, простиравшиеся насколько хватало взгляда, ослепительные на солнце, обрушивавшемся на них сверху. Повсюду возвышались горы, неприступные, серые и безлюдные, с увенчанными ледяными шапками вершинами. Над каждой горой кружила белая снежная взвесь, как будто горы выдыхали теплый воздух прямо в сияющее голубое небо.

Изолт застыла в воздухе, с удовольствием оглядываясь вокруг, потом почувствовала, что притяжение земли тянет ее обратно вниз. Она скользнула обратно в облака, и ее тут же исхлестало градом и снегом с дождем, а ветер набросился на нее с удвоенной силой. Она слетела вниз быстрее, чем ей хотелось, и громко охнула, с размаху врезавшись в землю и взметнув вокруг себя фонтаны снега.

— Миледи! — вскрикнул Каррик, склонившись над ней и протянув свою огромную неуклюжую руку. — Вы целы?

— Да, я в полном порядке, — ответила она, хватая ртом воздух, и позволила ему поднять себя на ноги. — Над облаками ясно; думаю, мы сможем выбраться из этой бури. Давайте двигаться в путь!

Все утро они брели сквозь метель, натянув капюшоны на лица.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22