Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Жестокий эксперимент

ModernLib.Net / Социально-философская фантастика / Дилов Любен / Жестокий эксперимент - Чтение (стр. 4)
Автор: Дилов Любен
Жанр: Социально-философская фантастика

 

 


Он вспомнил, что его руки прикасались ко всему, что он разглядывал сейчас теперь уже как художник, и с треском задвинул крышку рубки – пусть сообразит, что надо бы поторопиться.

Она появилась все в том же махровом халате, теперь уже запахнутом на груди, с собранными в хвост волосами. Лицо ее излучало тепло. Такой красивой он видел Альфу впервые.

– Но ведь это моя обязанность! – заметив, что стол накрыт, мило смутилась она.

– Я очень голоден. Давайте садитесь!

– Что, прямо так? – уткнулась она подбородком в халат. – Не будет ли слишком уж посемейному?

– Тогда оденьтесь! – вспыхнул он и выскочил из каюты.

Прошел на нос яхты, покачивающейся на волнах. Ветер дул умеренный, и яхта развивала не более десяти узлов. Он любил стоять на носу яхты в такую погоду, мысленно воображая, что носится по волнам на узкой сёрфинговой доске. Однако сейчас его мысль упорно возвращалась к гостье. Она вызвала у него чувство беспокойства. Ничего удивительного, что если шторм усилится, дама обблюет ему всю яхту.

Альфа напомнила о себе возгласом «опля!». На ней были фланелевые брюки, но не те, что купил ей он; мягкая белая водолазка подчеркивала медь монет на груди и прохладу лица и шеи. На столе в чашках стыл чай. Он сел напротив женщины – хмурый, стараясь огородить себя от привнесенного ею уюта. Ничего подобного он не припоминал в семейной своей жизни. Да, наверное, тогда уют был ему и не нужен. Он был одержим желанием сделать что-то серьезное в науке. Кроме того, поджимали сроки защиты диссертации, а девушка, женившая его на себе, уводила в сторону от всех дел. Позже он убедился, что лучше иметь жену вместо прислуги, которая могла бы приготовить два-три раза в неделю и не занимала бы тебя своими проблемами.

Вот и эта теперь – тоже ждала, когда он скажет ей что-нибудь приятное: например, какая она красивая, или отметит, до чего же искусно разложены на тарелке ломтики хлеба, смазанные маслом и конфитюром. И он сказал:

– Поедем обратно, Альфа? Если вам так страшно…

Все ее утреннее великолепие улетучилось.

– Я даже не знаю, почему так вышло. Наверное, это прорвался наружу какой-то скопившийся во мне страх. Я, должно быть, напугала вас.

– Вполне возможно, что шторм усилится. А морская болезнь…

– Мне не будет плохо, увидите! – поспешила заверить она. – Я наглоталась аэрона.

– Аэрон – ерунда, – бросил профессор, уводя взгляд от ее померкшей красоты.

– Значит, вы просто хотите прогнать меня? Вам совсем… совсем не было хорошо?

– Когда именно? – выпалил он.

Она вскочила с места, опрокинув чашку с чаем. Он промокнул салфеткой пролитый чай, затем вытер весь стол и только потом сообразил, что от женщины, которая способна разыграть сцену, подобную ночной, можно ожидать и худшего. Профессор бросился за женщиной, на палубе со свойственным морякам педантизмом отметил в первую очередь мыльные пятна, оставшиеся на досках от шампуня.

Альфа стояла на том же самом месте, у релинга. Плечи ее, трогательные своей беспомощностью, поникли. Он обнял ее, легонько притянул к себе, и она, готовая простить все, уткнулась ему в грудь.

– Простите меня. Я просто недоделанный дурак!

– Так мне и надо! Чтобы не снилась разная чушь! – призвав на помощь самоиронию, сказала она. И все же ждала от него возражений на этот счет.

– Все образуется, увидите.

– А мне действительно все это снилось? – так же как ночью уткнувшись носом в его пуловер, спросила женщина.

– Похоже на то.

Она прижалась к нему еще сильнее.

– Вы не представляете, как светились ваши зубы! Было очень страшно.

– А вот это вам не приснилось. Ваши тоже светились.

– Правда?

– Правда.

Она замерла у него на груди, похоже где-то между сном и явью. Море усердно расщепляло время своими волнами. Они как бы наполняли яхту секундами, минутами, часами и, казалось, были преисполнены обещаний рассказать ему, что же именно ей снилось, так как большего любопытства, чем это, он до сих пор никогда не испытывал.

8

Что ей снилось, он так и не узнал. А спрашивать было неудобно. К тому же боялся, что возможные сравнения будут не в его пользу. А это в свою очередь толкало его на единоборство с любовником из ее сна, и он, не зная удержу, силился побить все рекорды молодости. Они занимались любовью где придется – на узком клинке носа яхты, который потом убаюкивал их в своей колыбели, под тенью паруса, на краю кормы – там они лежали прямо над волнами, а стелющийся позади кильватер, казалось, исходил от них самих.

Ветер снова замер, вместе с замершим для них временем, однако профессор не стал опускать якорь. Теперь уже не имело значения, какое течение и куда их уносит. Они танцевали танго и блюзы, по ночам пересчитывали звезды, отражавшиеся в их глазах, однако зубы ни разу не засветились так, как они светились в ту первую ночь, хотя луна была такой же, как и прежде, а он перепробовал все способы. Наконец профессор по квантовой механике сдался.

– Легко поэтам, придумают любовный символ, и готово! А тут всю ночь не спишь.

– А разве это не символ?

– Сейчас я люблю тебя еще больше, – обронил он невольно, таким образом положив начало разговору, которого хотел избежать.

И Альфа рассказала, что в ее жизни был такой период, когда она утратила веру в него, своего профессора (поэтому и вела себя недавно как ненормальная). А с того памятного дня, когда он выгнал ее из своего кабинета, жила только любовью к нему, и эта любовь была для нее и мукой, и опорой. Без нее она наверняка пропала бы.

Он же в свою очередь недоумевал, как это раньше не заметил эту роскошную женщину. И не обманывал ни ее, ни себя, когда говорил, что любит ее. Ведь что, кроме любви, могло так тянуть к ней.

Привыкший из всего выводить формулы, он извлек из своих непродолжительных любовных связей принцип: каждый человек приходит на встречу с другим человеком с грузом своих забот и проблем. Однако этот груз не следует перекладывать на чьи-то одни плечи, потому что любви, обременяемой двойным грузом проблем и забот, не получится. Такой принцип противоречил его собственным проповедям против модного нынче отчуждения, но и помогал для поддержания дистанции там, где намечалась западня повторного брака. Теперь же он сам сокращал дистанцию, побуждая Альфу рассказывать о себе.

Альфа поистине удивила его (он полагал, что женщины не способны столь здраво анализировать свою судьбу). Может, поэтому и груз ее проблем показался ему довольно тяжелым. И все же они не испугались его – очень уж по-деловому Альфа сформулировала их. Так же по-деловому он спросил, кто же был первый. Ему показалось, что именно отсюда брала начало ее личная драма.

– Один из операторов, – иронично ответила она. – Один красавец, который считал себя ни больше ни меньше обольстителем, внушил мне, что надо избавиться от своей девственности, если хочу и дальше сниматься в кино. А испортило меня, конечно же, совсем другое. И как женщину испортило. В кино я играла саму себя, милую очаровательную дурочку, которая любит впервые в жизни. Режиссер просто-напросто эксплуатировал мою молодость, характер, воспитание и как бы отнял у меня все-все. Потом я пыталась стать обыкновенной девчонкой, какой была раньше, вернуться в собственный, несрежиссированный кем-то другим мир, но увы. Мною до сих пор как бы продолжает управлять режиссер, который постоянно подсказывает мне: вот это делай так, а то – вот так.

– В каждом из нас полно разных режиссеров, – попытался он утешить ее.

– Нет, ты представляешь – сыграть первую свою любовь, которой не было?! Сыграть даже в постели! И остаться девушкой! Ты представь, какой хаос возникает в сознании такой девчонки? Что-то наподобие этого было со мной, когда ты сказал, что мне все приснилось.

Представить себе что-либо он не пожелал, так как снова был обеспокоен упоминанием о сне.

– И даже не будь оператора, был бы кто-нибудь другой. Я сама бы нашла! – продолжала она исповедоваться равнодушному, наслушавшемуся всяких исповедей небу. – Какой бы ни был, кто бы ни был. И, разумеется, потом разочарование было бы вдвое тяжелее. Если бы мне дали новые роли, может, и переболела бы, а так осталась без всякой роли даже в своей жизни. Нормальной жены из меня и то не получилось. Долгое время я не могла подпустить к себе ни одного мужчину… А замуж вышла после того, как и ты отказал мне хоть в какой-то роли. Через силу и из-за боязни остаться такой дикаркой на всю жизнь. И, слава богу, вышла за мужчину, у которого есть дела куда поважнее моих комплексов. Хотя… – неожиданно произнесла она нараспев, и он так и не понял, истинным был ее испуг или же ею снова руководил режиссер. – Хотя… дай-то бог, чтобы ты не был недоволен мною!… Мне нравится роль юнги.

– Глупости, – пробормотал он, так как был раздражен ее шуткой, прозвучавшей как обвинение.

– И в любви тоже встречаемся с самими собой. Никто не может дать нам того, что мы должны дать себе сами. – Он почувствовал, как отдаляется от нее, как будто между ними пробежал холодок. Попытки же искупить нежностью свои недавние дикарские покушения на ее тело оказались очень вялыми, потому что именно в эту минуту он как бы нашел подтверждение своим подозрениям, из-за чего же она все-таки сбежала от мужа – по той же причине, по которой женщины покидали его самого.

Соединившая их постель была достаточно широкой, чтобы спать вдвоем, однако он не мог уснуть ни с одной женщиной, кроме бывшей супруги. Профессор прислушивался к тихому дыханию рядом и спрашивал себя с насмешкой: «Неужели ты действительно влюблен, старый дурак? И что она тебе такого предложила, чего у тебя не было с другими женщинами?» Им снова неизвестно почему завладело чувство испуга и беспокойства. Хотелось встать, обойти все закоулки на яхте, но он боялся разбудить Альфу. (Даже во сне эта женщина убегала от простора постели, даже во сне она искала пристанища в его объятиях.) «Так что, будучи дисциплинированным человеком, ты, капитан, сдержишь данное слово!» – сказал он себе.

Вот ведь как – назвал себя капитаном, а казалось, услышал это слово из ее сладких мягких губ. До сих пор никто не называл его так. Он оставался для всех «профессором», несмотря на то, что уже много лет был капитаном, собственником большой яхты, и даже по документам имел право на это звание. Эх, профессор-профессор, пожалуй, любовь тоже выбирает пищу, нужную только ей. Сказали тебе покорно «капитан», ты и растаял…

Женщина, которую он по легкомысленности, флиртуя, объявил альфой чего-то там, наконец убрала голову с его плеча. Холод, внезапно пронзивший грудь, был приятен, так как под одеялом установилась тропическая жара. Он приподнял его ногой, чтобы впустить вовнутрь немного прохлады, поскольку не решался пока встать, как вдруг что-то тихонько засвистело. Он не сразу понял, что это такое, пока не услышал свист в третий раз. Альфа посапывала носом, как сверчок в летнюю ночь. «Слизистая пересохла», – отметил он, невольно ища женщине оправдание, однако отделаться от неприятного чувства не удалось. Профессор просунул руку под обжигающе-горячую спину женщины, легко приподнял ее. Покорная ему и во сне, Альфа отвернулась к стене. Сверчок умолк. Он выждал, пока ее сон снова станет глубоким, и осторожно поднялся.

В каюте стояла темень, поскольку иллюминаторы были закрыты. (Этой ночью луна с прежней неослабевающей яростью проливала над морем свой неоновый свет.) Долго он искал на ощупь термос, нашел и стал пить прямо из него, стараясь глотать негромко. Потом долго не мог отыскать углубление, в котором стоял термос, чтобы не сваливался во время штормов.

Походная койка приняла его в свои объятия с

таким блаженством, что он забыл о своем намерении проследить за движением яхты. А когда уже засыпал, ему показалось, что судно как бы все задрожало, словно под ним промчалась какая-то необычайно длинная волна, а вообще-то яхта плыла без парусов, отдавшись воле течения. «Прямо как цунами», – сказал он себе, хоть и знал, что в море, где находился сейчас он, цунами никогда не бывало. Он только по книгам знал что эти чудовищные волны, способные разрушить целые побережья, проносились незамеченными даже под самыми маленькими суденышками. Однако, рассуждая о цунами, он имел в виду и настигшую его любовь. И еще он сказал себе, отчаливая в море сна: «Нет-нет, жена, которая вот так посвистывает носом?!.»

9

В ее крике «где ты?» не содержалось невротических ноток ужаса первой ночи. Сквозившее в тоне беспокойство можно было понять по-разному. Профессор не видел ее со своей походной койки, поэтому привстал и отдернул с иллюминатора занавеску. Запотевшее стекло засветилось зеркальной мутью. Светало.

– Я здесь! Спи, спи! – отозвался он.

Она сидела неестественно прямая, и он разглядел в желтоватом свете, сочившимся через иллюминатор, напряженный контур ее удивительно молодой груди. Профессор встал, набрал в чашку воды, и, сев рядом с женщиной, поднес чашку к ее губам.

– Тонем, что ли? – спросила она. – Пей! – произнес он с многотерпением человека, ухаживающего за тяжелобольным, и прижал край чашки к ее губам.

Она отпила несколько глотков, сладко причмокнула.

– У меня было такое чувство, что мы тонем.

– А может, летим? – спросил он, ставя чашку рядом с термосом. Затем поднял с пола ее ночную сорочку и обернул вокруг ее шеи.

– Ты почему сбежал? Иди ко мне, – обратилась к нему она и, надев рубашку, вытянулась у самой стенки, чтобы освободить ему место. И едва он лег, впилась в него взглядом, спрашивая: – Ты ничего не чувствуешь?

– Чувствую. Тебя.

– Нет-нет, с нами что-то происходит! Я это давно чувствую. Мы движемся?

– Совсем медленно, по течению.

– Куда?

– Не знаю. Здесь полно всяких течений. Разве не все равно, куда?

– Тебе хорошо со мной? – спросила она так, словно его ответ должен был рассеять все ее тревоги.

И он не был неискрен, когда ответил: «Очень». Ладонь профессора скользнула по груди женщины и остановилась в низу живота, который был таким соблазнительным.

– А мне по-прежнему страшно, – предупредила его она. – Ты что, действительно ничего не чувствуешь?

Чтобы успокоить ее, он сделал вид, что прислушивается. В душную каюту не проникало даже дыхание моря, которое в этих широтах не имело обыкновения засыпать. У профессора вдруг похолодело под ложечкой, словно он несся в скоростном лифте.

– Послушай, ты со своими нервами и мертвого достанешь!

– Что-то происходит, да? – испуганно обрадовалась она неизвестно чему.

– Все нормально, милая! Давай поспим еще немножко.

– Я страшно чувствительная, просто настоящий медиум.

– Знаешь, что я делаю с такими медиумами? – не без определенной доли усилия над собой, в шутку пригрозил он, поскольку ему был чужд цинизм.

– Прошу тебя, пойди посмотри, что с яхтой!

Просьба женщины спасала его от необходимости насиловать себя ради любви, и он натянул брюки.

Его встретило очень необычное утро – без неба, без солнца, без моря. На удивление сухим был воздух, и почему-то совершенно не отсырела за ночь палуба, как это всегда бывает летом. Он возвратился в каюту за часами, оставив дверь открытой. Альфа тотчас же тревожно подалась ему навстречу, спросила:

– Что происходит?

– Ничего. Легкий туманчик. Полнейшее безветрие.

Он взял со стола хронометр, надел массивный браслет на запястье и, застегивая его на ходу, снова направился к выходу.

– Сколько времени?

Он сделал вид, что только сейчас посмотрел на часы:

– Стоят. А я-то расхваливал их, все-таки навигационные.

Однако он умолчал о том, что и ее часики, лежавшие рядом с хронометром, показывали то же самое ночное время, что и его часы, и тоже шли. Так светло не могло быть ночью ни в коем случае. Он не ощутил ни запахов, ни влажности, а взгляд его не притягивало ничего, кроме этого странного света, который как бы сгущался уже в нескольких метрах от борта, становясь непроглядным. Красивые линии яхты, в которые он был влюблен, вырисовывались с графической четкостью, без каких-либо теней на палубе. Сигнальные фонари светились слабо, потому что было светло, рубиновый их пламень был совершенно незаметен.

С подобным явлением ему не приходилось сталкиваться в своей жизни ни на суше, ни в море, и он уставился недоуменно в навигационный хронометр. Таким плотным, равномерным по своей интенсивности желто-оранжевым светом отличаются порой дни ранней осени. Но тот свет имел источник, у этого же его не существовало. Там, где должно было быть солнце, не проглядывало никакого светового пятнышка.

Он возвратился в каюту намеренно быстрым шагом и, опережая возможные вопросы своей гостьи, бросил с наигранной веселостью:

– Если тебе не спится, вставай! А я позанимаюсь немного навигацией.

И захлопнул за собой дверь рубки. Рубку заполнял такой же странный свет, который не освещал, а напротив, скрывал все, что было за пределами яхты. Профессор перевел дыхание, закрыл на мгновение глаза, затем медленно стал следить за приборами. Часы на табло показывали три часа двадцать семь минут – на две минуты вперед ушли они от того мгновения, когда он смотрел на свои часы и часы Альфы и был обескуражен как их ходом, так и поведением хронометра. Барометр замер на вчерашних показателях, на хорошей устойчивой погоде, а влагометр отмечал загадочную сухость воздуха. Компасную стрелку словно кто приковал в юго-западном направлении. Он повернул кольцо на барометре, но стрелка осталась неподвижной. Постучал пальцем по стеклу – стрелка нехотя дрогнула и снова замерла, словно яхта находилась на каком-то магнитном полюсе. Зато гироскоп медленно стал вращаться против часовой стрелки. Ему показалось, что гироскоп начинает вращаться быстрее, когда он склонился над табло с приборами. Проверил. Действительно, вращение усиливалось за счет движения. Что за чертовщина! Даже если бы яхта делала мертвую петлю, все равно гироскоп не мог вращаться как сумасшедший. Радар был безжизнен. Профессор понимал, что не найдет разумного объяснения происходящему, однако поднимавшийся в груди страх приостановило появление Альфы.

Она села рядом на второе сиденье и уставилась в ветровое стекло. На ней были плотные брюки и свитер, который он купил ей на пристани. Капельки пота сверкали, позолоченные, на верхней губе. Женщина не вынесла долгого молчания и, словно желая расшевелить эту странную мертвенную тишину, прошептала:

– Ничего ни видно. Где мы?

– Не знаю и знать не желаю… – пропел он, пародируя оперную арию.

– Ну а вообще-то плывем, или как?

– Ты, наверное, права, – уставился он в обезумевший гироскоп. – Плывем, но вниз. Или же наверх.

– Капитан, ты что-то не слишком весел, – с трудом разлепляя пересохшие губы, произнесла Альфа. – Что же все-таки происходит?

– Вот сейчас и разберемся! – воскликнул он, включая мотор.

Зажигание функционировало безупречно, и секунду спустя мотор заработал, однако ни один из приборов не показал этого. Только гироскоп завращался бешено, точно так же, как когда Альфа села рядом в кресло.

– Сходи-ка на корму. Посмотри, вращается ли гребной винт. Только гляди не упади.

Ни он не назвал ее «юнга Альфа», ни она не ответила «есть капитан». Женщина вышла пригнувшись, боясь удариться головой о притолоку, в то время как он напряженно следил за тем, как будет реагировать гироскоп на ее отдаление. И что это он вдруг переключился на людей? И по каким таким причинам компас влюбился в столь неопределенное направление?

Уловив у себя за спиной шаги Альфы, профессор сразу же выключил мотор.

– Вращается! – сдерживая испуг, произнесла Альфа. – В воздухе.

– Глупости! – крикнул он, и таившийся до сей поры ужас и недоумение прорвались наружу. Профессор оттолкнул ее, потому что она не сообразила сразу же уступить ему дорогу и, не извиняясь, бросился на корму. Упал на живот и увидел транец [4] яхты. Винт вращался, и вращался действительно в воздухе. Воды под ним не было. Все вокруг окутал мутный желто-оранжевый свет.

Охваченный паникой, он стал озираться по сторонам, увидел рядом босые женские ноги и бухнул первое, что пришло в голову:

– Почему босиком?

– Тепло, – ответила женщина.

– Тепло, – согласился он и поднялся, ухватившись за поданную ею руку, хотя и не нуждался в помощи. Просто хотел почувствовать рядом что-то живое.

– Мы действительно висим в воздухе? – спросила она.

Он ощущал свои стертые до крови и потому пылавшие жаром локти, ощущал в своей руке полную жизни женскую руку, и тем не менее сказал:

– Во сне возможно все.

Сказал так потому, что знал: нечто подобное бывает во сне. Снятся целые сюжеты, хотя ты и осознаешь, что это сон, и даже можешь анализировать или критиковать происходящие события. Обычно эти сновидения появляются за несколько секунд до пробуждения.

– Я тоже так подумала сначала… Но если теперь и ты… Но ведь это ужасно!

Смуглое ее лицо позеленело.

– Напротив. Очень даже интересно.

– Боже, что же мы теперь будем делать?!

– Если в такой момент предпочитаешь обращаться к нему, а не к своему капитану… – указал он рукой в невидимое небо, изображая обиженного. Затем хлопнул себя по лбу: – Сообразил! Будем завтракать. Или обедать. Или ужинать. Похоже, время тоже повисло в воздухе.

И снова ушел от ответов на ее вопросы и от необходимости паясничать, чтобы успокоить ее.

Пока Альфа совершала свой утренний туалет, профессор успел прибраться в каюте и поставить чайник. Альфа появилась, когда чайник уже закипал. Она выглядела скорее сосредоточенной, чем испуганной. И он встретил ее приход с облегчением.

– Юнга Альфа, накрывай на стол!

Она флегматично направилась к полке с посудой.

– Юнга Альфа, почему не отвечаешь как положено по уставу? Тебе что, снова напоминать о дисциплине на борту?

Она обернулась, сразу поняла, что он нуждается в помощи и ответила улыбкой, а в левом уголке губ образовалась очаровательная двойная складочка. Но не более. И он тоже отказался от показного бодрячества.

Все время, пока она разливала чай, а он нарезал хлеб, молчали. Несмотря на то, что обе двери были открыты, в каюте не было и намека на дуновение ветра. Что касается света, он не усиливался, не ослабевал – всюду был одинаковым. Так и не прикоснувшись к еде, Альфа заговорила первой:

– Ты что-нибудь понимаешь?

– А ты кого спрашиваешь, капитана или профессора?

Она вздохнула, поняв, что и капитан, и профессор одинаково беспомощны перед этим явлением.

– Ешь, – приказал он, отправляя в рот чересчур большой кусок. – Потом будем думать. Как рекомендовали когда-то доктора? Чистый воздух, здоровая пища и спокойствие. Мы пока что имеем все это.

– Воздух! Чувствуешь? Это другой воздух. Более сухой и ничем не пахнет.

Профессор раздраженно жевал и не ощущал ни вкуса, ни запаха воздуха.

– Сделай-ка мне два-три бутерброда с маслом! – придвинул он к женщине плетеную хлебницу, а сам ушел в рубку.

Радиостанция на яхте была достаточно мощной и с большим диапазоном, но ни единое судно, ни кто-нибудь с пристани не ответил на его позывные. Он стал искать волну болтунов-радиолюбителей, которые, с тех пор как система спутниковой связи взяла на себя целиком прием и передачу сигналов бедствия, не умолкали ни на минуту. И здесь пространство оказалось опустевшим. Будто опустела вся планета, исчезли все волновые излучения. Но ведь станция была в порядке. Позавчера только он поменял аккумуляторы. К тому же, будучи уже вдали от берега говорил еще раз со знакомым капитаном из береговой охраны, чтобы тот не очень-то волновался, если он случайно задержится.

Профессор направился к двери и окликнул свою гостью, склонившуюся над чашкой чая с таким видом, будто делала ингаляцию:

– Включи радио!

Альфа перенесла магнитофон из ниши на стол, включила, но и он не издал ни звука. Даже привычного потрескивания при смене станций не слышалось. Женщина настроила приемник на короткие волны. И на коротких царило молчание. Сообразила нажать кнопку ночного освещения – шкала вспыхнула смарагдовым светом. Электричество было. Но куда же тогда подевался этот болтливый мир? Для него, физика, это было гораздо невероятнее, чем то, что он оказался на зависшей в воздухе яхте.

Профессор оставил станцию включенной и настроенной на прием, а сам занялся магнитофоном. Поставил кассету, тотчас же разразившуюся музыкой Вивальди, но поспешил выключить ее и снова занялся радио. Его ничем не объяснимое молчание продолжалось. Профессор посмотрел на сидящую перед ним женщину.

Она поняла, что еще немного, и он может взорваться, и принялась выполнять забытое приказание. Мелко подрагивавшими пальцами намазала на ломтик хлеба масла, затем конфитюр, положила его на тарелку и принялась за следующий… В этот раз ломтики получились не такими красивыми, как в прошлый.

Он стал наливать себе чай и увидел, что чайник подрагивает в его руке.

– Капитан, – начала было она, и профессор, взяв себя в руки, произнес спокойно:

– Что бы ты ни спросила, я отвечу тебе одно: не знаю. Но сейчас, как видишь, нам ничего не грозит.

– Ты так думаешь?

– Ведь ты же медиум. Или ты предчувствуешь что?… Ешь, тебе говорят. Это успокаивает.

После похорон тоже едят. Но, черт побери, даже в самую глубокую могилу наверняка проникает какая-нибудь радиоволна! Что же это за явление отмежевало их от остального мира, будто колпаком каким накрыло?

– Альфа, девочка моя, не бойся! – попытался он сгладить недавнюю грубость. Однако эти слова ему самому показались жалкими.

– Стараюсь, – ответила она, снова попытавшись улыбнуться. Но так необходимые ему сейчас складочки не появились. – А здесь есть такие треугольники? Я хочу сказать – как Бермудские?

– Теоретически они могут образоваться в любом море, но если ты имеешь в виду прежние мифы и легенды о них…

– И все же, многое из всего этого осталось неразгаданным. Не правда ли?

Профессор сел, взял ломтик хлеба, откусил и, сдерживая обуявший его страх, заговорил:

– Современный человек живет куда в более страшном треугольнике. – Осторожно прожевал крохотный кусочек, невольно делая драматическую паузу. – В нем три стороны: страх, неверие, скука. Мы же здесь избавлены по крайней мере от скуки.

– Я верю в тебя, капитан! – сказала она, и глаза ее, распахнутые и пугающе темные, силились подтвердить сказанное.

– Вот видишь! Следовательно, у нас с тобой остается только страх. Но мы сейчас расправимся с ним! Для этого достаточно вспомнить Эйнштейна. Ты, конечно, знаешь эту его мысль, но мне все же придется напомнить. Так вот, самое прекрасное, что мы можем пережить, говорит Эйнштейн, это загадка, таинственность. Это основное чувство, которое стоит у колыбели подлинного искусства и подлинной науки. Кому оно неведомо, кто уже не способен удивляться и изумляться, тот мертв, – закончил он и добавил:

– А мы пока еще живы, не так ли?

– Но это полнейший абсурд! – возразила она, явно не разделяя оптимизма Эйнштейна.

– В природе нет абсурдов, милая. Есть непонятные нам вещи. Абсурды создает человечество, когда…

– Достаточно ссылок на человечество! – оборвала его она. – Что мы будем делать сейчас?

Он потянулся через стол, взял ее руку в свою, легонько пожал и сказал:

– Иди-ка на палубу! Сейчас мы будем пить виски и удивляться миру. Иди, говорю я тебе.

Он подождал, когда она выйдет и направился в рубку, чтобы включить сигнал бедствия, движимый не менее абсурдной надеждой, что этот световой шар, в центре которого они оказались и который плотно изолировал их от внешнего мира, будет пропускать радиоволны в одностороннем порядке.

10

Положительно, говоря о тайнах мира и способности удивляться им, Эйнштейн имел в виду отнюдь не способность пить виски и время от времени причмокивать, как делали это они. Но нужно было как-то прогнать страх, а известно, что человек с давних пор подменял храбрость алкоголем. Однако вместе с тем ему пришлось напомнить ей, и уже не в шутку, что необходимо соблюдение строгой дисциплины на борту и что не он придумал это. Человечество придумало, еще с момента выхода в океан первой лодки. Поскольку люди, первыми вышедшие в море в однодерёвках, столкнулись с очень страшными для них явлениями и вскоре убедились, что иного способа противостояния стихии, кроме разумно организованного поведения, нет. Профессор хотел было предложить женщине послушать музыку, но тотчас же отказался от этой идеи: нужна тишина, чтобы слышать происходящие перемены. Поэтому порекомендовал ей почитать – в шкафчике было несколько книг или поспать, ведь она взяла с собой снотворное.

Но Альфа, вытянув босые ноги, не шелохнулась и продолжала смотреть вдаль – туда, где ничего не было. Он спросил, поняла ли она его, и увидел, что ее «аметисты» излучают один лишь холод.

– Поняла. Я не должна тебе мешать.

Да, именно этого он хотел, но не думал, что сказанное им прозвучит так грубо.

– Напротив, поможешь мне. Поможешь, если возьмешь себя в руки. Поэтому в первую очередь ты будешь выполнять все свои обязанности: готовить, убирать, будешь любезной и милой… – Он проглотил слово «супругой» и коснулся своей рюмкой ее рюмки. – Ничего страшного не случилось, милая. Ведь это так естественно, что влюбленным хочется убежать подальше от людей, чтобы побыть наедине… В первую очередь займись продуктами. Распредели их на порции, переложи льдом. А пока пей виски!

Он не сказал ей, чем будет заниматься, так как и сам не знал. Однако оставаться в компании своей гостьи, продолжавшей сидеть с окаменевшим видом, было невозможно, и он вышел.

Радио продолжало молчать, не реагируя на электромагнитные колебания в атмосфере.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14