Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Холодный дом (главы XXXI-LXVII)

ModernLib.Net / Диккенс Чарльз / Холодный дом (главы XXXI-LXVII) - Чтение (стр. 23)
Автор: Диккенс Чарльз
Жанр:

 

 


      - Старуха, - проговорил он. - Скажи ему. Согласен я. Или нет...
      - Ну, Джордж, - воскликнула миссис Бегнет, распаковывая свою корзинку, в которой лежали кусок холодной соленой свинины, пачка чаю, сахар и хлеб из непросеянной муки, - надо бы вам знать, что он никак с вами не согласен. Надо бы вам знать, что, послушавши вас, можно с ума спятить. Как же вас вызволить, если вы этого не хотите, того не желаете?.. Что это вам вздумалось так придираться да разбираться? Все это вздор и чепуха, Джордж.
      - Не будьте строги ко мне в моих горестях, миссис Бегнет, - шутливо проговорил кавалерист.
      - К черту ваши горести, если вы от них не умнеете! - вскричала миссис Бегнет. - Никогда в жизни не было мне так стыдно слушать дурацкую болтовню, как было стыдно за вас, когда вы тут всякий вздор городили. Адвокаты? А что, кроме вашей дурацкой придирчивости, мешает вам нанять хоть дюжину адвокатов, если этот джентльмен порекомендует их вам?
      - Вот разумная женщина, - сказал опекун. - Надеюсь, вы уговорите его, миссис Бегнет.
      - Уговорить его, сэр? - отозвалась она. - Бог с вами! Да вы не знаете Джорджа. Вот, глядите, - миссис Бегнет бросила корзинку и показала на мистера Джорджа своими смуглыми руками, не знавшими перчаток, - вот он какой! До чего он своевольный, до чего упрямый малый, - хоть кого выведет из терпения. Вы скорей вскинете на плечо сорокавосьмифунтовую пушку, чем разубедите этого человека, когда он забрал себе что-нибудь в голову и уперся на своем. Э, да неужто я его не знаю! - вскричала миссис Бегнет. - Неужто я вас не знаю, Джордж? Или вы после стольких лет вздумали корчить из себя неизвестно кого и втирать очки мне?
      Дружеское негодование женщины сильно действовало на ее супруга, который несколько раз покачал головой, глядя на кавалериста и как бы убеждая его пойти на уступки. Время от времени миссис Бегнет бросала взгляд на меня, и по выражению ее глаз я поняла, что ей чего-то от меня хочется, но чего именно - я не могла догадаться.
      - Вот уж много лет, как я перестала вас уговаривать, старина, - сказала миссис Бегнет, сдув пылинку со свинины и снова бросив на меня взгляд, - и когда леди и джентльмены узнают вас не хуже, чем знаю я, они тоже перестанут вас уговаривать. Если вы не слишком упрямы, чтобы принять кое-какие гостинцы, вот они!
      - Принимаю с великой благодарностью. - отозвался кавалерист.
      - В самом деле? - проговорила миссис Бегнет ворчливым, но довольно добродушным тоном. - Очень этому удивляюсь. Странно, что вы не хотите уморить себя голодом, лишь бы поставить на своем. Вот было бы похоже на вас! Может, вы теперь и до этого додумаетесь?
      Тут она опять взглянула на меня; и теперь я поняла, что, глядя попеременно то на меня, то на дверь, она давала мне понять, что нам следует уйти и подождать ее за оградой тюрьмы. Передав это тем же способом опекуну и мистеру Вудкорту, я встала.
      - Мы надеемся, что вы передумаете, мистер Джордж, - сказала я, - и когда снова придем повидаться с вами, найдем вас более благоразумным.
      - Более благодарным вы меня не найдете, мисс Саммерсон, - отозвался он.
      - Но надеюсь - более сговорчивым, - сказала я. - И прошу вас подумать о том, что необходимо раскрыть тайну и обнаружить преступника, - это дело первостепенной важности не только для вас, но, может быть, и для других лиц.
      Он выслушал меня почтительно, но не обратил большого внимания на мои слова, которые я произнесла, слегка отвернувшись от него, - уже на пути к выходу. Он всматривался (как мне после сказали) в мое лицо и фигуру, которые почему-то вдруг привлекли его внимание.
      - Любопытно, - проговорил он. - И ведь в тот раз я тоже так подумал!
      Опекун спросил, что он имеет в виду.
      - Видите ли, сэр, - ответил он, - когда в ночь преступления моя злосчастная судьба привела меня в дом убитого, по лестнице мимо меня прошла женщина, и хоть было темно, она показалась мне до того похожей на мисс Саммерсон, что я даже чуть было не заговорил с нею.
      Я содрогнулась; такого ужаса я ни до, ни после этого не испытывала и, надеюсь, не испытаю и впредь.
      - Она спускалась по лестнице, а я поднимался, - сказал кавалерист, - и когда она прошла мимо окошка, - в ту ночь светила луна, - я заметил, что на плечи у нее накинута широкая черная мантилья с длинной бахромой. Впрочем, это совершенно не относится к нашему делу, но сейчас мисс Саммерсон показалась мне до того похожей на ту женщину, что я сразу о ней вспомнил.
      Я не могу определить и отделить одно от другого все те чувства, какие я испытала после его слов. Достаточно сказать, что если с самого начала мною владело смутное убеждение, что долг требует от меня наблюдать за ходом следствия по этому делу, - хоть я и не смела задавать себе никаких вопросов, - то сейчас это убеждение стало твердым; однако я с возмущением говорила себе, что у меня нет ни малейших оснований чего-то опасаться.
      Мы втроем вышли из тюрьмы и стали прохаживаться неподалеку от ворот, расположенных в уединенном месте. Долго ждать нам не пришлось, - мистер и миссис Бегнет тоже вышли из ворот и быстро подошли к нам.
      На глазах у миссис Бегнет выступили слезы, ее пылающее лицо было взволновано.
      - Вы знаете, мисс, я и виду не показала Джорджу, какого я мнения о его деле, - призналась она, как только подошла к нам, - но он попал в скверною историю, бедняга!
      - Нет, не думаю, если о нем позаботиться, если действовать осторожно и оказать ему помощь, - сказал опекун.
      - Такому джентльмену, как вы, лучше знать, сэр. - заметила миссис Бегнет, поспешно вытирая глаза краем серой накидки, - но я за него беспокоюсь. Очень уж он неосторожный - говорил много такого, чего у него и на уме не было. Джентльмены присяжные, может, и не поймут его так, как понимаем мы с Дубом. К тому же собрали столько улик и столько свидетелей будут показывать против него, а Баккет такой хитрый.
      - Подержанная виолончель. Говорил, что играл на флейте. В детстве, добавил мистер Бегнет очень многозначительным тоном.
      - Теперь вот что я вам скажу, мисс, - начала миссис Бегнет, - а когда я говорю "мисс", я говорю "все вы". Пойдемте-ка вон туда в уголок у стены, и я вам кое-что скажу.
      И миссис Бегнет торопливо потащила нас в еще более уединенное место, но она так тяжело дышала от волнения, что сначала не могла вымолвить ни слова, и мистеру Бегнету пришлось понукать ее:
      - Скажи им, старуха!
      - Так вот, мисс, - проговорила "старуха", развязывая ленты своей шляпы, чтобы свободнее было дышать, - легче сдвинуть с места Дуврский замок *, чем сдвинуть Джорджа, когда он упрется на своем, если только не удастся найти какую-то новую силу, которая его сдвинет. И я эту силу нашла!
      - Вы прямо сокровище, а не женщина! - сказал опекун. - Рассказывайте!
      - Так вот что я вам скажу, мисс, - торопливо продолжала она, волнуясь и то и дело всплескивая руками. - Хоть он и говорит, что у него нет родных, но это сущая чепуха. Они ничего про него не знают, но зато он знает о них. Он кое-когда рассказывал мне о себе и - гораздо больше, чем другим, и не зря он как-то раз говорил моему Вулиджу, как это, мол, хорошо, если у матери не прибавилось ни одной морщинки, ни одного седого волоса по вине сына. Бьюсь об заклад на пятьдесят фунтов, что в тот день Джордж увидел свою мать. Она жива, и ее нужно привезти прямо сюда!
      Тут миссис Бегнет, немедленно взяв в рот несколько булавок, принялась подкалывать подолы своих юбок, так чтобы они стали чуть короче серой накидки, и сделала она это изумительно быстро и ловко.
      - Дуб, - сказала миссис Бегнет, - приглядывай за детьми, старик, и подай мне зонт! Я еду в Линкольншир, чтобы доставить сюда старушку!
      - Что она выдумала, эта женщина! - воскликнул опекун, сунув руку в карман. - Как же она поедет? Да хватит ли у нее денег?
      Миссис Бегнет снова повозилась со своими юбками, вытащила кожаный кошелек, торопливо пересчитала лежавшие в нем несколько шиллингов, потом закрыла его с чувством полного удовлетворения.
      - Не беспокойтесь обо мне, мисс. Я жена солдата и привыкла путешествовать одна. Ну, Дуб, - и миссис Бегнет расцеловалась с мужем, один поцелуй тебе, старик, три детям. А теперь я отправилась в Линкольншир за матушкой Джорджа!
      И она действительно уже тронулась в путь, в то время как мы трое только переглядывались, не помня себя от удивления. Она зашагала прочь твердым шагом, завернула за угол, и ее серая накидка скрылась из виду.
      - Мистер Бегнет, - сказал опекун, - неужели вы так и отпустите ее?
      - Ничего не поделаешь, - ответил тот. - Однажды приехала домой. Из другой части света. Вот в этой серой накидке. И с тем же зонтом. Что старуха скажет, то и делайте. Делайте! Когда старуха говорит: "Я сама сделаю". Она сама и сделает.
      - Значит, она действительно такая добрая и честная, какой кажется, заметил опекун, - а это очень много, - большего и не скажешь.
      - Она знаменосец Несравненного батальона, - сказал мистер Бегнет и, уже уходя, еще раз оглянулся на нас. - И другой такой во всем свете не сыщешь. Но при ней я этого не говорю. Надо соблюдать дисциплину.
      ГЛАВА LIII
      След
      Обстоятельства сложились так, что мистеру Баккету теперь частенько приходится совещаться со своим толстым указательным пальцем. Когда мистер Баккет обдумывает дела столь же важные, как то, которым он занят теперь, его толстый указательный палец как бы возвышается до положения демона-друга. Мистер Баккет прикладывает его к уху, и палец нашептывает ему нужные сведения; прикладывает к губам, и палец приказывает ему молчать; трет им нос, и палец обостряет его нюх; грозит им преступнику, и тот, как завороженный, выбалтывает гибельное признание. Авгуры * из Храма Уголовного Розыска неизменно предсказывают, что, если уж мистер Баккет начал длительно совещаться со своим пальцем, значит скоро можно ожидать грозного возмездия кому-то.
      Мистер Баккет в общем - снисходительный философ, несклонный строго осуждать людские безрассудства, и обычно он изучает человеческую натуру не слишком ревностно; но теперь он заходит в десятки домов и без устали рыщет по бесчисленным улицам, хотя вид у него такой, словно он слоняется от нечего делать. С ближними своими он поддерживает самые дружеские отношения, а со многими даже не прочь выпить за компанию. Деньгами он сорит не стесняясь, в обращении любезен, в беседе бесхитростен; однако в глубинах тихой реки его жизни струится подводное течение, которое направляется указательным пальцем.
      Мистера Баккета не связывают ни пространство, ни время. Как и любой смертный, сегодня он здесь, а завтра его уже нет; но, не в пример простому смертному, послезавтра он опять тут как тут. Нынче вечером он, как будто из простого любопытства, осматривает железные гасители факелов у подъезда лондонского дома сэра Лестера Дедлока; а завтра утром будет в Чесни-Уолде ходить по террасе с полом, обитым свинцом, - той самой террасе, до которой некогда прохаживался старик, чей дух хотят умилостивить сотней гиней, обещанных за поимку убийцы. Мистер Баккет осматривает все вещи покойного ящики, письменные столы, карманы - словом, все, что тому при надлежало. Несколько часов спустя он останется вдвоем с римлянином, и один будет по-прежнему указывать перстом вниз, а другой - поднимать указательный палец вверх.
      Подобные занятия вряд ли совместимы с семейными радостями; во всяком случае, мистер Баккет теперь не бывает дома. А ведь он очень высоко ценит общество миссис Баккет - особы с врожденным сыскным нюхом, которая могла бы творить чудеса, если бы развила свой талант профессиональной практикой, но, не получив этой возможности, осталась просто любительницей, хотя и одаренной; однако мистер Баккет избегает ее, лишая себя столь милого сердцу отдохновения. Миссис Баккет довольствуется общением и разговорами со своей жилицей (к счастью, женщиной приятной), в судьбе которой принимает участие.
      В день похорон на Линкольновых полях собирается огромная толпа, и сэр Лестер Дедлок лично присутствует на церемонии. Строго говоря, кроме него, провожающих только трое: лорд Дудл, Уильям Баффи да изнемогающий кузен (которого прихватили с собой, чтобы составить две пары, но скорбных карет тьма тьмущая. Аристократия соизволила выразить столько соболезнования на четырех колесах, сколько этому околотку в жизни не доводилось видывать. И так велико скопище гербов на дверцах карет, что кажется, будто вся Геральдическая палата * сразу потеряла родителей. Герцог Фудл выслал роскошную карету - ни дать ни взять погребальный костер, осыпанный прахом и пеплом, - карету с серебряными втулками, патентованными осями, всеми новейшими усовершенствованиями и тремя осиротевшими лакеями шести футов ростом, торчащими на запятках, словно траурный султан. Все высокопоставленные кучера, сколько их есть в Лондоне, облачились в черные ливреи, и если покойный старик в поношенном одеянии питал некоторое пристрастие к породистым лошадям (что мало вероятно), сегодня он может вдосталь налюбоваться ими.
      Незаметный среди убитых горем факельщиков, экипажей я лошадиных ног, мистер Баккет сидит, притаившись, в одной из скорбных карет и с удобством наблюдает за толпой сквозь решетчатые ставни ее окон. Он великий мастер следить за толпой, - как и за всем на свете, - и когда посматривает туда-сюда то в правое окно кареты, то в левое, то поднимает глаза вверх на окна домов, то пробегает взглядом по головам людей, он ничего не упускает из виду.
      "А, и ты здесь, мой дружок? - говорит себе мистер Баккет, подразумевая миссис Баккет, которая по его протекции получила место на крыльце дома, где жил покойный. - Вот как! Так, так! И ты, право же, выглядишь очень мило, миссис Баккет!"
      Процессия еще не тронулась с места, - она ждет, чтобы из дому вынесли то, из-за чего все собрались. Мистер Баккет, расположившись в передней карете, украшенной гербами, чуть-чуть раздвигает ставни толстыми указательными пальцами обеих рук и наблюдает.
      До чего нежна его супружеская любовь, - он прямо глаз не сводит с миссис Баккет. "Так вот ты где, мой дружок, а? - бормочет он себе под нос. И ты взяла с собой нашу жилицу. Я за тобой присматриваю, миссис Банкет; надеюсь, ты чувствуешь себя прекрасно, дорогая?"
      Ни слова больше не произносит мистер Банкет, но смотрит вокруг внимательнейшими глазами, пока не выносят завернутого в саван хранителя благородных тайн (Где теперь все эти тайны? По-прежнему ли он хранит их? Или они вместе с ним отбыли в это неожиданное путешествие?), - смотрит, пока процессия не трогается с места и картина перед его глазами не изменяется. После этого он усаживается поудобнее, словно тоже собирается куда-то ехать, и на всякий случай запоминает, как оборудована карета внутри - авось когда-нибудь пригодится.
      Велико различие между мистером Талкингхорном, спрятанным в темном катафалке, и мистером Банкетом, спрятавшимся в темной карете. Неизмеримо пространство, окружающее маленькую ранку, которая повергла первого в непробудный сон, не тревожимый даже тряской по мостовым, и велико различие между этим пространством и тонкой нитью кровавого следа, которая держит второго в неусыпном и бдительном напряжении, заметном чуть не в каждом волосе на его голове! Но им обоим нет дела до этого различия; ни тот, ни другой ничуть этим не интересуются.
      Мистер Баккет сидит в карете, как у себя дома, дожидаясь, пока вся процессия не пройдет мимо, затем выскальзывает на улицу, когда наступает момент, который он заранее наметил. И вот он направляет свои стопы в почти родной для него дом сэра Лестера Дедлока - дом, куда он вхож в любой час дня и ночи, где его всегда встречают гостеприимно и очень за ним ухаживают, где он знаком со всей челядью и окружен атмосферой таинственного величия.
      Мистеру Баккету нет нужды стучать или звонить. Он запасся ключом от двери и может войти, когда ему заблагорассудится. В то время как он проходит по вестибюлю, Меркурий докладывает:
      - Вот для вас еще одно письмо, мистер Баккет; получено по почте, - и подает ему письмо.
      - Неужели еще одно? - отзывается мистер Баккет.
      Кто знает, быть может, Меркурий и томится любознательностью, возбужденной корреспонденцией мистера Банкета, но осторожный адресат вовсе не собирается ее удовлетворить. Мистер Баккет смотрит в лицо Меркурию с таким видом, словно это не лицо, но аллея в несколько миль длиной, которую он неторопливо просматривает из конца в конец.
      - Скажите, у вас нет с собой табакерки? - осведомляется мистер Баккет.
      К сожалению, Меркурий не нюхает табака.
      - Достали бы мне щепотку, а? - просит мистер Баккет. - Вот спасибо. Все равно какого; насчет сорта я не разборчив. Вот уж спасибо так спасибо!
      Не спеша взяв шепотку из табакерки, позаимствованной у кого-то из слуг, мистер Баккет долго и необычайно внимательно принюхивается к ней сперва одной ноздрей, потом другой, уверенным тоном объявляет, что табак как раз такой, какой ему нравится, и уходит с письмом в руках.
      И вот мистер Баккет поднимается наверх в маленькую библиотеку, устроенную внутри большой, и хотя идет с таким видом, словно привык получать десятки писем в день, но, сказать правду, он никогда не вел обширной корреспонденции. Писать он не мастер - перо держит, как маленькую карманную дубинку, которую всегда носит при себе, чтобы иметь ее под рукой, - и не поощряет других писать ему письма, поясняя, что это слишком безыскусственный и прямолинейный способ ведения щекотливых дел. Вдобавок ему нередко приходится наблюдать, как письма, компрометирующие репутации, представляются на рассмотрение суда в качестве вещественных доказательств, и он не без оснований полагает, что писать их было весьма неразумно. По этим причинам он почти никогда не пишет и не получает писем. Однако за последние двадцать четыре часа он получил их ровно полдюжины.
      - И это тоже, - говорит мистер Баккет, развертывая только что полученное письмо, - это тоже написано тем же почерком и состоит из тех же двух слов.
      Каких двух слов?
      Он запирает дверь на ключ, снимает ремешок со своей черной записной книжки ("книги судеб" для многих людей), вынимает из нее другое письмо и, положив его рядом с первым, читает в обоих разборчиво написанные слова: "Леди Дедлок".
      - Да, да, - говорит мистер Банкет. - Но я мог бы заработать обещанную награду и без этой анонимной информации.
      Положив письма в свою "книгу судеб" и снова затянув ее ремешком, он отпирает дверь как раз вовремя, чтобы принять обед, который ему приносят на роскошном подносе вместе с графином хереса. В дружеском кругу, где не нужно стесняться, мистер Баккет нередко признает, что его ничем не корми, только дай ему выпить капельку хорошего, старого ост-индского хереса. Вот и теперь он наполнил и осушил рюмку, причмокнув от наслаждения, по не успел он приступить к еде, как его осеняет какая-то новая мысль.
      Мистер Банкет бесшумно отворяет дверь и заглядывает в соседнюю комнату. В библиотеке никого нет, огонь в камине чуть теплится. Голубем облетев комнату, взгляд мистера Баккета опускается на тот стол, куда обычно кладут полученные письма. Там лежит несколько писем на имя сэра Лестера. Мистер Баккет подходит к столу и рассматривает адреса.
      - Нет, - говорит он, - ни одного, написанного тем почерком нету. Значит, так пишут только мне. Завтра можно открыть все сэру Лестеру Дедлоку, баронету.
      Затем он возвращается и с аппетитом обедает; а после того как он успел немного подремать, его приглашают в гостиную. В последние дни сэр Лестер вызывал его к себе туда каждый вечер и спрашивал, не может ли он сообщить что-нибудь новое. Изнемогающий кузен (чуть совсем не изнемогший на похоронах) и Волюмния тоже сидят в гостиной.
      Мистер Баккет кланяется всем троим поочередно, но - по-разному. Сэру Лестеру - поклон почтительный; Волюмнии - поклон галантный; изнемогающему кузену - поклон старого знакомого, небрежно дающий понять, что "ты, мол, братец, известный повеса, из золотой молодежи; ты меня знаешь, и я тебя знаю". Продемонстрировав этими тонкими оттенками свой такт, мистер Баккет потирает руки.
      - Нет ли у вас чего-нибудь нового, инспектор? - спрашивает сэр Лестер. - Вы бы не хотели побеседовать со мною наедине?
      - Побеседовать... нет, не сегодня, сэр Лестер Дедлок, баронет.
      - Не забудьте, - продолжает сэр Лестер, - что мое время целиком в вашем распоряжении, ибо я стремлюсь восстановить попранное величие закона.
      Мистер Баккет, кашлянув, устремляет взор на Волюмнию, нарумяненную и в жемчужном ожерелье, словно желая почтительно заметить: "А ты еще очень недурна собой. В твоем возрасте многие дамочки, право же, выглядят гораздо хуже".
      Очаровательная Волюмния, возможно, подозревает о смягчающем влиянии своих прелестей и, перестав писать какие-то треугольные записки, мечтательно поправляет жемчужное ожерелье. Мистер Баккет мысленно подсчитывает, сколько может стоить это драгоценное украшение, и решает, что Волюмния сейчас, вероятно, сочиняет стихи.
      - Если я еще не просил вас, инспектор, - продолжает сэр Лестер, - не просил самым настоятельным образом проявить все ваше мастерство при расследовании этого зверского преступления, то я немедленно воспользуюсь случаем исправить оплошность, которую я, быть может, сделал. Не думайте о затратах. Я готов взять на себя все расходы. Только добейтесь цели, а тратить можете сколько угодно, - я без колебаний оплачу все ваши издержки.
      В ответ на эту щедрость мистер Баккет снова отвесил сэру Лестеру почтительный поклон.
      - Как и следовало ожидать, - добавляет сэр Лестер с горячностью возмущенного человека, - ко мне еще не вернулось душевное спокойствие, нарушенное в тот день, когда произошло это страшное событие. Да и вряд ли я когда-нибудь успокоюсь. Но сегодня, после того как мне пришлось подвергнуться тяжкому испытанию - предать земле останки верного, усердного и приверженного мне человека, - я негодую.
      Голос у сэра Лестера дрожит, его седые волосы топорщатся на голове. На глазах у него слезы; лучшая часть его существа в смятении.
      - Я заявляю, - продолжает он, - я торжественно заявляю, что, пока преступника не найдут и не покарают по закону, я буду считать, что имя мое запятнано. Джентльмен, посвятивший мне значительную часть своей жизни, джентльмен, посвятивший мне последний день своей жизни, джентльмен, постоянно сидевший за моим столом и спавший под моим кровом, уходит из моего дома к себе, и спустя час после того, как он покинул мой дом, его убивают. Быть может, за ним шли по пятам от самого моего дома, следили, пока он был в моем доме, и даже наметили его жертвой именно потому, что он был связан с моим домом, - кто знает, а вдруг его связь с моим домом как раз и вызвала предположение, что он владеет более крупным состоянием и вообще более важное лицо, чем могло бы показаться по его скромному образу жизни. Если я, с моими средствами, моим влиянием, моим общественным положением, не смогу обнаружить и уличить виновников столь страшного злодеяния, я погрешу против уважения к памяти этого джентльмена и моей верности тому, кто был всегда верен мне.
      Пока он с глубоким волнением и искренностью произносит эту декларацию, оглядывая комнату с таким видом, словно обращается к большому обществу, мистер Баккет смотрит на него внимательно и серьезно, и в этом взгляде, как ни дерзко подобное предположение, - быть может, есть доля сострадания.
      - Сегодняшняя погребальная церемония, - продолжает сэр Лестер, наглядно показала, каким уважением пользовался мой покойный друг, - он делает ударение на последнем слове, ибо смерть уравнивает сильных мира сего и малых сих, - каким уважением пользовался мой покойный друг среди цвета наших соотечественников, а мое присутствие на этой церемонии, как я уже говорил, растравило рану, нанесенную мне этим тягчайшим и дерзновенным преступлением. Если бы его совершил даже мой родной брат, я бы его не пощадил.
      Вид у мистера Баккета очень серьезный. Волюмния говорит, что покойный был таким преданным, таким обаятельным человеком!
      - Надо думать, вам его очень недостает, мисс, - произносит мистер Баккет успокоительным тоном. - Можно было заранее предвидеть, что вам его будет недоставать; мне это яснее ясного.
      В ответ Волюмния дает понять мистеру Баккету, что ее чувствительная душа не оправится от этого удара до самой смерти, что нервы ее расстроены навсегда и больше уж она не питает ни малейшей надежды на то, что когда-нибудь будет в силах улыбнуться. Тем временем она складывает треугольником письмо, адресованное грозному старому генералу в Бат и рисующее меланхолическое состояние ее духа.
      - Потрясение для деликатной особы женского пола, - сочувственно говорит мистер Баккет, - но со временем все это пройдет.
      Волюмнии больше всего на свете хочется знать, что происходит. Признают ли виновным - или как это там называется - этого ужасного солдата? Были ли у него сообщники - или как их там называют в суде? И она множество таких же простодушных вопросов.
      Видите ли, мисс, - отвечает мистер Баккет, убедительно покачав указательным пальцем (и так он галантен от природы, что чуть было не добавил "душечка моя!"), - в настоящее время ответить на эти вопросы нелегко. Именно в настоящее время. Изволите видеть, сэр Лестер Дедлок, баронет, - вовлекая в разговор баронета, мистер Баккет отдает дань его знатности, - этим делом я занимаюсь день и ночь. Если б не рюмка-другая хересу, мне, пожалуй, не удалось бы выдержать такое умственное напряжение. Я ##мог бы@@ ответить на ваши вопросы, мисс, но это запрещает служебный долг. Сэр Лестер Дедлок, баронет, в самом скором времени будет осведомлен обо всем, что уже удалось выяснить. И я надеюсь, - мистер Баккет снова принимает серьезный вид, - что он получит удовлетворение.
      Изнемогающий кузен надеется только, что кого-нибудь казнят... в назидание пгочим. Полагает, что в нынешние вгемена... повесить челаэка тгудней... чем достать челаэку место... хотя бы на десять тыщ в год. Не сомневается... что в пгимег пгочим... гогаздо лучше повесить не того, кого надо... чем никого.
      - Видите ли, сэр, вы знаете жизнь, - говорит мистер Баккет, одобрительно подмигивая и сгибая палец, - и можете подтвердить то, что я сказал этой леди. Не к чему говорить вам, что, получив информацию, я взялся за работу. Вы знаете такие вещи, о каких леди и понятия не имеют, да этого от них и ждать нельзя. Бог мой! Особенно когда леди занимают столь высокое положение в обществе, как вы, мисс, - объясняет мистер Баккет, даже покраснев от того, что опять чуть было не сказал "душечка".
      - Волюмния, - внушает сэр Лестер, - инспектор верен своему долгу и совершенно прав. Мистер Баккет бормочет:
      - Я рад, что удостоился вашего одобрения, сэр Лестер Дедлок, баронет.
      - В самом деле, Волюмния, - продолжает сэр Лестер, - вы не подаете примера, достойного подражания, задавая инспектору подобные вопросы. Он сам наилучший судья во всем, что касается его ответственности; он отвечает за свои действия. И нам, помогающим издавать законы, не подобает препятствовать и мешать тем, кто приводит их в исполнение. Или, - сэр Лестер теперь говорит довольно суровым тоном, ибо Волюмния пыталась перебить его раньше, чем он успел закончить фразу, - или тем, кто восстанавливает их поруганное величие.
      Волюмния смиренно объясняет, что ею движет не простое любопытство (вообще столь свойственное юным и ветреным представительницам ее пола), но что она положительно умирает от жалости и участия к милейшему человеку, утрату которого оплакивают все.
      - Прекрасно, Волюмния, - говорит сэр Лестер. - В таком случае, вам надлежит быть как можно более осмотрительной.
      Мистер Баккет пользуется паузой, чтобы снова заговорить.
      - Сэр Лестер Дедлок, баронет, с вашего позволения и между нами, я не прочь сообщить этой леди, что считаю расследование дела почти законченным. Это великолепное дело... великолепное... а то немногое, чего не хватает, чтобы его закончить, я надеюсь раздобыть через несколько часов.
      - Я от души рад слышать об этом, - отзывается сэр Лестер. - Это можно поставить вам в большую заслугу.
      - Сэр Лестер Дедлок, баронет, - продолжает мистер Баккет очень серьезным тоном, - надеюсь, это будет поставлено мне в заслугу и одновременно принесет удовлетворение всем. Видите ли, мисс, - объясняет мистер Баккет, устремляя серьезный взгляд на сэра Лестера, - когда я говорю, что это великолепное дело, надо понимать - великолепное с моей точки зрения. С точки зрения других лиц такие дела всегда более или менее неприятны. Бывает, что мы узнаем о весьма странных происшествиях в семейных домах, мисс, - таких происшествиях, верьте мне, что вы бы сказали: да это просто чудеса в решете.
      Волюмния соглашается с ним, издав легкое взвизгивание невинного младенца.
      - Да, мисс, и даже - в благороднейших семействах, знатнейших семействах, высокопоставленных семействах, - говорит мистер Баккет и снова искоса бросает на сэра Лестера серьезный взгляд. - Я и раньше имел честь оказывать услуги высокопоставленным семействам; и вы представить себе не можете - ну, пойду дальше, скажу, что даже вы не можете себе представить, сэр, - обращается он к изнемогающему кузену, - какие порой случаются истории!
      Кузен, который от неизбывной скуки то и дело нахлобучивал себе на голову диванные подушки, зевает и произносит: "Весь-а-ятно", - что означает: "Весьма вероятно".
      Рассудив, что теперь как раз настала пора отпустить инспектора, сэр Лестер властно прекращает разговор словами: "Очень хорошо. Благодарю вас!", а мановением руки объявляет, что беседа кончена, и если высокопоставленные семейства предаются низким порокам, то пусть они сами и расхлебывают все последствия.
      - Не забудьте, инспектор, - снисходительно добавляет он, - что я в вашем распоряжении во всякое время, когда вам будет угодно.
      Мистер Баккет (все с тем же серьезным видом) спрашивает, удобно ли будет сэру Лестеру принять его завтра утром, в случае, если, как и надо ожидать, дело подвинется вперед? Сэр Лестер отвечает: "В любое время!" Мистер Баккет, отвесив свои три поклона, направляется к выходу, но вдруг вспоминает нечто, о чем совсем было позабыл.
      - Кстати, могу я спросить, - осведомляется он вполголоса, из осторожности вернувшись на прежнее место, - кто повесил на лестнице объявление о награде?
      - Это я велел повесить его туда, - отвечает сэр Лестер.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36