Нет такого слова (сборник)

Что было делать этому человеку?

Бежать догонять, протестовать, делать глупости?

Впадать в депрессию, в запой?

Или удариться в загул?

Он не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

Он пал на колени и сказал:

«Благодарю тебя, Господи Боже, что ты просветил меня в мои тридцать лет! Гораздо хуже было бы узнать правду о роде людском в пятьдесят или, страх подумать, в семьдесят».

Шестая заповедь

мокрым летним вечером

Я с двумя приятелями приехал на дачу. Расположились, чаю попили и решили зайти к сестрам Матусовским, к Ире (сейчас в Америке живет) и Лене (умерла, бедная, в 1979 году). Узнать, здесь ли они и как насчет посидеть вечером. Мы даже окна не закрыли. Вернулись буквально через четверть часа.

Видим – у калитки какой-то мужик прогуливается. Ну, пусть его. Мы входим в калитку и вдруг сзади слышим свист. Из открытого окна выскакивает другой мужик, на ходу снимая с себя мою куртку, швыряет ее в траву и бежит к забору. Мы за ним, он через забор, мы перепрыгиваем следом, он в проулок и далее через другой забор, уже очень высокий, отделяющий наш поселок от соседнего. Тут мы его за ногу и поймали. Стащили вниз и стали бить. Напарничек его, который на стреме стоял, смылся. Во всяком разе, на выручку не прибежал.

Он кричит: «Не бейте, больно, за что бьете?» Вот это меня более всего возмутило. Ты, дрянь такая, сознательно залез в мой дом, поставил дружка стеречь и свистеть, ты, погань, лапал мою одежду и напялил на свою вонючую рубаху мою куртку, которой теперь в костер дорога, – ты ворюга! И еще спрашиваешь, за что?!

Тут вдруг пошел сильнейший ливень, просто стена воды, струи буравят землю, месят песок, чешут траву.

И мой приятель говорит: «Смотри, дождина какой, все смоет, все следы, давай его совсем уделаем на фиг». Я говорю: «Давай! Но… Но если тот мужик стукнет, тогда не отмажемся». Друг говорит: «Да, действительно». И второй мой приятель тоже согласился, что совсем – не надо. Ну, врезали мы ему еще по разу и оставили в кустах. Вечером вышли с фонарем – все, нету, ушел домой. Показательно, что никто этой ночью – и в остальные примерно тринадцать тысяч ночей – не приходил мстить. Бить стекла или морду или вообще вводить какие-то санкции.

Но мне до сих пор стыдно вспоминать, что я в ответ на предложение безнаказанно убить человека (пусть даже я чувствовал к нему только гадливость и ярость) – что на это я ответил лишь опасениями, что не так-то это может выйти безнаказанно. Что поймают.

Это было единственное, что меня в тот миг остановило.

Такая вот ужасная история.

Молоко скиснет завтра

рассказал В.Н. Турбин

Владимир Николаевич Турбин ехал однажды в поезде и разговорился в купе с неким гражданином. Гражданин оказался донецким шахтером. Турбин на вопрос о своей профессии застенчиво объяснил, что он филолог, кандидат наук, доцент, литературовед. То есть специалист по литературе.

Шахтер радостно вскричал:

– Давно хотел с таким человеком познакомиться! Я больше всего на свете люблю литературу, собираю библиотеку! А серьезно поговорить не с кем. Вот скажите, товарищ доцент, вот что вы мне скажете про книгу «Наследники эмира»? А также про роман «Следы теряются в тайге»? И особенно про повесть «Битва над пропастью»?

Турбин сказал, что он первый раз слышит про такие книги.

– Ну, понятно, – сказал шахтер. – Книг очень много издается, за всем уследить и все прочитать невозможно… просто чисто физически… да… Ну, хорошо. А вот недавно я прочитал роман «Беркут против Кондора». И еще «Тайна старого поместья», в трех томах. И «Не верь улыбке кобры». И, конечно, «Сын полковника Федосова», недавно вышла. Это продолжение «Полковника Федосова», читали? Или хотя бы слышали?

– Нет, к сожалению, – сказал Турбин.

– Не может быть! – сказал шахтер. – А хотя бы «Смерть на закате» читали? Тоже нет? А «Молоко скиснет завтра»?.. Ну, вы, конечно, извините, но как же вы работаете литературоведом? Если вы книжек не читаете? И даже не слышали про них!

Надо помнить три вещи.

Первая. Так называемая серьезная, она же немассовая или, если кому больше нравится, фундаментальная, литература составляет 3 (в скобках прописью – три) процента от всего, что издается под общим грифом «беллетристика».

Вторая. 95 процентов книг издается один раз (или, если угодно, не переиздается).

Третья. 67 процентов названий книг, хранящихся в любой большой национальной библиотеке, не востребуются читателями ни разу за всю историю существования данной библиотеки.

Поэзия и правда

сочинено вместе с моим другом А.Я.

У Всеволода Кочетова была возлюбленная, женщина маленькая, худенькая, смуглая, черноволосая. Ему захотелось поведать людям о своей тайной жизни. И в романе «Чего же ты хочешь» он написал о любви писателя Булатова (это автопортрет) и переводчицы по имени Ия. Чтобы никто не догадался, эта Ия в романе была высокая, полная, розовая, рыжеватая. Злая жена Булатова грубо называла ее Рубенс, а сам Булатов нежно – Ренуар.

Но все всё сразу поняли.

То же самое несколько ранее приключилось с Набоковым. Живя в Англии, он завел бурный роман с женой одного адмирала – ядреной сорокапятилетней бабенкой. Они до того обезумели, что убежали в Америку и стали жить там в свое удовольствие. Но Набоков тоже захотел рассказать о своем нежданном счастье. И чтобы никто не догадался, он написал «Лолиту».

Но обманутый английский адмирал сразу все понял, приехал в Америку и надавал обоим по морде.

По двум мордам, вернее.

Прощание славянки

проблемы поэтики Достоевского

В 1970 году я познакомился с молодой сербской литературоведкой по имени Бранка. Фамилия Вукадинович (ну и память у вас, дедушка!). Она рассказывала, что изучает Достоевского и очень ей нравится русский филолог двадцатых годов Михаил Ба€хтин (именно так, с ударением на «а»), и вот, мол, какие люди были и исчезли незнамо куда в водовороте советской жизни.

– Бранка, – сказал я. – Чем болтать, приезжай завтра на такой-то вокзал к такому-то часу. Буду тебе показывать живого Ба€хтина.

И я позвонил знакомой бахтинофилке, и мы поехали в престарелый дом, где жил в крохотном, но двухкомнатном номерочке означенный Бахтин с женой Еленой Александровной.

Сербская девушка сначала держалась молодцом. Задавала разные вопросы.

Бахтин беседовал с ней подробно и с интересом. Рассказывал о своих замыслах. Расспрашивал о ее диссертации.

Он был одноногий и нищий.

Что она могла для него сделать?

Все страшно курили. Одну за одной. Бахтин курил «Столичные». Бранка курила «Филип Моррис» в пластмассовой пачке со скругленными углами.

– Попробуйте, – сказала она Бахтину.

Он попробовал.

– Очень хорошие сигареты. Можно я возьму еще одну для жены?

Из глаз сербской девушки побежали слезы, двумя кривыми ручейками по щекам.

– Возьмите все себе, – сказала она и положила пачку на стол.

– Спасибо, – сказал он. – Правда вкусные сигареты.

Поговорили еще полчаса.

Попрощались.

До крыльца нас провожала нянечка. Рослая нестарая тетенька.

Бранка Вукадинович дала ей червонец.

– Смотрите за Михаилом Михайловичем хорошо.

– Не надо, – сказала нянечка. – Мы его и так любим.

– Тогда купите ему фруктов, – сказала Бранка.

– Хорошо, – сказала нянечка. – Конечно.

Сербская девушка опять заплакала. Нянечка обняла ее.

Нужна, наверное, крепкая и точная финальная фраза.

Или нет, не надо.

Аким и Вячеслав

заметки по национальному вопросу

Это было в 1974 году. Мы с женой гуляли по Таллинну и подошли к ресторану. Мы были одеты вполне прилично – жена в брючном костюме, я в костюме, в водолазке под пиджаком. Подробности не случайны.

Было обеденное время. Но только мы взялись за ручку двери, как из манящего, искрящегося и ароматного ресторанного полумрака появился мэтрдотель и решительно загородил нам дорогу рукой.

«В чем дело, у вас нет мест?» – спросил я. «Места есть, – сладко улыбнулся дяденька, – но у нас очень дорогой ресторан» (заметьте мою политкорректность – я не изображаю акцента, сильного до нарочитости). «Нет проблем!» – улыбнулся я. «Вы не поняли, – сказал он. – У нас дорогой ресторан. Вы без галстука. Ваша дама в брюках. Мы не можем вас обслужить».

Я пожал плечами, и все бы ничего, кто ж их знает, в чужой монастырь и т. п., – но тут за спиной раздался какой-то шум, и нас почти смела с дороги компания парней и девчонок, все лохматые, в ношеных джинсах, в свитерах до колен, полурваных кедах. Мэтрдотель распахнул перед ними дверь и произнес что-то приветственное. Эти ребята зашли – лучше сказать, ввалились – в ресторан, а он закрыл дверь перед нашим носом.

Да, конечно, я мог бы побежать в редакцию газеты «Советская Эстония» (за корреспондентом Довлатовым С.Д.) или позвонить в таллиннский ресторан-трест. Но мне стало невыразимо скучно. Особенно учитывая мое отрицательное отношение к аннексии балтийских государств. Я с тоскою ощутил, что даже в неприязни к тем, кого считаешь оккупантами, можно быть благородным борцом, можно – саркастическим джентльменом, а можно – мелким мерзавцем. К сожалению, последние преобладают. Количественно и атмосферически.

Возможен, кстати, вопрос – кто такие Аким и Вячеслав?

Иоахим фон Риббентроп и Вячеслав Михайлович Молотов, естественно.

Хроника утраченных возможностей

заметки по национальному вопросу

Лет семнадцати я жил в доме отдыха под Ригой.

Один знакомый латыш учил меня разным словам и выражениям.

Например, так:

Es milu resnas un rudmatainas sievietas.

Что означает: «Я люблю толстых и рыжих женщин».

Даже написал мне это на сигаретной пачке.

Я случайно оставил эту пачку на столе в номере.

Вдруг вижу – на пачке написано неизвестной рукой:

“Vai ta ir taisniba?”

Я побежал к приятелю, показал. Он перевел: «Это правда?»

Я на собственный страх и риск ответил:

“Ja!”

И оставил сигаретную пачку лежать, где была.

На следующий день прихожу в номер после завтрака, а навстречу мне с ведром и шваброй из двери выходит уборщица Ильза, чернявая и вся такая жилистая, как хворостина.

А на пачке написано:

“Loti ћel!”

Что в переводе значит «Очень жаль!»

Об исполнении доложить

просто, подробно, ничего не скрывая

Лет пятнадцать тому назад мне надо было сделать одно очень сложное дело (административно-правовое, если угодно). Мне указали на пожилую мадам NN, с которой я, впрочем, давно был знаком, и сказали: пойди к ней и расскажи о своей проблеме. Просто и откровенно. И попроси помочь. Если она сочтет тебя правым, а дело – решаемым, она тебе поможет.

Сказано – сделано. Я позвонил ей, получил приглашение и за чашкой чая подробно, ничего не скрывая, рассказал о своем деле. Она подумала, покивала, полистала несколько пухлых записных книжек, а потом сказала:

– Запишите телефон. Ее зовут ZZ. Она может решить вашу проблему быстро, ловко и бесплатно. Многое в ее руках. Позвоните и скажите, что вы – от меня. Но! Но она может вдруг сделать вид, что не понимает, чего от нее хотят, может начать тянуть, вроде там перезвоните через недельку… то есть может вдруг начать валять дурака. Тогда слушайте и запоминайте. Если вы почувствуете, что она валяет дурака, скажите ей буквально следующее. Запоминайте. Скажите ей: «NN просила вам сказать такие слова: “бабушка велела”». И все.

Тем же вечером позвонил этой даме. Узнав, от кого я, она стала очень приветлива, расспросила о сути моей проблемы, пообещала кое-что кое у кого разведать, посодействовать, вывести меня на нужных людей и так далее. И чтобы я перезвонил через недельку, а надежнее – через полторы-две. То есть, как говорила пожилая мадам NN, она явно начала валять дурака.

Тогда я, набравшись решимости, перебил ее журчание-воркование и сказал:

– Дорогая госпожа ZZ! Спасибо за ваше искреннее участие. Но вы знаете, госпожа NN, по чьей рекомендации я вам звоню, просила меня сказать буквально следующее…

– Да-да? – неожиданным ироническим басом спросила моя собеседница (получилось как «дэ-дэ»). – И что же она просила буквально сказать?

Ну, зачем она повторила слово «буквально»? Я немножко обиделся. И сказал:

– Буквально следующее – NN просила вам сказать такие слова: «бабушка велела». И все.

На том конце провода стало совсем тихо. Как будто даже выключилось. Через несколько мгновений я спросил:

– Алло, вы слушаете?

– Да, – сказала она. – Скажите, если я сейчас к вам подъеду посмотреть все бумаги, вам будет удобно?

Ночь. Кепка. Пистолет

этнография и антропология

Раньше таксисты были очень капризные. Им всегда было не по дороге. Но зато на лобовом стекле, рядом с зеленым огоньком, у них висели цифры – до какого часа машина работает. Если мне надо было куда-нибудь далеко ехать, я ждал на стоянке, пропуская очередь. Пока наконец не подкатывала машина с цифрами – 04.00. Я открывал дверь, таксист нервно спрашивал: «Куда ехать?!», а я спокойно усаживался и говорил: «Текстильщики, пожалуйста!» Таксист орал: «Да? В двенадцать ночи? А назад порожняком? Не, не пойдет!»

А я говорил: «Тогда в ваш парк, пожалуйста. Или к ближайшему постовому. Вы же до четырех утра». Таксист что-то шипел; машина злобно рвала с места.

Давным-давно я ловил такси на Московском вокзале в Питере. Рядом стояли грузины. Таксист подъехал и несколько демонстративно посадил меня. «Не люблю я эту нацию», – сказал он, когда мы тронулись. «А в чем дело?» – «Да вот года два назад было… Приезжаю сюда на вокзал. Выходит такой генацвале, кепка-аэродром, сумки-кошелки, весь салон сразу мандаринами пропах. Говорит: “Литэйный проспэкт!” Ну, я, конечно, через Лиговский на Витебский… покатал его немного, в общем. Заезжаем с другого конца на Литейный. На счетчике семь девяносто. Выходит, дает мне шестьдесят копеек и смеется, сволочь: “Спасибо, дорогой, сорок пять лет в Ленинграде живу, таких мест не видал!” Нет, с тех пор я эту нацию стараюсь не возить».

Был у меня знакомый, старый тбилисец, но русский. У него был пистолет. Настоящий. Заряженный. Он его носил в боковом кармане. А рядом – бумага. Вот такая: «Начальнику милиции гор. Тбилиси. От такого-то. Заявление. Сегодня утром, выходя из дому, около урны обнаружил данный пистолет. Сдаю его в милицию. Число и подпись». Он жаловался, что иногда приходится обновлять заявление по два-три раза в день. Если дел много.

Не надо заводить архива

de ortu et progressu litterarum*

Когда-то я занимался греческой палеографией и ходил в отдел рукописей Исторического музея. Слов не хватит описать это древлехранилище, с длинными столами для читателей, с закрытыми краснодеревными шкафами, где стояли манускрипты. О, истертые деревянные пюпитры с деревянными же шпильками, с помощью которых пергаменный кодекс удерживался в раскрытом положении… Читателей было немного, и почти всех постоянных я знал.

Но вот однажды там стала появляться незнакомая женщина. Она была молода и прекрасна. Она сидела всегда напротив меня за огромным столом. Иногда мы встречались глазами. Она улыбалась мне. Я улыбался ей. Потом мы снова опускали глаза в рукописи: я – в греческую, она – в славянскую. Я подглядел, как она расписывается в книге посетителей. Там было написано – Auerbach. Скорее всего, она была немка. Хотя кто знает. У нее были голубые глаза, чуть весноватые скулы и рыжие волосы, свернутые и заколотые в быстрый пучок на макушке. И руки у нее тоже были чуть весноватые. Я влюбился в нее без памяти. Я написал (а потом изорвал в клочья и сжег на дачном костерке) роман о том, как мы с ней сходимся и какие приключения претерпеваем в это жаркое московское лето.

В романе ее звали Анна-Лиза. Как было ее имя на самом деле, я не знал. В зале, где мы сидели, были окна с потолка до пола, до прохладного мозаичного пола. В окна светило солнце. Она проходила между мной и солнцем, и сияли золотые волоски на ее голых икрах – она была в сандалиях на босу ногу. Я умирал от восторга, от счастья видеть ее.

Я мечтал, чтобы она задала мне вопрос – ну, например, у нее не читается какой-то фрагмент скорописи, чтобы я ей помог. Но она не задала мне вопроса. Она время от времени поднимала на меня свой затуманенный древнерусской рукописью взор, светлая голубизна темнела, она улыбалась мне, и я улыбался ей.

Потом она не пришла. Потом опять не пришла. И третий, и пятый, и девятый раз. Девять неприходов – как девять дней – подсказали мне простой ответ: у нее кончилась научная командировка, она уехала к себе домой. Я не знал, куда, в какой город и даже в какую страну.

Изорванный и сожженный роман я иногда вспоминаю и даже отчасти жалею – там было несколько прилично написанных страниц.

Две тактики

да будут у вас весы верные, гири верные

Когда мне было немного за двадцать, были у меня две подруги. Две Леночки. Простите, одновременно. Не в неприличном каком-то смысле, а просто в течение примерно полугода я был то с одной, то с другой. Они были разные возрастом и ростом, поэтому назывались Леночка Большая и Леночка Маленькая.

Да, они были совсем разные: одна – чуть постарше меня, преподавательница в институте, умница, красивая, крупная. Любящая, добрая, преданная. Вторая – года на два младше, студентка, с очень хорошей головой («сообразительная»), красивая по-другому, маленькая, худенькая, верткая. Ласковая и влюбленная.

Я их любил обеих. В той мере, в какой мне, рабу божьему, отпущено было любить этих женщин.

Нет ничего глупее и гаже, чем сравнивать людей. Но если бы меня прибили гвоздями к стене и стали бы ковырять раскаленными прутьями ребра, я вряд ли выдержал бы абсолютный нейтралитет. На вопросы воображаемого гестаповца: «С кем бы ты хотел прожить жизнь? Делить радости и горести? Растить детей? Признавайссс, ду руссише швайн!» – я бы ответил: «Конечно же, с Леночкой Большой. Разумеется, при гарантиях сохранения жизни Леночки Маленькой, херр оффицир…»

Но. У обеих была привычка перед сном ставить на ночной столик чашку с водой. И ночью, бывало, та и другая, просыпаясь, пили воду. Делали несколько глотков. Обычное дело, я же говорю. Что тут интересного? А вот что.

Когда я сквозь сон видел, как Леночка Маленькая, приподнявшись на локте, подносит чашку к губам, я умиленно думал, а иногда и шептал: «Ты моя деточка милая, водички попила…»

А когда то же самое делала Леночка Большая, я внутренне хмыкал, а бывало, что и ворчал: «Вот ведь водохлебка, в самом деле…»

Досуги старых дам

психологический практикум

Майя Захаровна была выдающимся психологом-методистом, а Ирина Гавриловна – выдающейся переводчицей. Они дружили.

Есть такой старый, довольно громоздкий, но надежный тест – ТАТ (Thematic Apperception Test). Там разные неопределенные картинки. Например, женщина стоит у окна, а мужчина отвернулся от нее. Что между ними происходит, непонятно. Или: сидит человек за столом, а рядом женщина лежит на кровати. После секса? До секса? Или она больна? Или вовсе умерла? Кто она? Жена-любовница-соседка-мать-дочь-сестра-пациентка-жертва?

То есть понятно: рассказ по такой картинке – это рассказ о проблемах, которые переживает человек.

Майя Захаровна говорила: «С помощью ТАТа можно любого, пардон, расколоть».

Но Ирина Гавриловна сказала:

– Любого, кроме меня!

– Поглядим! – ответила Майя Захаровна.

Принесла картинки, магнитофон.

А Ирина Гавриловна вместо того, чтобы сочинять рассказы по картинкам, стала наизусть цитировать целые страницы из разных английских романов.

Но Майя Захаровна не сдалась. Она расшифровала запись. Потом нашла эти самые страницы из тех самых романов.

Стала сличать. И увидела: память у ее подруги изумительная. Процитировано почти дословно.

Но именно что почти. Где-то слово заменилось. Прилагательное пропало. Где-то слова переставлены, а где-то – целые фразы. Не говоря о неожиданно долгих паузах.

Вполне достаточно, чтобы, пардон, расколоть.

Все равно это наши ребята

Интерпол

Однажды много лет назад нашу дачу слегка обворовали. Вскрыли окно, залезли и унесли вилки и ложки. Пару кастрюль. И наш первый семейный телевизор «Темп-6».

Отец не хотел покупать телевизор. Его смешно уговаривал старый приятель:

– Витя, не жалей денег! Увидишь что-нибудь интересное, напишешь рассказ, получишь гонорар, окупишь расходы!

Телевизор, кстати сказать, нам вернули. Его нашли (а заодно изобличили вора) бабушки из соседнего поселка. Некий гражданин шел по улице с телевизором в охапке и всем предлагал его купить за 2 рубля 87 копеек. Но это было через неделю, наверное.

Итак, приехав на дачу и обнаружив кражу, я вызвал в милицию. Прибыла целая следственная бригада. Стали искать отпечатки пальцев. Весь дом запорошили графитом. Спрашивали, кого из своих знакомых я подозреваю. Работали вдумчиво и неторопливо. Мне это надоело. Я спросил, найдут они ли воров. И главное – смогут ли сделать так, чтоб всякая пьянь поменьше лазала по чужим домам.

Тогда капитан милиции сказал серьезно и назидательно:

– Преступность была, есть и будет! Что вы со своим телевизором? У нас вот Кеннеди убили! Президента! Миллионера! До сих пор найти не можем.

Я проглотил язык. Но потом спросил:

– У кого это у вас?

Он сказал:

– Я вообще говорю!

Гамаль Абдель Насер

прикладная геополитика

Дело было в начале семидесятых. У меня вдруг кончилось мыло. Последний крохотный обмылок нырнул в раковину, и все. В хозяйственном шкафчике пусто. Буквально нечем руки вымыть. Не говоря чтобы искупаться. А времени – половина десятого, все закрыто. Не наши дни, куда там.

Пришлось идти к соседке. Извинился, объяснил ситуацию. Она повозилась в кладовке, вынимает кусок мыла в завертке. Смотрю – а таких мыл уже вроде не выпускают.

Я ей говорю как бы в шутку:

– Ох, у вас просто антикварное мыло!

А она отвечает:

– Это у меня еще с Суэцкого канала.

Она имела в виду суэцкий кризис 1957 года, когда Советский Союз пригрозил «вооруженной рукой установить мир в данном районе».

Мечты, мечты

идеал современного мужчины

Бабушка и дедушка (мамины) переехали из старой огромной коммуналки. Получили комнату в новой двухкомнатной квартире. А в соседней комнате жили молодая дама и ее муж, повар из ресторана «Прага».

Я часто гостил у бабушки с дедушкой и помню, как этот самый Толик, который повар, приходил с работы. На кухне, весело подмигивая мне, он расстегивал рубашку и доставал примотанное к его полному розоватому телу полотенце, в котором были спрятаны ветчина, сыр, тонкие брусочки масла, белая рыба и много других полезных и вкусных вещей.

Жена его Зоя ела за обе щеки, но мужа своего осуждала. Помню их разговор с моей бабушкой: «Повар, тоже мне, – хмыкала Зоя. – Вор он, а не повар. Воришка самый настоящий» (накладывая ветчину на толсто намасленный бутерброд).

Мне вдруг показалось неправильным такое отношение к добытчику, и я (было мне лет восемь-девять) спросил:

– Тетя Зоя, а вот вы бы хотели, чтобы ваш муж кто был?

Прожевав, она задумалась, вздохнула и сказала:

– Ну, вот, например, шо€фер. Партейный.

Шеф и сомелье

экономика (греч.) – искусство управления домом

У нас в подъезде был сосед, Михаил Михайлович Веревкин. У него на двери была роскошная латунная табличка с завитками. Он был эстрадный чтец.

Напротив дома, на углу Каретного и Садовой, был продмаг под названием «Угловой». Однажды я пошел туда за водкой. Встал в очередь. А передо мной стоял Веревкин. Вдруг он оборачивается ко мне и говорит:

– Вы, наверное, будете брать «Московскую»?

Я говорю:

– Ну да, разумеется.

Он говорит:

– А я беру «Кубанскую». И вам рекомендую. На пятнадцать копеек дешевле, а результат, заверяю вас, абсолютно идентичный!

У Веревкина была жена, Электра Борисовна. Она говорила:

– Вся жизнь ушла на обеды. У меня муж и два кота. И все трое едят разное.

Буря мглою

Герцена разбудили

В некоем областном театре шла пьеса местного автора – о Пушкине.

Михайловское. Ссылка. Глушь и темень. Буря завывает.

Пушкин сидит, водит пером по бумаге.

Арина Родионовна вяжет у окна.

Пушкин читает стих:

– Выпьем с горя, где же кружка?

Няня отвечает, гремя посудой в шкафчике:

– Сейчас, Саша, вот кружка, давеча все перемыла-перетерла. Сердцу будет веселей.

Вдруг колокольчик звенит, шаги, дверь – влетает Пущин.

– О, Александр!

– О, Жанно!

Обнимаются, уходят в другую комнату. Няня вяжет.

Возвращаются.

Пушкин говорит:

– Няня, послушай! В Петербурге молодые дворяне захотели свергнуть царя и дать простому народу свободу и права!..

И так далее. Целый монолог о декабристах.

Няня откладывает вязанье, перебивает его восторги:

– Ах, Саша, Саша! Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа.

Страшная месть

путем взаимной переписки

Секретарю парткома одного учреждения на служебный адрес пришла красивая открытка из Израиля. Пока ее несли из общего отдела в партком, человек пять успели прочитать: «Дорогая Зоя Ивановна! Добрался благополучно, потихоньку устраиваюсь. Напишу подробнее, когда будет о чем. А пока – до свидания. Всегда Ваш Миша Шульман».

Зоя Ивановна очень удивилась такому добродушию Михаила Абрамовича Шульмана, которого она со всей партийной прямотой долбала и травила, пока он был «в подаче», а потом, когда он оказался «в отказе», настояла на его увольнении.

Через две недели пришла новая открытка. «Дорогая Зоя Ивановна! Наконец я нашел того человека. Он сказал, что все в порядке. Ближе к делу напишу. Миша».

Сотрудники начали слегка коситься на Зою Ивановну, а она заявила в компетентные органы о своей полной непричастности. Там ей велели не волноваться.

А на работе ее ждала третья открытка. «Зоя Ивановна! Это как раз то, что нужно. Ждите сообщения. М.».

Сотрудники выражали Зое Ивановне сочувствие, ругали евреев за их еврейские штучки. Но ей казалось, что это неискренне. В компетентных органах ее успокаивали, предлагали посмеяться и забыть, объясняли, что она остается в полном доверии руководства. Но она не верила.

Она нервничала и озиралась, и ждала новую открытку от Миши Шульмана. Открытки не было, а сотрудники шушукались, отводили глаза и замолкали, когда она проходила мимо, и поэтому она сначала долго лечилась от нервов, а потом ушла на пенсию и теперь каждый день ходит на почту, проверяет, нет ли ей письма до востребования.

Золушка и ее сестры

тяни носок, танцовщица!

В начале пятидесятых один иностранец приехал в Москву и прямо из первого ряда партера влюбился в артистку Русского народного вокально-танцевального ансамбля. Действуя через свое посольство, он добился встречи. Подруги скинулись и одолжили ей денег на новое платье, поскольку ослепительной феей она была в сценическом наряде, а в собственных обносках ее бы не узнал никакой влюбленный принц.

Он и в самом деле был почти что принц, то есть очень богатый, известный и влиятельный человек. Это сообщила подругам будущая миллионерша, когда со свадьбой было все решено. «В общем, девчонки, будете в наших краях – увидимся…» Смешно! Выпили, поплакали и распрощались.

Но времена меняются, и Вокально-танцевальный ансамбль стал довольно часто выезжать на гастроли за границу и наконец очутился в той самой стране.

По справочнику отыскали адрес. Собирались тайком, потому что надо было как-то оторваться от «ответственного прикрепленного», он же «искусствовед в штатском», – времена изменились, но еще не окончательно.

Оторвались. Это оказалось страшно далеко, в пригороде, три версты от автобусной остановки. Шагали весело – хотелось своими глазами посмотреть, как на самом деле живут богатые иностранцы.

Дошли. Высокий кованый забор, бежевый дом за лужайкой. Кнопка на калитке. Позвонили. Вышел швейцар. Девушки кое-как объяснили, кто они и кого им нужно. Швейцар ушел, долго пропадал, а потом вернулся и спросил – какова, собственно, цель визита?

Тут самая злая подруга закричала: «Она нам деньги должна! Мани! Гельд! Аржан!»

Швейцар снова ушел, но в этот раз вернулся очень скоро и с поклоном протянул узкий конверт.

Деньги оказались очень кстати – на такси. А то бы опоздали на дневную репетицию.

Иностранный легион

этнография и антропология

Это теперь кругом сплошные граждане зарубежных государств. А раньше по пальцам пересчитать можно было, когда разговаривал с живым иностранцем.

Мы с ребятами даже соревновались, у кого иностранцев больше.