Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Эскапада

ModernLib.Net / Классическая проза / де Ренье Анри / Эскапада - Чтение (стр. 11)
Автор: де Ренье Анри
Жанр: Классическая проза

 

 


Надеюсь, по крайней мере, что он никогда не волочился за тобой, старый дуралей? В противном случае, я обрежу ему уши. Но довольно. Черт с ним! Ты красива, это главное, и из тебя можно сделать кой-что. О, совсем не то, что ты думаешь! Конец смелым предприятиям, засадам, нападениям на кареты и прочим проказам! Времена трудные, и ремесло разбойника становится слишком рискованно. Я предпочитаю путешествовать. И вот, красивая женщина очень способствует тому, чтобы всюду был оказан хороший прием, лишь бы только она была любезна. Тебя научат быть любезной, сердечко мое! Не опускай глазки, пей скорей!

Он осушил свой стакан и поставил его на стол резким движением. Лицо его багровело. Он продолжал:

– Итак, ты красива, и ты любишь меня! Это все верно, но прелести твои не таковы, чтобы я проводил остаток дней в созерцании их, разиня рот. Нужно дать и другим полюбоваться ими; впрочем, женщины для этого и созданы. На кой дьявол хранить их для себя, когда взял от них то наслаждение, какое можно от них взять? Каждому свой черед, не правда ли, да и сами женщины того же мнения. Много их было у меня, ты знаешь, так вот: лишь одну единственную я хотел бы иметь для себя одного, но как раз этой женщине нравилось принадлежать всем! Ах, как ненавижу я ее, и других тоже ненавидел, ибо они не были ею. Тебя тоже не меньше ненавижу. Что ты пришла делать у меня? Почему, едва только увидя меня, ты стала моей? Я почувствовал это, разговаривая с тобой у дверцы твоей кареты, я понял это, когда вновь встретился с тобой у твоего болвана дяди и велел передать тебе через Куафара маленькую памятку о моем посещении… Но почему же, однако, тебе так захотелось поцелуев вора? В конце концов, ты не первая, и дурак я, что удивляюсь этому. Да, это забавно, не правда ли, любиться с человеком, который завтра, может быть, будет колесован? Ты купишь место, чтобы присутствовать на этом прекрасном зрелище. Почему ты так бледна? Пей же, пей!

Он схватил ее за руку. Один из подсвечников опрокинулся, и раздался звон разбитой посуды. Опьянение овладевало им, опьянение глубокое, тяжелое, которое содержало в себе другие опьянения, одни давнишние, другие недавние опьянения, в которых он столько раз черпал отвагу или искал забвения; блуждающие глаза его блестели, лицо пылало. Вдруг он утих и оставался некоторое время безмолвным, затем захохотал:

– Все это пустые разговоры… Напрасно ты не пьешь. Тебе нужно привыкать, вот увидишь. Здорово пили на ужинах у Бергатти, во времена, когда ее делили между собой Шаландр и Шомюзи, толстый Шомюзи… У этой Бергатти черт сидел в теле. Родную мать убила бы из-за какой-нибудь булавки. Ну, а я не люблю убивать, я предпочитаю воровать. Теперь она уже потеряла красоту, Бергатти; она сделалась сводницей и укрывательницей, но она еще способна на опасные выходки. Это по ее наущению был подколот толстый Шомюзи: она хотела украсть у него брильянт, который он отказывался подарить ей и берег для того, чтобы иметь возможность воспитывать в монастыре девочку, прижитую им от этой потаскухи… Но все это тебе неинтересно, не правда ли? Ах, я знаю, о чем ты думаешь, и чего тебе хотелось бы!.. Тебе хотелось бы, чтобы я целовал твой рот, тебе хотелось бы… Но нет, баста! Любви с меня довольно, женщинами я сыт по горло. Я предпочитаю вино… но что с тобой? Ты больна?

Анна-Клавдия встала, бледная как мертвец. Она закрыла лицо руками. Все ее тело содрогалось. Вдруг она схватила одну из бутылок и принялась пить из горлышка большими глотками.

– Браво, красавица, за нашу любовь!

Он звонко хлопнул в ладоши, затем попытался поднести стакан к губам, но стакан выпал у него из рук. Вино потекло по его камзолу. Он разразился страшным ругательством:

– Я жажду; напои меня.

Она смотрела на него. С заплетающимся языком, с помутившимся взором, он был пьян, как бывал, вероятно, пьян когда-то на ужинах у Бергатти, сидя между г-ном де Шаландр и г-ном де Шомюзи, в час, когда женщины обнажают свою грудь, а мужчины выставляют напоказ свой цинизм и свою похоть, пьян тяжелым опьянением, опьянением, покрывавшим его лицо багровыми пятнами. Он икнул; слюна потекла у него изо рта. Что оставалось в нем от волнующего ночного гостя, изысканного дворянина, посетившего Эспиньоли, что оставалось от бесстрашного атамана, руководившего нападением на карету, и, жестом и осанкой, внушавшего в харчевне почтение своей полупьяной шайке? Перед нею был только пьяница, грузно сидящий в кресле и глухо повторявший:

– Напои меня, напои меня,

Она поднесла стакан к его губам. Он жадно стал пить, затем поперхнулся и оттолкнул рукою полупустой стакан, ударив Анну-Клавдию по щеке. Получив удар, она шатнулась назад, а он вопил:

– Ступай вон, ты неспособна даже напоить меня. Ты пригодна только для… Я буду отдавать тебя всякому, кто захочет твоего тела… Я тебя…

Язык его заплетался, он сделал усилие, чтобы встать, но, потеряв равновесие, тяжело грохнулся на пол.

Анна-Клавдия смотрела на него. Вытянувшись на спине, он спал. Понемногу лицо его успокаивалось, и какое-то подобие красоты вновь проступало на нем. Напряженные черты его разглаживались. Анна-Клавдия стояла в такой позе долго. Вдруг она вздрогнула. В дверь стучали, затем она приоткрылась, и в отверстие просунулась голова старухи. Анна-Клавдия услышала слова:

– Драгуны!

Старуха исчезла. Анна-Клавдия одно мгновение была в нерешительности и направилась к окну. Она раздвинула занавески и стала прислушиваться. Со двора доносились стук копыт, храп лошадей, отрывистая команда. В лунном свете она увидела блеск касок и сверкание сабель и ружейных дул. От-Мот был окружен. Тогда она возвратилась к телу своего любовника, трупом растянувшегося на паркете. На руках его она представляла себе кандалы, на ногах цепи, на шее железное кольцо. Члены эти будут истерзаны пыточными клещами, а затем лошади разорвут их. Нет, человек, которого она любила и ради которого потеряла честь, не погибнет на колесе! Она спасет его от страданий и от позора. Тут она наклонилась, запечатлела поцелуй на его лбу и поразила кинжалом в сердце. Нанеся удар, она закрыла глаза, отшатнулась и прислонилась к деревянной обшивке стен. При этом она едва не упала назад. Под тяжестью ее тела открылась потайная дверь, выходившая на темную лестницу.

Мгновение она оставалась в нерешительности, затем, захлопнув за собою дверь, начала спускаться по ступенькам. Она шла ощупью. Ей казалось, что спуск ее длится бесконечное время, и что она погружается в вечный мрак. Наконец, она почувствовала под ногами гладкую почву и пошла по мощенному плитами коридору. В конце коридора была дверь. Клинком кинжала она вышибла замок. Перед нею тянулась лужайка с несколькими деревьями. К одному из них были привязаны три лошади. Драгуны оставили их здесь, чтобы пешком проникнуть в замок. Анна-Клавдия отвязала одну из этих лошадей, вскочила на нее, пустила галопом и скрылась из виду, в то время как драгуны, с пистолетами в руках, наполняли комнату, где лежало окровавленное тело Жана-Франсуа Дюкордаля, известного под именами кавалера де Бреж и атамана Столикого. И г-н де Шазо, наклонившись над ним, констатировал, что он мертв.

V

Была глухая ночь, и г-н Аркнэн осматривал на конюшне искалеченных лошадей. Мысли г-на Аркнэ-на были мрачные. В Эспионьолях, в самом деле, творились престранные вещи. Не далее как сегодня утром было обнаружено исчезновение сьера Куафара. Куафар дал тягу, оставив свою комнату пустой, но ушел не с пустыми руками, а унося с собой сбережения м-ль Гоготы Бишлон да в придачу к ним сбережения самого г-на Аркнэна. Понятно, это двойное воровство не оставляло г-на Аркнэна равнодушным, но если пропажа его денег и исчезновение сьера Куафара возмущали его, то в несравненно большей степени он был взволнован бегством м-ль де Фреваль. Что означали этот безрассудный поступок, это непонятное бегство? Чтоб барышня из благородной семьи взяла вдруг и удрала, – это превосходило всякое воображение. Однако, приходилось соглашаться с очевидностью. М-ль де Фреваль тайком ушла из Эспиньолей. Впрочем, Аркнэн должен был признать, что это бегство было подготовлено давно уже, и сам он разве невольно не содействовал ему, обучив м-ль де Фреваль верховой езде и стрельбе из пистолета, словом, сделав ее способной совершить безумный поступок, план которого был так тщательно рассчитан ею итак смело приведен в исполнение? При этой мысли г-н Аркнэн кусал себе пальцы. Добро бы еще беглянка, отправляясь в путь, не причинила никакой порчи! Но г-н Аркнэн не мог утешиться при виде двух прекрасных лошадей, так жестоко изувеченных, и печально поднимал фонарь, освещая их. Не говоря уже о том, что бедняга г-н де Вердло способен будет заболеть, настолько он был ошеломлен бегством, от которого до сих пор еще не мог опомниться!

Окончив осмотр лошадей, Аркнэн покинул конюшню и переходил двор, направляясь к Гоготе, как вдруг услышал за воротами какой-то шум, словно храп лошади. Он подошел к воротам с фонарем в руке, и заметил сквозь щель лошадь без всадника, затем, вглядевшись внимательнее, различил лежащую на земле человеческую фигуру. При виде ее он выругался и начал действовать засовами и задвижками, запиравшими ворота. Они медленно открылись. Аркнэн наклонился. Потом в страхе отшатнулся, воздев руки к небу:

– Господи Иисусе! Это барышня, верней верного…

Анна-Клавдия лежала на земле. Голова ее была обнажена, и тело казалось безжизненным. Платье ее, разорванное в нескольких местах, было испачкано пылью и грязью.

– Барышня, барышня…

Фонарь осветил осунувшееся лицо, глаза были закрыты. Тогда Аркнэн взял кольцо фонаря в зубы, схватил в охапку м-ль де Фреваль и направился к замку. Дойдя до вестибюля, он положил свою ношу на ступеньки и вытер лоб. Затем почесал затылок. Его первым движением было позвать на помощь, закричать, но по пути, заметив, что м-ль де Фреваль была только в обмороке, он передумал. Зачем привлекать внимание садовников, служанок и казачков? Весь этот люд начнет болтать, шуметь, тараторить. Разве не было сказано слугам, что барышня больна и лежит в постели? Важно было не дать огласки ее безрассудной выходке. Бравый Аркнэн чуял тут что-то недоброе. Он снова почесал затылок, посмотрел, на молодую девушку, по-прежнему лежащую без движения, и поспешно направился в комнату Гоготы.

Когда он возвратился вместе с нею, м-ль де Фреваль еще не пришла в себя. Аркнэн взял ее подмышки, Гогота – за ноги, и они перенесли ее таким образом в ее комнату, где положили на кровать, Гогота раздела ее. На теле м-ль де Фреваль не видно было никакого поранения, и только на лице был синяк, да руки были покрыты засохшей кровью. Гогота нашла на ней кинжал, клинок которого был окровавлен. Гогота вымыла ей руки и положила припарку на щеку, затем, с помощью Аркнэна, уложила ее в постель. Лишь в этот момент м-ль де Фреваль открыла глаза. Она испустила вздох, пристально посмотрела на обоих и приложила палец к губам. Затем повернулась к стене, и Гогота с Аркиэном услышали, что она плачет. Удалившись, Аркнэн пошел на двор и увидел там лошадь, на которой приехала м-ль де Фреваль. Отводя лошадь в конюшню, он заметил, что на ней была драгунская сбруя. Все это было очень странно, но Аркнэн в настоящую минуту отказался разбираться в этих загадочных вещах. Другой вопрос занимал его. Нужно было уведомить г-на де Вердло о возвращении барышни. Какой прием окажет он ей? Не лучше ли, пожалуй, подождать до завтра, когда она окончательно придет в себя? Она сумеет объясниться с г-ном де Вердло. Приняв такое решение, Аркнэн отправился спать. Ночью Гогота несколько раз справлялась о положении м-ль де Фреваль. Каждый раз она видела в щелку двери, что та лежит с открытыми глазами. Услышав поутру, что м-ль де Фреваль ходит по комнате, Гогота стала наблюдать за нею в замочную скважину. М-ль де Фреваль стояла перед открытым ею окном. Она держала в руке оружие, найденное при ней. Гогота увидела, как она бросила кинжал в пруд. Сделав это, м-ль де Фреваль закрыла окно и снова легла в постель.

Незадолго до полудня г-ну де Вердло подали письмо от г-на де ла Миньер. Г-н де ла Миньер писал ему, что г-ну де Шазо и его драгунам удалось, на основании сведений, сообщенных ему неким Забулдыгой, окружить атамана Столикого в замке От-Мот. Его нашли мертвым, пораженным ударом кинжала в сердце, подле стола, уставленного яствами и бутылками, впрочем пустыми, с лицом, испачканным вином и кровью. Что касается его собутыльника, то он наверное убежал на лошади одного из драгун, так как по возвращении из замка не досчитались одной из трех лошадей, привязанных к дереву. Кроме того, стало известно от разбойников, принадлежавших к той же шайке и захваченных в то время, как они взламывали дверь одного дома в предместьях Бурвуазэна, что какой-то таинственный всадник, очень красивый юноша, приехал к атаману в подозрительную харчевню, называвшуюся Маласиз. Г-н де ла Миньер прибавлял, что присутствие этого очень изящного и очень красивого всадника проливает новый свет на нравы атамана, которые не представляют собой, впрочем, ничего исключительного, так как содомия весьма распространена среди людей того сорта, к которому принадлежал атаман. Своею смертью он был, вероятно, обязан какому-нибудь столкновению на почве ревности. Г-н де ла Миньер выражал огромную радость по поводу этой смерти. Теперь, когда местность очищена от шайки, наводнявшей ее, и дороги снова стали безопасными, м-ль де Фреваль будет иметь возможность возобновить свои прогулки верхом, которые ей так нравятся. Он сам воспользуется этой безопасностью и вскоре приедет в Эспиньоли поговорить с г-ном де Вердло об одном очень занимавшем его проекте.

Кроме получения этого письма в тот день не случилось ничего замечательного, если не считать того, что Аркнэн, которому г-н де Вердло сообщил о смерти атамана и любопытных обстоятельствах, сопровождавших ее, стал чесать себе затылок чаще обыкновенного, словно человек, испытывающий жестокое внутреннее замешательство. Что же касается г-на де Вердло, то это письмо не навело его, по-видимому, ни на какие размышления и не поразило никакими совпадениями. Он не извлек из. него, с виду, по крайней мере, никаких указаний насчет близкой связи между фактами, которые могли бы, казалось, привлечь его внимание. То обстоятельство, что Гогота с таинственным видом то появлялась, то вновь исчезала, также не производило впечатления на г-на де Вердло, и он не дал ей повода успокоить страшный зуд, который она чувствовала на языке.

Поэтому, при приближении часа ужина, когда Гоготе пришлось отправиться в «старый флигель», чтобы узнать, не нужно ли чего-нибудь м-ль де Фреваль, она по-прежнему была переполнена своей тайной. Каково же, однако, было ее изумление: м-ль де Фреваль одевалась, Стоя перед зеркалом, она оканчивала свою прическу. Окончив ее, она молча направилась в комнату, которая служила г-ну де Вердло столовой.

Г-н де Вердло довольно меланхолически прогуливался по ней, поглядывая на прибор, отмечавший место отсутствующей, который он не велел убирать. В тот момент, когда г-н де Вердло собирался уже захлопнуть свою табакерку и садиться за стол, дверь отворилась, и в ней показалась Анна-Клавдия де Фреваль. При виде ее г-н де Вердло застыл в такой неподвижности, словно он уже сто лет был мертвецом, и только сухой звук щелкнувшей табакерки свидетельствовал, что он был жив. Анна-Клавдия медленными шагами направилась к нему; подойдя на привычное расстояние, она сделала г-ну де Вердло свой обычный реверанс, после чего они сели за стол друг против друга и начали обмениваться обычными фразами. Лишь когда Аркнэн хотел налить вина в стакан Анны-Клавдии, она сделала отрицательный знак и стала такой бледной, что, казалось, сейчас упадет в обморок. За исключением этого отказа от вина, она разговаривала и ела, как обыкновенно. Когда ужин был окончен, и они перешли в гостиную, где Аркнэн зажигал свечи, Анна-Клавдия приблизилась к ломберному столу и рассыпала бирюльки по зеленому сукну перед совершенно опешившим г-ном де Вердло, который смотрел, выпуча глаза, как она уверенной рукой извлекала одну за другой, легко и не спеша, маленькие палочки из слоновой кости, хрупкие кусочки которой казались миниатюрной аллегорией разбитого скелета Амура!

ЭПИЛОГ


– Ну, что, дорогой мой, каково твое мнение о моей повести? Признайся, что она красива и, что еще лучше, истинна.

Мы сидели – мой друг Пьер Давэн и я – в комфортабельных креслах его библиотеки. Царила полная тишина, потому что час был поздний, а вечером в городке Вернонсе жизнь замирает. По закрытии двух или трех кафе и возвращении домой последних прохожих Вернонс засыпает крепким провинциальным сном. Итак, до нас не доносилось никакого шума, тем более, что окна библиотеки выходили в сад. Они были открыты, и комната была наполнена запахом лета. Давэн наклонился. Он положил в пепельницу окурок своей сигары и продолжал:

– Да, истинна, настолько истинна, что завтра, если угодно, я покажу тебе развалины замка От-Мот и то, что осталось сейчас от Эспиньолей. Мы проедем через Бурвуазэн и можем даже прокатиться до Сен-Рарэ. Ты увидишь харчевню Маласиз и Макрэ. Мы взберемся на Высокий Пригорок и, через Бифонтэн и болото Пурсод, доберемся до Эспиньолей. В другой раз мы поедем к Рэдону, где было совершено нападение на карету. Дорога отведена в сторону и не проходит больше по своему старому направлению, но следы прежней дороги видны до сих пор. Когда-нибудь я расскажу тебе, что сталось с этой романической Анной-Клавдией, после того, как она возвратилась из своей эскапады. Но сейчас пора идти спать. Надеюсь, что тебе не приснятся пистолетная и мушкетная стрельба, мужчины в масках и переряженные девушки, засады и верховая езда, удары кинжалом и прочее. Вернонс спокойнейший в мире городок. Он похож немного на тот, что ты описал в Провинциальном Развлечении[2], только мистически настроенные шоферы не убивают там старичков в золотых очках и в нем не развлекаются на манер твоего странного героя. Засим покойной ночи, старина, и до завтра…

Когда мой друг Пьер Давзн прислал мне извещение о своей свадьбе, я путешествовал по Италии и не мог возвратиться вовремя для присутствия на церемонии. Меня не удивило, что Давэн женится. Это уравновешенный и трудолюбивый малый. Он опубликовал интересную брошюру о Женских монастырях XVIII века и статью об интендантском управлении, основанную на очень богатом фактическом материале. Несколько более я был удивлен тем, что он покинул Париж и поселился в Вернонсе, городке с 6.852 жителями; но он писал мне, что его невеста очаровательна, что она сирота и владеет в Вернонсе старинным красивым домом, который ей было бы жаль покинуть, и что он сам очень охотно согласился на такой образ жизни, так как он доставит ему необходимый для его занятий досуг. Он приглашал меня навестить его с его молодой женой в Вернонсе сейчас же после моего возвращения из Италии. Я ответил принятыми в таких случаях поздравлениями и выражением благодарности, но отложил свое посещение на более поздний срок. Мне казалось, что лучше будет не беспокоить моих влюбленных. В первые дни счастья молодая пара эгоистична и чувствует потребность в уединении. Давэн понял это, но уже несколько раз он напоминал мне в письмах мое обещание, так что я решил наконец сдержать его, и вот уже в течение пяти дней гостил у дружеской четы. Должен признаться, что Пьер Давэн не солгал мне. Жена его прелестна, проста, мила, умна, не провинциалка, и полна настоящего французского очарования! Она ожидала ребенка и была немного томной. Пьер был по отношению к ней внимателен, галантен и нежен. Дом, такой же приятный, как его хозяева, был старой постройкой начала XVIII века, из красивового камня, с высокими окнами, украшенными гирляндами и маскаронами, которые, вместе с балконами в форме корзинок, образовывали фасад самого лучшего вкуса. Внутри находилась прекрасная старая мебель, отличные панели, зеркала-трюмо. Подъезд выходил на спокойную улицу, замощенную мелким остроконечным камнем. За домом тянулся сад, обнесенный высокой каменной оградой, с аллеями, обсаженными буксом, грабинами, маленьким бассейном, украшенным раковинами, и несколькими старинными статуями. Все это сохраняло очаровательнейший вид старой Франции. Подобно моим хозяевам и дому, меня пленял также Вернонс. Он расположен на склоне косогора, огибаемого тихой рекой, извилистой и ленивой. В нем есть красивая церковь, несколько общественных зданий, спокойной и благородной архитектуры, живописные улицы, площадка для игр, обсаженная старыми липами, две площади, из которых одна в мольеровском духе, с каменными скамьями и старинными домами. Давэн поддерживал приятные сношения с несколькими семьями, родственными или дружескими семье его жены, род которой был один из самых старых и почтенных в округe. Словом, он никоим образом не совершил безрассудства, поселившись в Вернонсе. Он занимался там в настоящий момент изучением местной старины и во время этих занятий напал на след странной истории, рассказанной им мне. В каждом маленьком городе почти всегда хранится какая-нибудь повесть в этом роде, которая передается из уст в уста, и всегда бывает занятно услышать ее, а еще занятнее докопаться до ее «источников».

На другой день утром нас поджидал автомобиль. Давэн сел у руля, а я занял место рядом с ним. Мы отправились. Пьер решил поехать в От-Мот через Рэдон. Этот крюк несколько удлинял наш путь. Вскоре мы были на вершине холма, по которому проходила прежняя дорога. Оттуда отлично было видно место, где произошло нападение на карету, перелески, овраг. Погода была прекрасная, воздух мягкий, пели птицы. Давэн закурил папиросу, и мы снова сели в автомобиль.

– А теперь в путь, в замок От-Мот.

Не доезжая Вернонса, дорога раздваивалась и огибала город; по ту сторону пейзаж довольно резко менял характер. Его приятная мягкость переходила в суровость. Почва становилась мало-помалу неровной и холмистой. Мы ехали с хорошей скоростью; затем мы покинули шоссе и свернули на каменистый проселок. На одном повороте Давэн застопорил. Тропинка вилась вверх по поросшему кустарником склону. Давэн шел впереди меня. Мы шагали так около четверти часа и добрались наконец до края плато. Оно представляло собою род голой площади за шпалерой деревьев. Остатки стен возвышались на ней, почва была покрыта мусором, среди которого в изобилии произрастали крапива и колючки. От-Мот представлял сейчас только кучу развалин. Было жарко, и солнце пекло старые камни. Вид этого щебня, в достаточной степени меланхолический, не представлял ничего интересного. Немного разочарованный, я хотел бы видеть От-Мот не в таком разрушении. Где была комната с золоченными панелями, в которой Анна-Клавдия де Фреваль стонала от любви и муки в объятиях своего любовника, и та, в которой она нанесла смертельный удар кинжалом атаману Столикому? Где находились потайная лестница и маленькая дверь, через которую она вырвалась на свободу под носом у драгун г-на де Шазо? Ничего из этого больше не существовало. Положительно, от замка От-Мот осталось сейчас одно только название!

Зато Маласиз находился в гораздо лучшем состоянии. Харчевня, которая служила сборным пунктом разбойников, и в которую м-ль де Фреваль приехала для встречи с их главарем, оставалась почти такой же, как была когда-то. Повернувшись спиной к дороге, вдоль которой тянулась ее высокая мрачная стена, посетитель входил в нее все через ту же узкую дверь, порог которой некогда переступила Анна-Клавдия де Фреваль. Большая комната с низким потолком по-прежнему являла взору деревянные стены и лавки, истершиеся от долгого употребления. Маласиз сохранял еще свой характер разбойничьего притона, и трактирщик, подававший нам бутылку белого вина, отлично мог бы сойти за Верзилу Бенуа, Курносого, Забулдыгу или Кокильона. Впрочем, это был честнейший человек, и не его вина, что его харчевня имела вид мрачный и подозрительный. Кушанья вряд ли были там аппетитными, так что Пьер Давэн предложил мне отправиться позавтракать в Бурвуазэн.

Бурвуазэн показался мне большим местечком, не представляющим никакого интереса, но кухня Гостиницы Красного Льва вполне стоила сделанной нами остановки. За великолепным омлетом с почками, отбивными котлетами и чудесным шоколадным суфле мы немножко позабыли о разбойничьих похождениях атамана Столикого и эскападе м-ль Анны-Клавдии де Фреваль. Масса воспоминаний юности нахлынула на нас, и мы с удовольствием перебирали их. Мы продолжали обмениваться ими и в автомобиле в то время, как он катил по направлению к Высокому Пригорку. Там тоже, как и в От-Моте, нам пришлось всходить пешком, но мы были вознаграждены за потраченные усилия. Вид, открывавшийся оттуда, был действительно прекрасный: перелески, возделанные поля, широкая равнина. Вдали блестело болото Пурсод. Давэн указал мне точку на горизонте:

– – Эспиньоли…

К ним по-прежнему нужно было подъезжать по аллее, обсаженной деревьями, которая у Гранжет отделялась от дороги на Вернонс. Однако большие ворота и часть каменной ограды повалились, так что теперь посетитель входил прямо во двор. Направо, службы, переделанные в ферму, по-прежнему были обитаемы. Домашняя птица рылась в навозе. Лошадь, запряженная в тележку, постукивала копытом. Показалась женщина с ведрами в руках. В глубине двора возвышался замок или вернее его остов, ибо крыша его исчезла, а внутренние стены обвалились. Среди обломков можно было однако различить первые ступеньки большой лестницы. Сюда сложил Аркнэн безжизненное тело м-ль де Фреваль. Что касается садов, то от них не оставалось и следа; на месте их было картофельное поле. Я повернулся к Давэну:

– Кому принадлежат Эспиньоли?

При этом вопросе Пьер Давэн напустил на себя то, что я охотно назвал бы: вид чичероне. Я почувствовал, что сейчас начнутся обещанные разъяснения по поводу истории м-ль де Фреваль.

– Эспиньоли принадлежат маркизу де Морамбер. Морамберы выкупили их по возвращении из эмиграции, но после этого выкупа тут не было вбито ни одного гвоздя и ни разу не прошлась кисть маляра, и вот перед тобой результат такого способа сохранения старины. Лет тридцать тому назад крыша была сорвана ураганом, и это было началом конца. Что касается теперешнего маркиза, то на него нечего надеяться! Эспиньоли обречены.

Давэн безнадежно махнул рукой по направлению к шаткому фасаду, затем прибавил:

– Старый флигель сохранился лучше.

Это была правда. За исключением рухнувшей в пруд угловой башни, «старый флигель» остался почти нетронутым и был, пожалуй, даже пригоден для жилья. Комнаты стояли пустые, окна без стекол, паркеты прогнили, деревянная обшивка стен сорвана, но легко было отыскать комнату Гоготы Бишлон и ту, что занимала м-ль де Фреваль. Войдя в эту последнюю, Пьер Давэн схватил меня под руку:

– Вот здесь, в этих четырех стенах, закончилась повесть, которую я тебе рассказал… По смерти г-на де Вердло Анна-Клавдия де Фреваль унаследовала замок и земли эспиньольского поместья. Из всего замка, наглухо заколоченного, она выбрала себе для жилья одну эту комнату, затворилась в ней и никогда из нее не выходила. В ней-то и нашли ее вернонские санкюлоты. Они пришли целой гурьбой, вооруженные пиками, в красных колпаках и одушевленные самой безукоризненной гражданственностью. Чтобы удостовериться в том, что старая барышня де Фреваль (в 1793 году ей было больше семидесяти лет) была доброй патриоткой, эти господа решили заставить ее чокнуться с ними. При виде вина, наполнявшего поднесенный ей бокал, она побледнела и с отвращением оттолкнула его. Один из грубиянов, окружавших ее, завопил: «Так как гражданка не желает республиканского вина, то пусть она напьется воды вот из этого пруда!» После этого они схватили ее, приволокли к открытому окну, раскачали и швырнули в пруд. Она сразу же пошла ко дну. Сделав это, ребята приступили к грабежу замка. Все, что находилось в нем, было разбито, растащено, раскидано. До сих пор я еще покупаю иногда предметы, происходящие из этого замка, ибо ничто не пропадает бесследно; этим принципом должен руководиться всякий коллекционер и всякий историк. Так, я нашел у одного крестьянина письма маркизы де Морамбер к г-ну де Вердло, которые я читал тебе. Что касается основного события повести, то оно рассказано в бумагах г-на де ла Миньер, семья которого находилась в родстве с предками моей жены, и который узнал ее вероятно от Аркнэна и Гоготы Бишлон. Аркнэн, мне кажется, отлично догадался о характере эскапады м-ль де Фреваль. Что касается г-на де Шомюзи, то я попросил собрать о нем справки в Париже, откуда и получил желательные сведения так же, как и сведения относительно Манетты Бергатти, которая была любовницей атамана Столикого, а также Шомюзи, и матерью Анны-Клавдии, – обстоятельство, которое прольет свет на множество вещей, если только для этого недостаточно простого соображения, что женщины суть женщины, и что все безумства в них. Автор Грешницы[3] не станет возражать мне.

Пьер Давэн помолчал некоторое время, затем продолжал:

– В конце, концов мне кажется, что все это не так уж необыкновенно. Повесть Анны-Клавдии де Фреваль не является разве вариантом повести Психеи, разве не является она повестью – увы! – всех душ, устремляющихся в поиски за любовью, и ее эскапада разве не является вечным похождением всех страстных сердец? Капля масла заменена в ней каплей крови. Но я не скажу этого в присутствии моей жены; она выцарапает мне глаза…

И он прибавил со смехом:

– Она немного ревнует меня к моей разбойнице…

День вечерел; большая стрекоза летала по комнате. В молчании слышался сухой и вибрирующий шум ее крыльев. Я подошел к окну и в последний раз взглянул на поверхность пруда, где покоилась, в мирной глубине, дочь Люка-Франсуа де Шомюзи и Манетты Бергатти, Анна-Клавдия, известная под фамилией м-ль де Фреваль.

Примечания

1

Куртиль – старинный квартал в Париже, славившийся своими кабачками; Рампоно – знаменитый ресторатор того времени

2

Роман А. де Ренье.

3

Роман А. де Ренье.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11