Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Здравствуйте, мама !

ModernLib.Net / Отечественная проза / Чивилихин Владимир Алексеевич / Здравствуйте, мама ! - Чтение (стр. 6)
Автор: Чивилихин Владимир Алексеевич
Жанр: Отечественная проза

 

 


      "Вы напрасно предупреждаете меня, чтобы я не обижался на ваши нравоучения. Кто же мне еще будет читать мораль, кроме вас, дорогая Анна Константиновна? Вы ведь у меня одна. И если б вы только видели, как они все набросились на меня! Но они правы. Простите, и спасибо вам за материнскую ласку и материнский совет..."
      В этом же старом чемодане хранятся деловые бумаги, Почетные грамоты, трудовая книжка с десятком благодарностей. Письмо из отдела учебных заведений Московско-Киевской железной дороги с просьбой составить руководство по детскому рукоделию. Ответ директора Малоярославского образцового детского дома - согласие принять на учение и воспитание Раю и Мишу Бартошей, Люду и Сталину Косякевичей. Здесь же письма из Новгород-Северского, пронизанные непередаваемым чувством дружелюбия и почтения.
      "Сколько мы с вами пережили, дорогая Анна Константиновна! - пишет Валентина Тихоновна Прусакова. - Помните, как спасали детей в лесу, чтобы их не увезли в Германию? Я тогда лишилась своей дочери. Как вы пишете, все наши дети в люди выходят, и я радуюсь за них вместе с вами. А сейчас я счастлива сообщить вам, что роды у меня прошли благополучно. Растет чудная дочурка. По-прежнему замещаю заведующую детсадом. Мое теперешнее счастье я считаю наградой за пережитое. Но прошло пятнадцать лет с того времени, а я не могу забыть и успокоиться".
      Да, мы помним не только наших героев и наши победы. Были и непомерные тяготы, что вынес тогда на своих плечах наш народ, и душевные раны многих людей еще разъедает горькая соль воспоминаний о невосполнимых утратах...
      А годы идут, и молодежь растет, набирая сил, и жизнь принимает ее. Что же произошло за это время с ребятами из "приюта обездоленных"?
      Может, лучше будет, достоверней, если сами они расскажут, как жили эти годы, как учились, как мужали, становились самостоятельными людьми? Эти письма, иногда грустные, а чаще пронизанные светлой верой в будущее, принадлежат не только им и Анне Константиновне. Душа этой женщины принадлежит всем нам, а взгляды ее воспитанников на жизнь близки, понятны и дороги тысячам наших парней и девчат...
      Из писем Мили Якубовской-Милевской:
      "Листа вашего одержала, за якого дуже рада. Це вiрно, що я з Перемишля? А то вихователька читала мою бiографiю i говорила, що я дочка Батькiвщини. До цього часу я нiчого про своiх батькiв не знала, теперь я дещо знаю".
      "...Скоро я студентка, даже не верится. Поступаю в техникум..."
      "...Яблоки получила. Огромное спасибо. Экзамены я сдала без единой тройки. Потом пошла в горком комсомола, и меня послали в пионерлагерь. Ставка - 400 рублей, но высчитывают за питание. Целыми днями на ногах, без выходных. Приходишь вечером - качаешься. Может быть, привыкну? Когда мне особенно трудно с детьми, я вспоминаю вас..."
      "...Я на практике, на Коровинецком сахарозаводе. Лаборатория здесь замечательная, а жизнь дешевая. Пуд картошки стоит 12 рублей, а нам это только и надо".
      "...Комиссия узнала, что я из детдома, и мне оставили место на лучшем заводе треста. Приехала сюда. Квартиру не дали, но обещают. Посадила огород - 4 сотки. Мозоли на руках с непривычки страшные, но это ничего. Как я хочу еще учиться! На будущий год попробую. Скоро соображу вам еще одну посылочку".
      "Завод пустили, но он портачил. Началась такая горячка, что некогда было в гору глянуть. Не хватало сменных химиков. Я да помощник старшего химика стояли на три смены, по 12 часов в сутки. Это было что-то ужасное! После такого боевого крещения чувствую себя хозяином смены. С заводом освоилась. Все, кто ни приезжает к нам, говорят, что очень уж хорош завод. И в самом деле красавец! Серьезно думаю поступать кандидатом в члены партии".
      Из писем Славы Щербы:
      "...Я писал вам, что служу рядовым солдатом. Прочитал ваше последнее письмо, и мне стало на душе так хорошо - я ведь думал о жизни, о Родине, о своей службе точно такими же словами, только стеснялся их произносить".
      "...Получил письмо от Милочки. Удивляется, что из нее будет специалист. Но со своим характером она обязательно добьется, чего захочет, - я ее знаю. Думаю и я после службы поступать в заочный техникум".
      "...Пишет мне Нина, что готовится к экзаменам. Сообщает, что похудела очень и здоровье стало плоховато. Скорей бы работать, чтобы помочь ей. Служба у меня идет хорошо. На здоровье не жалуюсь".
      "В армии я был рядовым, и вы меня научили гордиться этим. Здесь, на заводе, я простой рабочий-столяр. Этим званием я тоже горжусь. Я люблю свое дело и понимаю его важность".
      "...Начал учиться. Но вечером учиться очень трудно. Ведь я в 5 кончаю работу, в общежитие попадаю в 6 часов, а к 6:30 надо бежать в техникум. Все это очень влияет на учебу. Правда, справляюсь пока по всем предметам, только математика у меня хромает..."
      "...Тянет меня почему-то в Бахмач! Где я за эти годы ни перебывал, но к Бахмачу особенные чувства. Может быть, потому, что там живете вы?"
      Из писем Поли Иоффе:
      "Дорогая Анна Константиновна! Я ведь недавно узнала обо всем, а тогда не понимала ничегошеньки и даже не могла отчетливо запомнить вас человека, спасшего мне жизнь, заменившего мать.
      А сейчас, Анна Константиновна, я уже получила аттестат зрелости, полна надежд и мечтаний. Когда я узнала о вас, мы решили с папой навестить вас, поблагодарить за меня и за других, посоветоваться о моей дальнейшей жизни..."
      Из писем Нины Щербы:
      "...Это, наверно, от вас я унаследовала любовь к детям. Думаю поступать в библиотечный институт на факультет детских и юношеских библиотек. Хочу, как и вы, воспитывать детей. Только через книгу, потому что книга открывает маленькому человечку мир, и от того, что и как он читает, зависит, какой получится из него человек".
      "...В институт меня приняли. Занятия уже начались. Трудненько мне будет учиться. Ведь большинство моих подруг живет дома. Хорошо, если бы детдом помог мне немного, хотя бы в течение первого курса".
      "...И вот я снова в институте. Дни, прожитые у вас, - самые счастливые в моей жизни. Будто кто-то меня окунул в рай, а потом быстро вынул из него. Вы - спасительница наша, единственный человек в СССР, да и вообще в мире, который меня понимает".
      "...У меня большое горе - один экзамен сдала на 3 и лишилась стипендии. Девочки меня отвели под руки в общежитие. Пишу всюду, директору детдома два письма отправила, но он не отвечает. Может, мне найти работу в библиотеке и перейти на заочное?"
      "...Не знаю, как вас благодарить за деньги. Но, пожалуйста, больше не присылайте - у вас же пенсия всего 210 рублей, и полсотни - это для вас очень много. Я обойдусь как-нибудь. Товарищи по курсу мне помогают сейчас".
      "...Все! Трудности и печали позади. Я получила диплом! Еду в Киев, буду теперь работать и, конечно же, не забуду вас".
      "...Живу я с подругой Валей. Она закончила вместе со мной институт, работает сейчас в библиотеке. Валя очень во многом мне помогла в первые, самые трудные дни. Хороший она товарищ и друг".
      Из писем Шуры Щербы:
      "Приехал в Кролевец. Занятия начались, пишу конспекты. Живу, как вы знаете, на квартире. Хозяйка на словах хорошая, а на деле хочет ободрать. Это меня-то!"
      "...Пришлось бы мне идти сегодня на лекции голодным, если б не ваша посылочка. Мне так хочется поскорей закончить техникум, чтобы отблагодарить вас. Только это будет не долгом, а от всего сердца. Ничего! Еще какой-то год и четыре месяца осталось".
      Из писем Сталины Косякевич:
      "...Открылась у нас новая школа. Трехэтажная, полы паркетные, классы светлые и просторные, оборудование блестит. Просто сидишь и не веришь все, как в сказке! Свою благодарность мы не знаем как и выразить".
      "...Закончила четверть с двумя четверками. Я уж не оправдываюсь просто, значит, мало занималась. Но во всех остальных четвертях у меня будет только 5 - это я вам обещаю. Детдом готовится к празднику. Но я решила себя наказать - в праздники буду заниматься. Это будет мне наукой для другого раза".
      "...Я не думала, что попаду в университет, тем более Московский. Правда, у меня была золотая медаль. Но вы не представляете, какой был бешеный конкурс! Пятьдесят один золотой медалист, а мест всего восемь. Но я прошла. Теперь моя мечта осуществилась - я стану журналисткой!"
      Из писем Славы Мирошкина:
      "...Що наробили з нашими радянськими дiтьми фашистськi загарбники пiд час вини! Нехай тепер тiльки посмiэ хтось напасти на нашу Батькiвщину, то я iм вiдомщу за все. Чую в собi таку могутнiсть, що разкидав би гору".
      Из писем Раи Бартош:
      "...Экзамены сдала на 4-5. 30 августа еду учиться в техникум. Спасибо вам за поддержку, за то, что вы живете на свете".
      Из писем Тамары Копель:
      "...Напишу вам о самой большой моей радости. Вот уже месяц, как ежедневно, закончив свою бухгалтерию, иду заниматься в художественную студию Дворца студентов. По вечерам рисуем с гипса карандашом, а в воскресенье пишем красками с натуры. Трудно мне. Но даже когда плохо получается, особенно хочется достичь цели. Я начинающая, но не падаю духом и уверена, что исполнится мечта моей жизни. Ведь главное для художника сохранить присутствие духа при любых неудачах".
      В добрый час, Тамара! Счастливого пути Миле, Сталине, Славе, другому Славе, Шуре, Поле - всем, кто на верном пути, кто умеет бороться с трудностями, кто свято помнит, какие муки ради их будущего приняли люди старшего поколения!..
      И еще одну пачку писем передала мне Анна Константиновна, когда я был в Бахмаче в последний раз. Сказала:
      - Здесь особая история.
      - Что за история?
      - Такую в книжке не прочитаешь и не придумаешь...
      И Анна Константиновна поведала мне вот о чем.
      Когда ребята подросли, она стала советовать им, чтобы они начинали искать родных. Напрягая слабеющую память, подробно описывала обстоятельства, при которых дети попали к ней много лет назад, какими именами себя называли, что говорили тогда о своем прошлом. Часто это были очень смутные и неточные сведения, поэтому поиски родных были безрезультатными. И вот эта пачка писем от Мили...
      Миля, первый "ничей" ребенок в "приюте обездоленных", была предметом особой гордости Анны Константиновны. Веселая, непосредственная, никогда не унывающая девочка развивалась быстрее других. Раньше всех воспитанников она получила образование и освоила новую работу, была самым частым гостем в доме своей спасительницы, первой решила искать родных. Но с чего начать? По фамилии она была не то Якубовской, не то Милевской, не знала даже своего полного имени. Писалась сначала Эммой, потом Людмилой. Позднее она вспомнила, что у нее было двое младших братишек - Юра и Боря. В детдоме ей условно записали имя, отчество, фамилию, национальность, день, год и место рождения. Анна Константиновна напомнила Милочке в письме, что принесший ее боец говорил, будто она ехала из Перемышля, а мама ее, по словам эвакуированных, была военным медработником.
      Основываясь на таких зыбких данных, Миля начала поиски. Приходя с завода, ночами писала по всем адресам. Потом тревожно ждала ответов, разочаровывалась и снова писала, подробно сообщая обо всем Анне Константиновне. Письма девушки исполнены подлинного драматизма.
      "...Нет, Анна Константиновна, мне кажется, что все это напрасно. На мои письма уже не отвечают. Я потеряла всякую веру в то, что увижу кого-нибудь из своих. Каждый день у меня в мыслях одно и то же. Обратилась еще раз в Центральное справочное бюро".
      "...Искала бы всю жизнь, если б точно знала, что есть у меня кто-нибудь. Но их нет в живых, наверно. Неизвестность мучит меня".
      Потом Миля с восторгом сообщила, что нашла свою маму в Тбилиси. Наконец-то! Анна Константиновна плакала над этим письмом, полным бессвязных восклицаний, обошла с ним всех соседок и знакомых. Но за ним последовало горькое разочарование. "Извините, что я вас так расстроила, писала Миля, - сообщение оказалось ошибкой. Эта женщина описала мне свою жизнь. Фамилия ее Милевская, с 1934 года никуда не выезжала из Тбилиси, работает на трикотажной фабрике. Есть у нее единственный сын Борис, но он совсем отбился от рук, и она вынуждена была отдать его в воспитательную колонию. В справочном бюро подумали, что это мой брат. Эта женщина сочувствует мне, приглашает к себе жить. Я, конечно, поблагодарила ее, но зачем я поеду к ней в таком возрасте? Я сама теперь не беспомощный ребенок благодаря вам, милая Анна Константиновна, нашему Советскому государству, воспитателям нашего детдома. Но какие все же хорошие люди живут у нас в стране!
      Хватит, Анна Константиновна! Надежды больше нет. Я так переволновалась, пока ждала письма из Тбилиси, что думала: заболею на нервной почве".
      Затем новое письмо:
      "Благодарю вас, Анна Константиновна, за совет и поддержку. Я и сама уже продолжаю искать. Прислал мне письмо один парень, который нашел свою мать через 15 лет уже под другой фамилией. Если будете в библиотеке, посмотрите подшивку "Правды", там его снимок с матерью. Чудом нашел свою мать, а сейчас пишет мне: "Искать - и не сдаваться!" Смешной. Но все же поддержка товарища по несчастью подействовала на меня - снова пишу, хотя знаю, что придет тот же опротивевший мне ответ: "Сведений для розысков недостаточно".
      "А может быть, я полька? Ведь ехала я с запада, меня в детстве принимали то за польку, то за украинку. И фамилии у меня как будто польские. Не попробовать ли мне добиться визы в Польшу и поискать родных там? Ведь я теперь все равно не успокоюсь всю жизнь, пока не найду своих. А я ведь вспомнила, что отец звал мою маму Марусей. Это просветление памяти, наверно, оттого, что я думаю и думаю..."
      "Поиски безуспешны, как всегда, - писала Миля через три месяца. Сейчас меня отправили с завода в дом отдыха. Отдыхаю средне. Я вам, кажется, сообщала, что в газете была коротко рассказана моя история?
      И вот, Анна Константиновна, мне переслали сюда, в дом отдыха, письмо в редакцию какой-то Боровиковой Марии Максимовны. Она пишет, что в начале войны работала в военном госпитале в Перемышле. Была ранена и эвакуирована в тыл для лечения. В городе остались два сына, Борис, Юрий, и дочь Эмилия Васильевна Мининкова. Так вот, Анна Константиновна, эта женщина думает, что я ее дочь. Я, конечно, ей описала все, но едва ли это моя мама. Как же тогда это получилось - я не Якубовская, не Милевская, даже не Боровикова, а какая-то Мининкова! И не Людмила, не Эмма, а Эмилия. Сходится только отчество, но вы же знаете, что меня вначале записали как Федоровну, а потом я взяла отчество Васильевна в память отца Нины Щербы. И по письму этой гражданки выходит, что я не украинка, не полька, а русская, да и еще родилась - где бы вы думали? - и не в Черешеньках, как по моему паспорту, и не в Перемышле, а почему-то на Алтае. В общем у меня надежды нету..."
      А следом пришло ликующее письмо:
      "Дорогая Анна Константиновна! Нахожусь словно в сказочном сне! Я нашла свою родную маму! Это все же она писала в редакцию. Мне прислали в дом отдыха телеграмму с завода, что она едет. Я - туда. Встречать ее вместе со мной вышел весь поселок, много людей. Сходит с львовского поезда одна маленькая женщина. А я смотрю, может, еще кто-нибудь сойдет, думая, что моя мама высокая, полная, солидная. А эта женщина подходит ближе и бросается ко мне. Я посмотрела на ее лицо и сразу узнала свою маму. Я реву, она тоже, и все вокруг с нами. Обнимаю ее, а сама боюсь: не дай бог с ней что-нибудь случится. Потом мы сразу в Добросин. Захожу в комнату, поднимается здоровенный детина - это мой брат Борис. А Юрий, мама говорит, еще больше. Пишем командиру части, чтоб его отпустили на побывку. В Добросине говорят про нас: "Большие дети маленькой мамы". Подумать только: шестнадцать лет разлуки, и жили друг от друга в пяти часах езды! Нет сейчас на свете человека счастливее меня!"
      Потом Эмилия Мининкова прислала Анне Константиновне фото, написав на обороте: "Я смеюсь, потому что счастлива". И письмо на украинском языке (Миля всегда писала то по-русски, то по-украински): "До цього я була щаслива тим, що живу на рiднiй землi i маю вас. Вiднинi у мене три мами рiдна, Вiтчизна i ви, моя дорога, незабутня Ганно Констянтинiвна. В тяжкi роки ви не кинули нас, сирiт, ви поэднали в coбi любов, ласку i мужнiсть Bcix трьох мам..."
      Однажды Миля ехала в командировку через Москву и разыскала меня. Я тогда только что написал в газете о бахмачском "приюте обездоленных". Мы долго гуляли с Милей по городу, вспоминали войну, говорили о будущем. Девушка, испытавшая за свои двадцать лет столько трудностей, поразила меня своим ясным взглядом на жизнь, целеустремленностью и оптимизмом. Откуда это у нее?
      - Вы ведь читали мои письма Анне Константиновне? - сказала Миля.
      - Читал. Умница вы. Миля.
      - Скажете тоже!.. Просто пережила многое. Сейчас моя родная мама пишет письма в Бахмач. Только редко. Ей трудно писать - у нее обе руки ранены...
      Мы молча шли вдоль Ленинградского шоссе. Была ранняя весна. Дымился асфальт. Из сквера, где дотаивал последний снег, тянуло свежестью, будто там текла река. В такие дни воздух становится светлей и реже, и все сквозь него видится яснее. Хорошо!
      - А вы знаете, - сказала вдруг Миля. - У меня четвертая мама нашлась.
      Что такое? Будет конец этим непридуманным чудесам?
      - Когда я попала к Анне Константиновне, то ничего не могла рассказать о своем прошлом. Путь от границы до Бахмача был словно каким-то смутным сном. Не знаю, болела я, что ли, тогда или слишком мала была. Думала, что этот туман в памяти не развеется до конца жизни. Но вот получаю письмо из Черкасской области от Анастасии Никитичны Сиваченко, и меня будто озарило - я все вспомнила. Это она вывезла меня из Перемышля вместе с тремя своими детьми. Подробно пишет, как спасала она нас от голода и бомбежек, как ее маленькие дочери заболели ветряной оспой и она, чтобы не рисковать мною, решила передать меня бахмачскому военному коменданту. Пишет, что кляла себя всю жизнь за это и война в ее душе закончилась, только когда она прочла обо мне в газете...
      Я молчал, вновь переживая всю историю "приюта обездоленных", которая меня волновала столько времени.
      - Понимаете, - доверительно сказала Миля. - Я счастлива счастьем, которому нет единиц измерения. Но это личное мое счастье. И мне необходимо сделать что-то большое, потому что у нас живут такие люди. Как это понятнее выразить?..
      - Я понимаю. А вы уже сделали большое.
      - Ничего я не сделала, - взволнованно возразила Миля. - Для других то есть...
      - Сделали. Вы слышали историю Стася Григорцевича?
      Миля, оказывается, ничего еще не знала! Наверно, Анна Константиновна давно не писала ей. А я только что получил письмо от Станислава Григорцевича.
      ...Анна Константиновна была в гостях у черниговских детей. На вокзале ее встречала большая группа пионеров, какая-то девушка и высокий, красивый парень. Она внимательно всмотрелась в их лица:
      - Поля! Ты?
      - Я, - сказала девушка.
      - Стась!
      - Я, мама.
      Перед ней стояли Поля Иоффе и Станислав Григорцевич. Нахлынули воспоминания, она почти не слышала, что ей говорил Стасик.
      - А у меня все в порядке, - Станислав с трудом сдерживал волнение. - Из детдома - в ремесленное. Потом армия. Демобилизовался, приехал в Чернигов, поступил на кожевенный завод. Женился. Сын родился недавно. Крепкий парень растет, все в порядке...
      Когда закончились торжества, она побывала у Стасика дома. Долго вспоминали прошлое, перебрали всех воспитанников "приюта обездоленных". Анна Константиновна заметила, что Станислав вдруг погрустнел, задумался.
      - Что с тобой, Стасик? Ведь это уже пережито. Сам говоришь - все в порядке.
      - Да нет, не все. Понимаете, растревожила меня Миля Якубовская. Расскажите подробнее, как она искала родных...
      Анна Константиновна припомнила страстные, взволнованные и грустные письма Мили, в которых та описывала поиски матери и братьев. Мать Мили жила в соседней области. Может быть, и родные Станислава где-то рядом? В одном Анна Константиновна была уверена - такая большая семья не может пропасть вся.
      - Да искал я. Нет таких. - Он поднял голову, посмотрел ей в глаза. - А чудес на свете не бывает... Анна Константиновна! Скажите, как сыну, - у меня имя и фамилия правильные?
      Она опять ушла в прошлое. Да, некоторым ребятишкам приходилось давать тогда условные имена и фамилии. Но Стасик был старше других детей, многое уже понимал и - это она точно помнит! - без запинки назвал себя, когда она нашла его в разбитом вагоне. Одет он был в коричневую вельветовую курточку, штанишки из "чертовой кожи", с лямками. У Стасика тогда ясно слышался белорусский выговор, и еще - дай бог памяти! - мальчик говорил, будто у него есть сестра Нина и другая сестра, имя которой забылось. Если Анна Константиновна вспомнит, сразу же сообщит...
      Искать - и не сдаваться! И вот незабываемый день.
      В тот день Станислав пришел на работу, как всегда, чуть пораньше, чтобы подготовить инструмент, получить наряд. Но это обычное утро стало для него самым счастливым в жизни. Вскоре после начала смены в цех прибежала секретарша директора завода.
      - Григорцевича срочно к директору!
      Улыбаясь, директор передал ему телефонную трубку:
      - Из Минска звонят, Станислав. Говори, я выйду...
      - Почему выйдете? - возразил недоумевающий Станислав. - Какие у меня секреты? Алло! Григорцевич слушает! Что? Сестра Галя? Постойте! Вы не ошиблись? У меня была сестра Нина... И Нина здесь? И мама! Мама...
      Станислав не мог говорить. Из телефонной трубки слышался слабый, дрожащий голос:
      - Стасик! Неужели это ты? Стась, почему ты молчишь?
      Станислав пошел в цех, к товарищам. Кожевники - здоровый, крепкий народ, и они так обнимали Станислава, так хлопали по спине, что у парня заболели кости. Потом пришел в цех директор, также поздравил Станислава, решительно сказал:
      - Давай-ка бросай работу. Собирайся к своим...
      В письме ко мне Станислав Григорцевич писал, что он поехал, все еще не веря в счастье.
      "На минском вокзале меня встречали мама, сестры, двоюродные братья, дяди и тети. Мама, конечно, была без сознания, за слезами ничего не видела, и ей без конца подносили капли от сердца. Дома я увидел фотографию, на которой снят я с отцом и сестрой Ниной. Окончательно я убедился, что это на самом деле мои родные - я очень похож на отца.
      Как я потерялся?
      Отец работал недалеко от границы заврайземотделом. В первый день войны он был очень занят, организовывал эвакуацию, а меня посадил на машину догонять подводу, на которой ехали мама и сестры. Как я уехал, так и ездил семнадцать лет. А отец потерял всех, и про него потом рассказывали знакомые, что он бегал по улице и рвал на себе волосы.
      В войну отец работал на Урале начальником политотдела и ездил оттуда в Москву искать меня. От переживаний, что остался один, он ходил, как сумасшедший, по разным организациям, а люди его уговаривали. Он поехал в Среднюю Азию и там искал нас, но потом заболел, попал в больницу и умер.
      После освобождения Белоруссии от фашистов мама с сестрами приехала в Минск и также везде искала меня. Она всюду писала, даже ходила пешком в Гомель, но все было напрасно. Поэтому никто не может представить, какая у меня была встреча с ними.
      Я решил жить вместе со своими. С завода меня отпустили. Съездили мы всей семьей в Бахмач, к Анне Константиновне. Она была рада всему этому даже больше, чем я. Сейчас я уже устроился на Минский тракторный слесарем. Маме 62 года, но она все еще работает на этом же заводе. И сестра Нина здесь, учетчицей. Жена тоже устроилась на работу. Сын здоров, недавно сделал первые шаги. Надеемся, что скоро дадут квартиру. Так что у меня все в порядке. Я счастлив теперь, как Миля Якубовская и Поля Волошина. А Анну Константиновну считаю родной матерью и никогда ее не забуду".
      История "приюта обездоленных" растревожила и взволновала очень многих людей. Все эти годы она обрастала другими историями - редкостными, трогательными.
      Раскрываю папку, на которой написано: "Тамары"...
      Вот оно, первое письмо из Ленинграда, за которым последовали удивительные, почти неправдоподобные события.
      "После того как я прочла в газете о "приюте обездоленных", - писала мне ленинградка Ефросинья Семеновна Швец, - я нигде не могу найти покоя. Там было написано про Тамару Черноглазую, которую нашли на станции, раненную в ножонку. Сейчас эта девочка учится, как вы пишете, в одной из харьковских школ, успевает во всем, и семья у нее хорошая. С каждым днем у меня крепнет уверенность, что это моя Томочка, которую я потеряла в войну. Сходится имя, цвет глаз, возраст. А след ее окончательно потерялся осенью 1941 года в Старой Руссе. Что мне делать сейчас, куда обратиться? Как мне удостовериться, что Тамара Черноглазая - моя черноглазая Томочка? Посылаю вам фото моей девочки, чтобы вы могли сличить его с воспитанницей "приюта обездоленных".
      Но как было выполнить просьбу Ефросиньи Семеновны? Да и стоило ли это делать, если Анна Константиновна точно припоминала, что мама Тамары Черноглазой погибла на станции Бахмач при бомбежке?
      "Поймите меня, - пишет в другом письме Ефросинья Семеновна. - Тамара была у меня единственным ребенком, последней моей надеждой в жизни! Может быть, вы мне сообщите адрес школы, в которой учится Тамара Черноглазая? Я стояла бы у дверей с утра до вечера и смотрела бы на каждого ребенка. Уверена, что если эта девушка моя дочь, то я ее узнаю".
      К сожалению, и этого нельзя было допустить. Ведь девочка, которую в "приюте обездоленных" назвали Черноглазой, жила счастливо, и ей даже не приходило в голову, что она приемная дочь своих родителей. Каким это будет" страшным ударом для всей теперешней семьи Тамары, если девочка заподозрит что-то неладное! Нет, Ефросинья Семеновна предлагала очень рискованный путь...
      Вскоре из Ленинграда пришло еще одно письмо Е.С.Швец:
      "Неужели так трудно выполнить мою просьбу? Мне нужно только убедиться, что Тамара Черноглазая не моя дочь, и я бы успокоилась, потому что больше искать и тешить себя надеждами у меня нет сил. Ведь я пережила блокаду Ленинграда, и здоровье у меня не ахти какое. Я имею, мне кажется, право в последний раз проверить мое счастье. У меня была очень трудная жизнь, и немало сил я отдала Родине. Во время блокады Ленинграда я работала в госпитале санитаркой. В конце 1942 года госпиталь закрылся, и я работала на прокладке ледяной дороги по Ладожскому озеру. Никогда не забуду, как жили мы на снегу в палатках. Было очень трудно, но эта дорога ведь спасала тогда весь Ленинград. Потом меня перевели на шахту добывать горючие сланцы. А когда Красная Армия погнала захватчиков, то мы опять шли следом и чинили разбитые железные дороги и мосты. После войны наше строительство N_5 передали в Ленметрострой, и тут я работаю по настоящее время. Недавно у нас был праздник - открыли мы новую станцию имени Ленина...
      Я послала вам фотографию моей Томочки и слезно молю сличить ее с Тамарой Черноглазой. Только это надо сделать незаметно для девушки. Я ведь все понимаю. Сама хлебнула в жизни горюшка и не хочу причинять его другим людям.
      Почему я все же надеюсь? Анна Константиновна могла ведь ошибиться, что мама Тамары Черноглазой погибла, могла счесть бабушку моей дочурки за мать. Ведь в мае 1941 года я отправила девочку в деревню Вотолино, Новгородской области, к ее бабушке. После освобождения я сразу приехала туда. Женщины мне рассказали, что в 1942 году фашисты вывезли всех детей и стариков из села. Никто не знал, зачем и куда гонят жителей, в числе которых была моя дочь и мать. На станции Старая Русса поезд попал под сильный налет нашей авиации. Сопровождающая поезд охрана из немцев и полицаев попряталась, и люди остались без охраны. Они поразбежались кто куда, а многие вернулись в свою деревню. Люди передали мне, что моя мама умерла в дороге, а Томочка очень заботилась о ней и пыталась кормить уже мертвую бабушку. Девочка осталась на станции Старая Русса. Дальше я ничего не знаю о ее судьбе. Может быть, какие-то люди довезли Томочку до Бахмача и передали Анне Константиновне, сказав, что ее мама умерла в дороге?
      Прошу поберечь фотокарточку - это единственное, что у меня осталось..."
      Историю "приюта обездоленных" услышала по радио студентка Нежинского педагогического института Тамара Щербак. Жила она и воспитывалась у приемных родителей в одном из сел Черниговской области. Из своего раннего детства она не помнила решительно ничего. Знала только, что колхозник Павел Панасович Лагус и его жена Матрена Степановна после войны взяли ее к себе из Софийского детского дома. Девушка подумала, что, может быть, многие матери ищут сейчас своих потерявшихся в войну детей через Анну Константиновну. И решила она съездить в Бахмач. Но что ей могла посоветовать Анна Константиновна? Ни точной фамилии, ни года, ни места рождения Тамара Щербак не помнила. Как при таких данных было начинать поиски? Ведь Эмилия Мининкова хоть что-то припомнила из своего детства, знала профессию матери, имена братишек, город, где застала ее война. Потом вспомнила даже имя матери. Станиславу Григорцевичу тоже удалось найти свою мать и сестер, потому что он помнил их, хотя и очень смутно. Тамаре же Щербак ничто не могло помочь. Анна Константиновна написала об этом посещении мне и попросила совета.
      А через несколько дней я получил письмо от Тамары Щербак:
      "Я совсем ничего не могу припомнить и не в силах облегчить поиски. Пожалуй, не стоит беспокоиться, я уверена, что результатов все равно не будет никаких. Извините, это я просто так заехала к Анне Константиновне, на всякий случай. Да и тяжело мне что-то стало в последнее время, а эта женщина, как мне казалось, такой человек, что поймет меня. К большой своей радости, я не ошиблась. От Анны Константиновны я уехала с огромным облегчением, хотя она и не могла мне ничем помочь. Сейчас я сижу в институтской библиотеке. Только то перечитала, что вы написали, и снова разволновалась. Прочитав об Эмилии Мининковой, которой посчастливилось найти свою маму, мне снова захотелось верить, что родные мои живы, может быть, ищут меня, а я живу рядом с ними".
      Вскоре Тамара прислала мне еще одно письмо:
      "Опять я почему-то взволнована, почему-то верить стала, что родные мои живы и что какая-то случайность поможет мне. Сегодня вдруг неожиданно для себя припомнилось, что, когда началась война, жила я у своей бабушки. Это, конечно, ничего не добавляет, потому что, где я жила, что было до этого и после - ничего не помню. Ведь я совершенно забыла мать и отца. А как бы хотелось встретиться с ними! Правда, Лагусы заменили мне родных, они меня очень любят, и я навсегда останусь их неоплатным должником".

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8