Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Колдунья - Колдунья

ModernLib.Net / Фэнтези / Бушков Александр Александрович / Колдунья - Чтение (стр. 14)
Автор: Бушков Александр Александрович
Жанр: Фэнтези
Серия: Колдунья

 

 


      С противным шипением змеи выбрасывали головы то справа, то слева, разевая пасти до невероятных пределов, целя белоснежными, изогнутыми ядовитыми клыками, грозя порхающими раздвоенными языками. Ольга отшвыривала их меткими ударами, и они отлетали прямо в чащу…
      Наконец она оказалась на широкой беломраморной лестнице, где степенно прохаживали самые разные люди, ведать не ведавшие о тех потаенных страстях, что разыгрывались по углам гостеприимного и хлебосольного особняка. Настроение, в общем, было не столь уж мрачным: Ольга вновь убедилась, что эти типы не способны пока причинить ей ощутимого вреда, даже обнаружить ее присутствие не в состоянии, а значит, есть надежда выиграть: при всех оговорках и строгих правилах, которыми, как оказалось, связано колдовство, шансы все же имеются…
      К ее радости, ротмистр Топорков пребывал на прежнем месте, все так же стоял у колонны со скрещенными на груди руками, словно аллегорическая фигура Уныния, а также Безответной Любви. Ольга не испытывала к нему особенного сострадания, поскольку прекрасно знала уже от лиц осведомленных, что подобные влюбленности случаются с ротмистром не менее дюжины раз в год, если не более, и являются скорее атрибутом гусарской жизни, нежели натуральными терзаньями…
      – Василий Денисович, – сказала она, подойдя поближе. – Могу я вас попросить о небольшой услуге?
      Бравый ротмистр охотно очнулся от любовной меланхолии, прищелкнул каблуками.
      – О любой, Ольга Ивановна!
      – Видите ли… – сказала она, глядя открыто и смущенно. – Завтра в Петербург прибывает мой кузен, Олег Петрович Ярчевский. Юноша молодой, застенчивый, в столице прежде никогда не бывал, и я за него чуточку опасаюсь: вы же понимаете, и соблазны большого города, и робость провинциала… Не были бы вы так любезны за ним присмотреть на первых порах? Пока он не освоится настолько, что я перестану за него беспокоиться?
      – Я, конечно… – видно было, впрочем, что Топорков не в особенном восторге от просьбы, чего, как офицер и дворянин, старался не показать. – Он остановится у Вязинского?
      – Не совсем… Пожалуй, нет, – сказала Ольга. – Юноша гордый и самолюбивый, не желает поселяться у богатого дальнего родственника… Он будет снимать домик на Васильевском.
      – А можно ли узнать, он в статской службе? В военной? Или вообще не служит пока?
      – Он – корнет Белавинского гусарского полка, – сказала Ольга торопливо.
      Топорков моментально переменился, теперь на лице у него были искреннее любопытство и радость:
      – Гусар? Ну, конечно, Белавинский гусарский – армейская кавалерия, да и расквартирован в жуткой дыре, где-то под Одессой, кажется… Но все равно, гусар есть гусар, это совершенно меняет дело! Каюсь, Ольга Ивановна, я поначалу испугался, что родственничек ваш из статских, а то и, не приведи господь, из студентов… Студентов я, признаться, опасаюсь, очень уж они своеобразны, нашему брату с ними тягостно – как пойдут рассуждать о высоких материях, в которых приличный гусар ничего не смыслит… Корнет, говорите? Белавинец? Ну, это совсем другое дело! Честью клянусь, что незамедлительно возьму юношу под пристальную опеку и не хуже отца родного помогу освоиться в Петербурге! За мной он будет, как за каменной стеной, не сомневайтесь!
      – Милый Василий Денисович, я в вас и не сомневалась нисколечко… – сказала Ольга, а затем с искусством, присущим исключительно прекрасному полу, в несколько секунд сменила на лице полдюжины разнообразнейших выражений, от робости и смущения до умоляющей просьбы. – И еще одно… Мне бы очень хотелось, чтобы существование моего кузена и само его пребывание в Петербурге остались тайной для всех, в первую очередь для князя Вязинского. Иными словами, никто не должен связывать его со мной…
      Внимательно посмотрев на нее, Топорков воскликнул с большим воодушевлением:
      – Ах, вот как! Будьте покойны, Ольга Ивановна, гусары – народ сообразительный, и растолковывать дважды им не нужно… – он состроил ухарскую физиономию и подмигнул с глубокомысленным видом. – Совершеннейшая тайна! Ни одна живая душа… Можете на меня положиться!
      Ольга обворожительно ему улыбнулась и отошла в глубь зала – увидела, что Бригадирша делает ей недвусмысленные знаки, прося подойти.
      – Душа моя, – сказала старуха, кивая на свою соседку. – Вот тут Пелагея Саввишна хотела у тебя спросить…
      Помянутая Пелагея Саввишна была особой крайне властного облика, с заметными черными усиками под носом и пронзительным взглядом, под которым всякий заранее чувствовал себя неловко, начиная за собой подозревать разнообразнейшие забытые прегрешения.
      – Понимаете ли, милочка… – сказала старуха густым, почти мужским басом. – Я вот к вам приглядываюсь-приглядываюсь и все более убеждаюсь, что ошибки быть не может… Не удовлетворите ли любопытство?
      – Извольте, – сказала Ольга выжидательно.
      – Не расскажете ли, как к вам попали эти серьги и браслеты? Чем больше смотрю, тем яснее, что они – те самые…
      Ольга нашлась моментально:
      – Я их вчера приобрела в ювелирной лавке на Моховой. Знаете, одна из тех лавчонок, что служат еще и ломбардами… Хозяин, по-моему, совершеннейший прохвост, но камни, сдается мне, настоящие…
      – Еще бы, – сказала Пелагея Саввишна. – Доподлинные персидские рубины. Второго такого гарнитура, пожалуй что, и нет, потому что француз Жакоб, который его мастерил, уже через полгода совершенно по-русски помер от водки, а прежде он таких вещей тоже не делал…
      – Значит, вы их знаете?
      – Ну еще бы, – пробасила старуха. – Мне ли их не знать, если батюшка мне их отдал в приданое за первым мужем, не к ночи будь помянут… Вы, милая, не огорчайтесь, вы, понятное дело, тут совершенно ни при чем, и я на драгоценности, не подумайте, не претендую. Зачем, коли вы их честно купили у мошенника-ювелира, а может, и не мошенника вовсе. Он-то тоже наверняка ни при чем. Слишком много лет прошло… Это, изволишь ли знать, мой первый муженек, когда окончательно запутался в картах да в векселях, прихватил все золотые безделушки, что в доме нашлись, а заодно и все мои драгоценности, да исчез так надежно, что последние сорок лет о нем не было ни слуху, ни духу. А теперь, вишь ты, всплыло кой-что… Интересно только, где все это время пролежало. Единственное, во что я не верю – что муженек, чтоб ему на том свете на мосту провалиться, жив-здоров и сам все это ростовщику продал. Во-первых, при его замашках и образе жизни ни за что бы не прожил сорок лет, а во-вторых, не стал бы драгоценности сии сорок лет беречь. За первым углом, наверное, и спустил, прощелыга…
      Где пролежали все это время драгоценности, Ольга, конечно же, не собиралась рассказывать – ни к чему. Не колеблясь, вынула из ушей серьги, сняла браслеты и протянула суровой старухе.
      – Возьмите, Пелагея Саввишна, и не спорьте. Мне они обошлись в сущий пустяк, а для вас это как-никак фамильное…
      – Ох, да что ж ты, право, я ведь и не требую ничего такого… – отнекивалась старуха.
      Правда, исключительно для виду: Ольга прекрасно рассмотрела, как загорелись у нее глаза, едва драгоценности оказались на ее сухой, сморщенной ладони, как глаза уставились в невозвратное прошлое, а лицо словно бы помолодело чуточку. И она вдруг поняла, что эта костлявая мужеподобная старуха, никаких сомнений, в молодости была очень красива…
      – Ну, спасибо, душа моя, коли так, – сказала старуха, любуясь рубинами с отрешенной улыбкой. – Уважила великодушно… Считай, что я теперь твоя должница на всю оставшуюся жизнь… Хотя сколько мне осталось этой жизни, если подумать… Так что, если будут какие нужды, просьбы и неотложные дела, поторопись. Где найти графиню Закремскую, тебе всякий покажет…
      Ольга посмотрела на нее с неподдельным интересом: оказывается, это и была легендарная графиня Закремская, звезда екатерининского царствования, причина несказанного множества дуэлей и сумасбродств…
      И еще подумала, что впредь с драгоценностями из клада нужно обращаться осторожнее: поскольку все они, наперечет, достались закопавшему клад неправедным путем, могут случиться и более досадные неожиданности. Судя по всем приметам, клад был закопан давно, очень давно, но тем не менее…
      …Когда они все уже сидели в карете, Бригадирша что-то принялась рассказывать про свою давнюю подругу, графиню Закремскую, уважаемую всеми императорами, вплоть до нынешнего. Ольга слушала плохо, она смотрела в другую сторону, на отъезжавшую карету камергера Вязинского.
      Стояла петербургская белая ночь, и она прекрасно рассмотрела то, что, кроме нее, вряд ли кто-то другой мог сейчас увидеть, – иначе окружающие не вели бы себя так равнодушно…
      Кучер на козлах камергерской кареты был самый обыкновенный, осанистый и пузатый, высоко, чуть ли не под мышками, подпоясанный согласно щегольству представителей этого ремесла, в высокой шляпе с неизбежными павлиньими перьями. А вот на запятках вместо двух ливрейных лакеев помещались два неприятных и странных создания: сгорбленные, какие-то корявые, с лицами, напоминавшими в профиль крючконосые птичьи головы. То ли они с ног до головы заросли клочковатой неопрятной шерстью, то ли были укутаны в какие-то неописуемые лохмотья, изрезанные тонкими полосками. Одним словом, существа, заведомо не принадлежавшие этому миру.
      Так они и укатили на запятках камергерской кареты в белую ночь, нелепые и корявые. А поскольку никто, кроме Ольги, не обратил внимания на этакое зрелище, то либо они были невидимы для окружающих, либо обычному глазу представали вполне благообразными лакеями-людьми, с которыми все в полном порядке, ничем не выделяются…
      Под журчащий говорок Бригадирши Ольга погрузилась в раздумья. Здесь, в Петербурге, она уже не раз ощущала близость некоей другой жизни – и речь шла вовсе не о камергере, графе Биллевиче и их компании. Просто-напросто, как почувствовалось с первых дней, в Петербурге были и другие жители, не имевшие отношения к человеческому роду. Ольга ни разу их не видела, но много раз чувствовала. Человеческим языком этого не объяснить – то средь бела дня на одной из главных улиц столицы натыкаешься на медленно тающий в воздухе клок алого, причудливого, неправильного тумана, неопровержимо свидетельствующего, что кто-то совсем недавно тут магичествовал; то прямо в богатой гостиной обнаружишь на паркете свежий след, которого никто кроме тебя не замечает; то ночью над спящим городом режущей нотой пронесется никем из обычных людей не услышанный вой, символизирующий что угодно, только не доброе, безмятежное, веселое; то боковым зрением отметишь прошмыгнувшее нечто, умчавшееся прежде, чем удастся его опознать. То… Да мало ли! Главное, здесь, как она знала совершенно точно, помимо людей, обитало еще и другое племя, до поры до времени их пути-дорожки пока не пересекались, но к возможной встрече следует приготовиться заранее, потому что неизвестно, чего от нее ждать…
      Оказавшись наконец в своей спальне – время близилось к рассвету, – Ольга устало присела в кресло, в том самом бальном платье, обшитом бархатными дубовыми листьями, с букетиком окончательно увядших живых цветов на груди.
      Для беспокойства не было причин. До больших маневров, во время которых, несомненно, и планируется покушение на императора, чуть менее двух недель – бездна времени в запасе. Из беседы Друбецкого с заговорщиками она узнала имя, которому следовало уделить внимание и попытаться кое-что разузнать. Ее новый знакомый Алексей Сергеевич был не только поэтом и объектом нескромных мечтаний, но и служащим Тайной канцелярии – а это сулило интересные варианты развития событий. Как и знакомство с графиней Закремской, вхожей во дворец, где она бывала совершенно запросто. Оставалось предпринять некие чисто рутинные шаги…
      Особой усталости не было – и Ольга принялась за дело. Позвала сначала тех, кто попроще – поскольку и они подходили для выполнения несложной работы.
      Одинаковые с лица исправно перед ней предстали – но в совершенно непривычном виде. Прежде такого с ними не случалось: оба были совершенно прозрачны, так что сквозь них виднелись обои и мебель, и едва угадывались глазом – два смутных, призрачных силуэта. Как Ольга ни старалась, вновь и вновь произнося нужные слова, ничто не менялось: оба урода так и остались туманными контурами. Судя по их жестикуляции, они ее, несомненно, видели, махали ручищами и строили гримасы, определенно пытаясь что-то объяснить, шевелили губами, прямо-таки глотку надрывали – но ни звука не доносилось, как они ни надсаживались. В конце концов Ольга, раздосадованная и недоумевающая, отослала их назад. Ей пришло в голову, что оба они, вполне вероятно, были наподобие крепостных крестьян привязаны к определенному месту проживания, которое ни за что не могли покинуть – к усадьбе Вязино и прилегающим лесам. Ну, предположим, дело обстояло даже хуже, чем с мужиками, – крестьянин, в конце концов, может злонамеренно удариться в бега, а ее незадачливые слуги, по всему видно, и на это не способны… Печально. Но не смертельно.
      Она вызвала Джафара. И здесь ее ожидал неприятный сюрприз: джинн явился, как всегда, в ту же минуту, но был он совершенно не такой, как обычно. Сейчас он впервые предстал не фигурой из плоти и крови, вполне осязаемой и материальной, а полупрозрачным призраком, разве что различимым чуточку получше, чем те двое. Ольгу он видел, что есть мочи рвался к ней, словно пытаясь проломить некую преграду вроде толстой стеклянной стены, делал движения руками, будто хотел разгрести что-то вязкое, однако никаких результатов это не давало, и Джафар с горестно исказившимся лицом что-то кричал, выкатив глаза, в надежде, что она поймет по движению губ, – но подобными талантами Ольга не обладала, и до нее так и не донеслось ни звука. Меж нею и Джафаром постоянно мельтешила некая редкая, но явственно угадывавшаяся завеса из шевелящихся мохнатых точек, и девушка никак не могла понять, что же это такое.
      Ну, по крайней мере итог был понятен: она осталась одна-одинешенька. Какие-никакие, но эти трое были все же помощниками, а теперь приходилось рассчитывать только на себя. Странно все-таки: если двое одинаковых с лица, существовали сами по себе, без всяких приспособлений, то старинный сосуд, в котором Джафар, если можно так выразиться, временами обитал и с которым был определенным образом связан, преспокойно покоился в ее малом дорожном сундучке, совсем неподалеку от спальни…
      Осененная внезапной мыслью – весьма неприятной, – Ольга вышла из спальни, на цыпочках прокралась мимо Дуняшки, которая спала, уронив голову на столик в углу, миновала еще две отведенных ей комнаты и распахнула дверку чуланчика. Свеча не понадобилась – она и в полумраке видела прекрасно.
      Ольга подняла мелодично звякнувшую крышку малого дорожного сундучка и принялась перебирать свертки, футляры, узелки и прочие укладки.
      Старинного сосуда, «штаб-квартиры» Джафара, нигде не было. И не было старой охотничьей баклажки, в которую она совсем недавно загнала жутковатое существо, обосновавшееся под мельничным колесом…
      Спокойно, приказала она себе. Может, ты просто запамятовала, куда их положила…
      Стала перебирать свертки, методично и неторопливо, как настоящий немец, стараясь не поддаваться суете. Аккуратно выкладывала рядом с сундучком все просмотренное – и вскоре сундучок стал совершенно пуст. Сосуд и баклажка так и не отыскались – хотя она прекрасно помнила, что укладывала их собственными руками.
      Ольга сидела прямо на паркете, обхватив руками колени, и пыталась привести в порядок мысли. Сначала был соблазн свалить пропажу на вороватых петербургских слуг и предпринимать поиски в этом направлении – но эту мысль сразу же пришлось отбросить: в сундучок, уезжая из Вязино, она старательно уложила еще и увязанный в несколько узелков клад, состоявший из золотых и серебряных монет, а также драгоценностей. Так вот, узелки оказались в полнейшей неприкосновенности, а это осложняло дело и направляло мысли в ту сторону, о которой, право же, и думать не хотелось…
      Какой вороватый лакей, дорвавшись до барского сундука, унесет лишь старый непонятный сосудик, который в глазах постороннего человека не стоит и пятака? И прихватит вдобавок ничем не примечательную старую фляжку, цена которой – грош в базарный день? Настоящий вор непременно взял бы несколько монеток из множества, да в придачу обязательно бы покусился на драгоценности, выбрав из пары пригоршней что-нибудь мелкое, чего могут скоро и не хватиться…
      Странные, однако, здесь побывали воры… Значит, им была превосходно известна настоящая ценность этих на первый взгляд никчемных вещей… Камергер со своей шайкой? Не в силах серьезно ей повредить, пустились на мелкие пакости? Или здесь что-то другое? Но что именно? И можно ли попытаться похищенное отыскать теми методами, что там, в глуши, исправно сработали бы?
      Ольга незамедлительно приступила к делу. Встала, выпрямилась, сцепила пальцы особенным образом, вывернула ладони и, нацелив их на сундучок, сделала кругообразное движение руками, произнося про себя надлежащие слова.
      Горькое разочарование. Если бы все удалось, на полу в виде затейливой полоски цветного тумана, напоминающей причудливую кружевную ленту, высветился бы след, позволяющий понять, в каком направлении исчезло похищенное, а также сделать кое-какие выводы о сущности и личности похитителя.
      Но – не удалось. След предстал в виде узенькой полосочки, протянувшейся на пару вершков, а далее исчезал. То ли здесь побывал кто-то гораздо сильнее ее, то ли он умел то, чего она не умела…
      Нельзя сказать, что все пропало, но и ничего веселого, конечно…

Глава четырнадцатая
Похождения юного гусара

      Юный корнет Белавинского гусарского полка, неторопливо шагавший по Невскому, особенного внимания не привлекал – строго говоря, вообще не привлекал внимания, поскольку офицеров по Петербургу разгуливало несказанное количество, причем гораздо более блестящих полков, нежели армейская кавалерия. Ольга давно подметила, что взгляды встречных гвардейских офицеров соскальзывали с нее, словно капелька воды с бильярдного шара. Ну разумеется, господа гвардейцы моментально отмечали привычным взглядом светло-серый с синими выпушками мундир провинциального гусарского полка, расквартированного где-то у черта на куличках, да вдобавок видели, что на эполетах у «корнета» непрезентабельно сияют одинокие звездочки – стало быть, невелика птица, не заслуживает внимания столичных обитателей…
      Ее это нисколечко не обижало, напротив, только радовало, потому что позволяло оставаться как можно более незаметной. Птичка-невеличка – корнет из далекой провинции, кому он может быть интересен…
      К мужскому костюму она привыкла в Вязино, а потому и гусарский мундир (сшитый якобы к святочным маскарадным гуляньям) никаких неудобств не причинял. Серьезные неудобства доставляла только тяжелая сабля, без которой офицер, согласно строгим уставам, не мог появляться на публике – она оттягивала пояс, временами чувствительно била по ногам, а то и норовила меж них запутаться. Кое-как Ольга приспособилась с ней управляться, но до того успела перехватить пару-тройку откровенно насмешливых взглядов – когда едва не растянулась, споткнувшись о тяжеленные начищенные ножны. Хорошо еще, что для молоденького корнета, явно только что надевшего военный мундир, такое поведение и такие казусы были чем-то, надо полагать, обычным – гораздо больше подозрений вызвал бы офицер в годах, путающийся в сабле… И все равно пришлось пережить немало неприятных минут.
      Но, главное, удалась основная задумка. Все окружающие, голову в заклад ставить можно, видели в ней исключительно юного офицерика самого что ни на есть мужского пола. Это и была та великолепная идея, что пришла ей в голову еще в Вязино. Девушка из благородного дома крайне стеснена в свободе действий? Прекрасно. Но мужчина-то ничуть не стеснен! Так и родился на свет «корнет Ярчевский».
      А потому в ее распоряжении оказалось практически все светлое время суток. Главное было – вернуться в особняк князя Вязинского в женском обличье, не особенно припозднившись. Здесь в ее пользу служили некоторые нюансы столичной светской жизни. Благородная девица не может вести себя подобно мужчине – гулять по городу в одиночестве, посещать трактиры и кухмистерские, совершать торговые сделки, выходящие за пределы покупки кружев и лент, непринужденно следить за кем-либо, наводить справки… Зато она с полным на то правом может днями напролет отсутствовать, возвращаясь под родную крышу только к вечеру. Оправданий этому множество: светские визиты, чай у подруг, посещение портних и галантерейных лавок… Князю и в голову не придет проверять, где она была. Так что днем по Петербургу может разгуливать, сколько его душе угодно, провинциальный корнет – и не просто бесцельно убивать время, а заниматься разнообразнейшими делами, совершенно естественными для мужчины…
      Невский, как известно знатоку Петербурга, – улица, сочетающая разнообразнейшие контрасты. Невских, собственно говоря, два. Наряду с величественными зданиями широкого проспекта, всегда полного гуляющей публикой, существует и Старый Невский, застроенный весьма непрезентабельными домишками. Простые деревянные заборы, скрывающие небольшие домики, ничуть не похожие на Строгановский дворец или Александрийский театр, – прямо-таки деревенская патриархальность, захолустье, череда безымянных проулков и пустырей…
      Ольга свернула в один из таких закоулков, где за заборами лениво побрехивали собаки, улица была немощеная, а единственным представителем «общества» оказалась она сама, то бишь юный корнет, в правой руке несший небольшой сверток, обернутый полосатой китайкой и перевязанный синей лентой – так что мог сойти и за подарок, с которым офицер отправился к кому-то в гости…
      Забор, возле которого она остановилась, в противоположность своим собратьям справа и слева, был более основательным. Если соседские выглядели чуточку легкомысленно – с огромными щелями, куда можно просунуть кулак, не говоря уж о том, чтобы прекрасно рассмотреть внутренность двора, – этот построен был старательно, не вполне по русскому обычаю: доска к доске, сбитые без малейшей щели, аккуратно соединенные поперечными плахами. Заглянуть внутрь ни за что не удастся, а перелезть трудновато…
      И вновь, как всякий раз, попадая сюда, она подумала о том же: почему, интересно, во дворе нет собаки? В целях соблюдения некоей гармонии основательность и непреодолимость забора прямо вопияла о том, чтобы ее дополнили громадным злющим псом, а то и двумя, днем исходившими бы лаем на толстых цепях, а ночью носившимися на свободе. Меж тем во дворе не видно было ни конуры, ни цепи, ничего, что свидетельствовало бы о присутствии собаки хотя бы в недавнем прошлом, и это было чуточку странно…
      Ольга привычно потянула массивное бронзовое кольцо, и оно на несколько вершков выступило из забора, таща за собой прочную крученую веревку. Разумеется, она не слышала, как брякал колокольчик в доме, но не сомневалась, что он сейчас заливается вовсю, как бубенцы на лихой тройке.
      Как обычно, ждать пришлось недолго. С той стороны забора послышались тяжелые и быстрые шаги, заскрипел широкий засов, и калитка приотворилась. В образовавшейся щели показалась часть широкой мрачной физиономии верзилы Михеля, превосходившего Ольгу ростом на добрых две головы: тяжелая багровая щека, густая бакенбарда цвета перца с солью, вечно прищуренный цепкий глаз…
      Слуга – или кем он там приходился хозяину – узнал Ольгу сразу, распахнул калитку на всю ширину и с некоторым почтением посторонился:
      – Прошу вас, господин корнет…
      Нагнув голову, чтобы не задеть поперечный брус высоким султаном кивера, Ольга вошла в небольшой двор, отмеченный опять-таки нерусской чистотой – там не было ничего лишнего, ни единой ненужной вещи, не говоря уж о всевозможном хламе. Точнее говоря, там вообще ничего не было, двор был пуст, как поверхность бильярдного стола перед игрой.
      Небольшой бревенчатый домик, стоявший посреди двора, тоже отличался безукоризненной ухоженностью, как будто его регулярно мыли со щелоком (чего, разумеется, быть не могло даже у немцев). Верзила Михель, пропустив ее вперед, топотал следом с грацией ожившей бронзовой статуи. Ольга сама открыла дверь, хорошо смазанные петли не издали ни малейшего скрипа, и она оказалась в чистенькой прихожей.
      – Хозяин ожидает, где обычно, – прогудел за спиной Михель и дальше не пошел, присел на жесткое кресло в углу, напротив окошка.
      Ольга открыла внутреннюю дверь, свернула направо, поднялась по короткой лестнице и, не утруждая себя стуком в дверь – не пристало как-то гусару, пусть провинциальному, деликатничать с подобными торгашами, – распахнула ее на всю ширину.
      Господин Шлитте сидел за столом с таким видом, словно проводил там двадцать четыре часа в сутки. Стол был совершенно пуст, если не считать огромной лупы в бронзовой оправе и канцелярских счетов из темного дерева, с белыми кругляшками – а за спиной хозяина вздымался чуть ли не под потолок железный несгораемый ящик, грандиозное сооружение, каким-то чудом до сих пор не проломившее пол и не сверзившееся на первый этаж. Имелись еще две цветных литографии на стене, одна изображала государя императора Николая Павловича в конногвардейском мундире, а вторая – вид на какой-то город, скорее всего, немецкий – с высокими шпилями колоколен, украшенных лютеранскими петухами, старинным замком справа и аллеями тщательно подстриженных деревьев. Городок был настолько аккуратен и куколен, что вызывал лютую скуку.
      Ольга без приглашения уселась на предназначенное для посетителей кресло, такое же жесткое, как и в прихожей, закинула ногу на ногу, уперла саблю в пол, держа руку на эфесе, а другой придерживая сверток на коленях. Уставилась на хозяина так, как и подобало чуждому торгашества гусару: нетерпеливо, с некоторым превосходством.
      Господин Шлитте, в свою очередь, взирал на нее терпеливо и уныло – невысокого роста пожилой немец с густыми бакенбардами, тонким бледным носом и постоянной меланхолией во взоре. Через некоторое время он первым нарушил молчание, кивнув в сторону свертка на коленях у Ольги:
      – Судя по объему поклажи, вы, господин корнет, на сей раз припасли нечто более основательное…
      – Угадали, – сказала Ольга, без лишних церемоний выкладывая сверток на стол. – Прошу…
      Господин Шлитте медленно развязал ленту, медленно сложил ее, медленно развернул китайку. Столь же неторопливо разложил на ней пригоршню драгоценностей и немалое количество старинных монет, где преобладали золотые, но хватало и серебряных. Задумчиво покивал:
      – Действительно, вы на сей раз решили не мелочиться, мой юный друг…
      – Предстоят немалые расходы, – сказала Ольга непринужденно. – Женитьба, знаете ли, предстоит, а такие вещи требуют расходов…
      Немец уныло улыбнулся.
      – Вы решаетесь на столь ответственный шаг в столь юном возрасте?
      – Родители настаивают, – не моргнув глазом, ответила Ольга. – А ссориться с суровыми родителями, способными изменить завещание, знаете ли, неблагоразумно…
      – В высшей степени, – согласился господин Шлитте. – Приятно видеть такую рассудительность…
      – Вы, наверное, успели подметить, господин Шлитте, – весело сказала Ольга, – что я – человек рассудительный и практичный…
      Немец печально покивал.
      – Вот именно, вот именно… И это, боюсь, означает, что вы и на сей раз станете со мной торговаться самым прежестоким образом, требуя несуразных денежных сумм…
      – Справедливых сумм, – решительно поправила Ольга. – Я прекрасно понимаю, Карл Карлыч, что и вы должны что-то заработать на этой негоции…
      – Рад, что вы это понимаете.
      – Но, с другой стороны, прибыль ваша не должны быть несуразной, – продолжала Ольга. – Все было бы иначе, приноси я вам ворованные вещи, тут уж, как говорится, не до жиру, особо не поторгуешься. Однако, коли уж все это мне досталось совершенно честным путем, приходится торговаться…
      Немец на миг поднял веки, и его хитрые глазки буквально укололи собеседницу.
      – И тем не менее вы, господин корнет, не идете к Делонгу, к Генгроссу или к иным ювелирам, расположившим свои заведения на главных улицах, а даете себе труд навещать наше захолустье…
      – Что поделать, – сказала Ольга, не моргнув глазом. – Порой даже при самых честных сделках люди стремятся избежать огласки…
      – О, разумеется, – согласился немец. – Вот вы упоминали о прибылях… Могу вас уверить, милейший корнет, что они в нашем ремесле весьма даже невелики. Что уж говорить о несуразной выгоде… Все это еще нужно продать, а вот вам деньги следует отдать уже сейчас, не зная, когда я возьму свое…
      – По-моему, совсем не трудно будет продать такие прекрасные камни.
      – Ах, господин корнет, господин корнет! – страдальчески поморщился немец. – Я ведь не учу вас воинскому искусству, верно? Потому что прекрасно понимаю: в каждом ремесле свои секреты и особенности. Как и в моем. Это только кажется, что камнями торговать просто, а на деле здесь таится превеликое множество секретов…
      Задумчиво уставясь в потолок, Ольга произнесла с расстановкой:
      – А в самом деле, не пойти ли мне к Делонгу?
      Господин Шлитте встрепенулся:
      – К этому мошеннику?! Да он вас обманет и обсчитает, попомните мое слово! Фасад у него, конечно, в сто раз респектабельнее моего, но изнанка…
      – Тогда – к делу, – сказала Ольга.
      – Я еще даже не посмотрел камни…
      – Ну так сделайте такое одолжение.
      – И, откровенно говоря, меня смущают некоторые аспекты…
      – Вы что же, полагаете, что камни – краденые? – возмутилась Ольга. – Да я вам за такое… – и она коснулась эфеса.
      – Ну что вы, что вы, корнет! – замахал на нее Шлитте узенькими ладошками. – Никто вас не подозревает в подобных вещах… да и украшения подобные в числе украденных не значатся – мы ведь люди честные, с полицией живем душа в душу и стремимся быть в курсе всех новостей… Но поймите меня правильно, умоляю… Кроме вульгарной кражи, с драгоценностями случаются и прочие разнообразнейшие… коллизии. Весьма разнообразнейшие… Молодой дворянин всегда выпутается из неприятной истории, а все шишки достанутся бедному ювелиру…
      – Меня, право, умиляет выражение «бедный ювелир», – сказала Ольга. – Все равно что «честный интендант» или… Ну, впрочем, неважно. Я же вам уже говорил, что дело совершенно чистое. Когда мы с офицерами были в увеселительной поездке, случайно наткнулись на клад. Именно мне поручили продать находку, узнав, что я еду в Петербург. Так что все честно… хотя вы правы, возможны некоторые… коллизии.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19