Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Подлодка

ModernLib.Net / Военное дело / Буххайм Лотар-Гюнтер / Подлодка - Чтение (стр. 8)
Автор: Буххайм Лотар-Гюнтер
Жанр: Военное дело

 

 


      — Уже невозможно спокойно перепихнуться. Даже днем в гавани.
      Следующие слова проясняют сказанное:
      — Представляешь, у них там в саду есть что-то вроде летнего домика. Софа, ящик со льдом — в общем, все что нужно. Но только приступаешь к делу, как начинают выть гребаные сирены, и член не выдерживает нервную нагрузку. И конец всему удовольствию!
 
      Четверг.
      Шестой день в море. Утром, перед завтраком, я стою на мостике рядом с командиром.
      Небо затянуто бирюзовыми батиковыми облаками, связанными прозрачными прожилками. Там и тут сквозь них светится красноватое небо. Фон медленно светлеет, облака отчетливее выделяются на голубом. С восточной стороны неба разливается красное сияние, пробивающееся через каждый разрыв в облаках. Постепенно свечение блекнет, как будто лампы гасят одну за другой. Краски смягчаются, солнце встало за облачной завесой.
      — Сегодня приятное море! — говорит командир.
      При смене вахты мне кажется, что я вижу новые лица.
      — Ни разу не встречал его раньше, — произношу я, завидев еще одного незнакомца, появляющегося из башенного люка.
      — Пятьдесят человек — это много, — замечает Старик. — Иногда я сам узнаю не всех членов своей команды. Некоторые из них — настоящие таланты по части маскировки, абсолютно неузнаваемые, особенно когда избавляются от своих романтических бородок. После возвращения в порт, когда они, побрившись, выходят на вахту, спрашиваю себя, как я решился выйти в море с таким детским садом. Они ведь просто дети, которых оторвали от их матерей… Я часто прошу: Боже, сделай так, чтобы в новостях и в газетах показывали только лодки, возвращающиеся из похода с бородатой командой. Не надо фотографий уходящих в море лодок. Разве что в расчете на чувства противника.
      Как всегда, Старик, озадачив меня, дает мне немного времени обдумать, что он хотел сказать своими словами.
      — Томми покраснели бы со стыда, если бы им довелось увидеть, кто превращает их жизнь в ад: детсадовцы с несколькими гитлерюгендовцами в качестве офицеров. Я чувствую себя древним стариком среди этих мальчишек. Это просто крестовый поход детей.
      Старик преобразился: я никогда не видел его таким прежде. Он бывал недовольным, но при этом оставался погруженным в себя, задумчивым, флегматичным. И вдруг он заговорил открыто — делая паузы, по своей привычке, но не прерываясь.
      Вещи, наконец-то, обрели в лодке свои постоянные места. Рундук с картами больше не загораживает проход, и не приходится скакать вокруг него, пригибая голову. Члены команды перестали смотреть на мир заплывшими глазами. Лодка зажила по четкому ритму, жизнь на корабле вошла в привычное русло — настоящее блаженство по сравнению с первыми днями. И все равно мне кажется, что лишь тонкий мостик соединяет меня с реальностью. Как будто я нахожусь в трансе. Шок, который я испытал, впервые столкнувшись с нагромождением труб, манометров, разнообразных механизмов, клапанов, наконец прошел. Теперь я знаю, к какой емкости идет та или иная труба, и даже какими клапанами ее можно перекрыть. Маховики, рычаги и переплетенные кабели сложились в понятную мне систему, и я начинаю испытывать уважение по отношению к этому миру машин, слаженно работающих вместе для решения практических задач. Но все же осталось еще много такого, что я могу воспринимать не иначе, как с изумлением, как настоящее чудо.
      Я никак не могу раскусить второго инженера. Я не могу понять, чем объясняется отсутствие всякой реакции на провокации командира — упрямством или нехваткой остроумия. Он не откликается даже на самые понятные, добродушные шутки Старика. Похоже, он начисто лишен воображения, типичный продукт одностороннего образования, направленного на массовое производство бездумных ответственных исполнителей, всецело преданных Фюреру.
      О его личной жизни я знаю в самых общих чертах, едва ли больше того, что написано в личном деле. Но и о других офицерах я знаю не больше.
      Мне удалось узнать кое-что о личной жизни шефа. Его жена ждет ребенка. Его мать умерла. Во время последнего отпуска он навестил отца.
      — Не очень удачно — сообщил он мне. — Отец с головой ушел в ящики, заполненные переливающимися голубыми бабочками. И в ликерные рюмки из граненого стекла. А ликеры он делает сам. Он давно работает начальником гидростанции. Я привез ему все, что смог, но он не съел ни кусочка — «эту еду вырвали из солдатских ртов на передовой», и прочий вздор в таком же духе. По утрам он прохаживался взад-вперед возле моей кровати, туда-сюда, не говоря ни единого слова, лишь молчаливый укор. Я спал в жуткой комнате: сикстинские ангелы над кроватью, кусок березовой коры с наклеенными на нее почтовыми открытками с картинками. Жалко овдовевшего старика. Как он живет: суп три раза в день и один горячий напиток вечером. Забавно, у него все голубого цвета — лицо, руки, одежда — все голубое. Вечером он раскладывает свою одежду на четырех стульях, утром снова одевает ее, вечером снова снимает и кладет на эти стулья. Однажды он сконструировал умывальник. И до сих пор живет на доходы от него. Вот она — слава изобретателя. Сейчас он плетет из проводов корзины для овощей и меняет их на продукты. Он ест хлеб из выращенного им самим урожая. Отвратительный суррогат. «Очень вкусно» — убеждает он — «Я хочу угостить им дам. Необходимо дарить друг другу удовольствие». Это его девиз. Он постоянно хочет доказать, что он совсем не тот, кем кажется. Например, он считает себя завзятым сердцеедом. Он носит с собой в бумажнике потрепанную фотографию. На ней написано: «Моя страсть, 1926». Работа на публику? Кто знает…
      В носовом отсеке новый вахтенный на посту управления осторожно наводит справки, что представляет из себя командир. Кто-то удовлетворяет его любопытство:
      — Старик? Он странный тип. Я всегда поражаюсь, как он бывает счастлив, когда мы выходим в море. Похоже, он связался с одной из этих нацистских сучек. Почти неизвестно, что она из себя представляет. Вдова летчика. Похоже, она поочередно пробует различные рода войск: сначала Люфтваффе , теперь вот Кригсмарине. Как ни крути, Старику мало пользы от нее. Вообще-то она ничего себе. Это единственное, что можно понять по фотографии — длинные ноги, приличные груди — этого не отнять! Но он заслуживает кого-то получше.
      — Говорят, эти женщины-наци не так уж плохи, — замечает Швалле.
      — С чего ты это взял?
      — Они получают все необходимое образование в рейхсшколах для невест. Например, они должны удерживать в заднем проходе кусок мела и писать им на грифельной доске «отто — отто — отто». Разрабатывает анус.
      Всеобщее веселье.
      Проходя мимо радиорубки, я несколько раз в день сквозь приоткрытую дверь мельком вижу Херманна, акустика, который сменил на этом посту радиста Инриха. Он каким-то неимоверно сложным образом втиснулся между столами, на которых стоят его приборы. Почти всегда у него в руках книга. Он сдвинул наушники так, чтобы слушать одним ухом. Таким образом, он может слышать в наушнике поступающие сигналы азбуки Морзе, оставив другое ухо для восприятия команд.
      Херманн находится на борту лодки с момента ее спуска на воду. Его койка расположена в каюте младших офицеров напротив моей. Его отец, как я узнал от командира, был палубным офицером на крейсере и пошел на дно в 1917.
      — У парня абсолютно стандартная карьера. Сначала школа коммерции, затем — военно-морской флот. В 1935 он стал акустиком на крейсере «Кельн», затем на торпедном катере, потом школа подводников, а потом норвежский поход вместе со мной. Он уже минимум два раза заслужил свой Железный крест первой степени. Скоро он созреет для «яичницы».
      Херманн — спокойный, поразительно бледный человек. Подобно шефу, он легко перемещается по лодке, как будто для него не существует помех на пути. Я ни разу не видел, чтобы его лицо расслабилось — на нем всегда напряженное выражение, придающее ему какой-то звериный облик. Он ведет себя тихо и обособленно. Даже от младших офицеров он держится в стороне. Он и прапорщик Ульманн — единственные, которые никогда не играют в карты; они предпочитают читать.
      Я склоняюсь над столом Херманна и из сдвинутого в сторону наушника до меня доносятся звуки, похожие на тихое стрекотание сверчков. Никто из нас — даже Херманн — не знает, имеет ли какое-то отношение к нам сообщение, передаваемое в данный момент за сотни или тысячи миль от нас.
      Херманн поднимает глаза, в них заметна тревога. Он протягивает листок бумаги с бессмысленным набором букв. Второй вахтенный офицер берет его и тут же принимается за дешифровку.
      Через несколько минут он выдает готовый текст:
      — Командующему подводным флотом: Вне конвоя, два парохода пять тысяч и шесть тысяч гросс-регистровых тонн — семь часов преследования глубинными бомбами — вынужден отойти — преследую — UW».
      Второй вахтенный заносит сообщение в радиожурнал и передает его командиру. Командир расписывается рядом с радиограммой и передает журнал дальше. Первый вахтенный читает принятое сообщение и тоже ставит рядом свои инициалы. Наконец второй вахтенный офицер возвращает журнал Херманну, который уже протянул из своей рубки руку, готовый принять его.
      Типичное сообщение, рассказывающее скупыми словами историю атаки: успех, чудом уцелели после семи часов подводной бомбардировки, продолжают преследование вопреки защите противника.
      — Одиннадцать тысяч гросс-регистровых тонн — неплохо. UW — это Бишоф — говорит Старик. — Скоро у него шея заболит от всех наград.
      Ни слова о семи часах глубинных взрывов. Старик виду не подает, что радиограмма хоть словом упоминала о них.
      Несколько минут спустя Херманн опять подает журнал. На этот раз приказ командующего лодке, находящейся далеко на севере: полным ходом следовать в другой район атаки. Очевидно, в нем ожидается конвой. Невидимые радиоволны направляют другую лодку в определенную точку Атлантики. Лодка, управляемая на расстоянии в несколько тысяч миль от командующего и его радиостанции. Охота ведется вне поля зрения противника. На огромной карте командующего кто-то передвигает красный флажок, обозначающий новое положение лодки.
      Между дневными пробными погружениями есть спокойные промежутки. Они используются для проверки торпед.
      Носовой отсек превращается в мастерскую. Гамаки снимаются, а койки складываются. Матросы снимают свои рубашки. К погрузочной тележке крепятся блоки и тали. Разбирают палубу над первым торпедным аппаратом. Первая рыбка — жирная, изрядно промасленная и тускло сверкающая — частично вытаскивается на лебедочных кольцах из пускового аппарата. По команде торпедного механика все дружно тянут за горизонтальный трос, как будто развлекаются перетягиванием каната. Медленно торпеда, видимая сначала лишь наполовину, выползает из трубы торпедного аппарата, чтобы свободно повиснуть на погрузочной тележке, на которой, невзирая на свой вес в полторы тонны, она может легко двигаться вперед, назад или в обе стороны.
      Каждый занят своим делом. Один осматривает мотор, другой — подшипники и оси винтов. К торпеде подсоединяются специальные трубки, через которые заполняются емкости со сжатым воздухом, проверяются руль и гидропланы, смазочные емкости наполняются до уровня контрольных меток. Затем, вдоволь наоравшись и натолкавшись, команда запихивает рыбку назад, в трубу.
      Вся процедура в точности повторяется со второй торпедой. Похоже, она доставляет всем истинное удовольствие.
      — Давай, вылезай из мокренькой щелки! — ревет Данлоп. — Это невежливо с твоей стороны. Вон сколько еще желающих мужиков выстроилось в очередь на твое место, а ты даже не пошевельнешься. Не сачковать! Салаги прыщавые, никто из вас не хочет работать.
      В итоге отверстия в палубе закрываются, зарядные тележки освобождаются от такелажа и убираются, подъемная оснастка прячется. Можно снова опустить койки. Постепенно отсек приобретает вид жилой пещеры. Команда носового отсека вымотана, люди лежат на пайолах, под которыми скрываются следующие торпеды.
      — Пора бы уж этим хищницам выйти на охоту, — замечает Арио.
      Никто не рассчитывает всерьез на 88-миллиметровые снаряды. Правда, очень чувствительные торпеды нуждаются в постоянном уходе. Они ничуть не похожи на орудийные снаряды — скорее, на маленькие корабли с очень сложной начинкой. В придачу к обычным рулям они также оснащены рулями глубины. По сути они представляют из себя автономные подводные лодки в миниатюре, несущие почти четыреста килограммов тринитротолуола.
      В прежние времена про торпеды говорили «запускали», а не «выстреливали», что было ближе к истине. Мы лишь выталкиваем их из трубы аппарата и направляем на цель. После этого они двигаются по заданному курсу самостоятельно — на сжатом воздухе или электричестве.
      Четыре из четырнадцати торпед находятся в носовых аппаратах, одна — в кормовом. Модель G7A, оснащенная мотором и емкостями со сжатым воздухом. Две из заряженных торпед сработают при попадании в цель, три предназначены для удаленного взрыва. При столкновении с транспортом ударный боек заставит сдетонировать заряд взрывчатки, который сделает пробоины в бортах судна. Более сложные и, следовательно, более чувствительные — дистанционные детонаторы, которые используют магнитный эффект и срабатывают на определенной глубине в то время, как торпеда проходит под корпусом корабля. Взрыв приводит к образованию ударной волны, которая бьет корабль по самым слабым местам корпуса.
      Дни проходят в непрерывном чередовании часов вахты и часов, свободных от вахты, — та же самая рутина, что отмеряет ход времени на надводных кораблях.
      Очевидно, что первая вахта беспокоит Старика. Первый вахтенный производит впечатление добросовестного офицера, но он не проведет командира, который считает его слишком ленивым.
      Мне придется заменить одного из наблюдателей, который слег с простудой. Это означает ночную вахту с четырех до восьми часов утра по корабельному времени.
      Я просыпаюсь в три часа, на полчаса раньше, чем следовало бы. На посту управления тишина. Лампочки опять затемнены, и у меня опять складывается впечатление, что каюта простирается в бесконечность.
      — Не очень много воды, но холодно! — отзывается о погоде помощник по посту управления.
      Значит, я одену тяжелый свитер и шерстяной шарф и, наверное, даже шерстяной палаческий капюшон поверх зюйдвестки. Я начинаю собирать вещи.
      С мостика приходят другие вахтенные: Берлинец и прапорщик.
      — Ну и холод, — наконец тихо произносит помощник боцмана. — Вторая вахта всегда самая дерьмовая!
      Затем громче:
      — Готовность — пять минут!
      Тут из круглого люка появляется второй вахтенный офицер, так закутанный, что между его зюйдвесткой и краем воротника почти не видно лица.
      — Всем доброе утро!
      — Доброе утро, лейтенант!
      Второй вахтенный делает вид, что ему не терпится отправиться на мостик. Он должен первым подняться наверх и выйти наружу. По традиции предыдущую вахту принято сменять на пять минут раньше положенного срока.
      Первый вахтенный офицер, которого мы подменяем, объявляет нам курс и скорость лодки.
      Мне отводится кормовой сектор по правому борту. Глаза быстро привыкают к темноте. Небо слегка ярче темного океана, так что линия горизонта хорошо видна. Воздух очень влажный, и бинокли тут же запотевают.
      — Кожаные лоскуты на мостик! — кричит вниз второй вахтенный. Но вскоре протирочная кожа уже неспособна впитывать в себя влагу, и начинает размазывать ее по стеклу. Очень быстро мои глаза начинают гореть, и я начинаю периодически зажмуривать их на секунды. Никто не говорит ни слова. Шум двигателей, свист и рев волн незаметно превращаются во всепоглощающую тишину. Лишь время от времени она нарушается, когда кто-нибудь ударяется коленкой об обшивку башни, издавая гулкий звук.
      Впередсмотрящий по левому борту вздыхает, и второй вахтенный офицер тут же оборачивается:
      — Не зевать! Смотрите в оба!
      Моя шея начинает чесаться, но я спеленут как мумия. Не почешешься как следует. Даже обезьянам дано это! Но я не решаюсь начать копаться со своей одеждой. Второй вахтенный напрягается, стоит тебе расстегнуть лишь пуговицу.
      Он сам с окраины Гамбурга. Должен был поступить в колледж, но передумал. Вместо этого стал изучать банковское дело. Потом завербовался во флот. Это все, что мне известно о нем. Он всегда бодр, на одинаково хорошем счету у командиров, младших офицеров и матросов, не придерживается слепо правил, но свою работу выполняет грамотно, легко и без лишней суеты. Хотя это доказывает, что он понимает свой долг совсем иначе, нежели первый вахтенный офицер, он — единственный, кто умудряется сохранить с последним более-менее приличные отношения.
      Кильватерный след за нами переливается фосфоресцирующим блеском. Ночное небо черно. Оно похоже на черный бархат с алмазной вышивкой. Звезды на небесах рельефно сверкают подобно бриллиантам. Бледный свет тусклой луны имеет зеленоватый оттенок. Она выглядит больной — как гнилая дыня. Видимость над поверхностью воды очень плохая.
      На луну набегают облака. Горизонт почти не виден. Что там такое? Тени? Доложить о них? Или подождать? Чертовски подозрительные облака! Я смотрю на них до тех пор, пока глаза не начинают слезиться, пока я не убеждаюсь, что ничего страшного, просто облака.
      Я с силой втягиваю носом воздух, чтобы прочистить его и чтобы можно было легче чувствовать запахи. Много раз конвои обнаруживались в непроглядной темени по долетевшему издалека запаху пароходного дыма или растекшейся из поврежденного танкера нефти.
      — Темно как у медведя в заднице, — жалуется второй вахтенный офицер. — Так мы можем врезаться прямо в Томми!
      Не стоит вглядываться в дегтярную темноту, пытаясь заметить корабельные огни. Томми не настолько беспечны, чтобы выдать себя таким образом. Они знают, что даже мерцание сигареты может привести к катастрофе.
      Цейсовский бинокль достаточно увесистый. Мои руки начинают опускаться. Трицепсы ноют. Постоянно одно и то же: отпустить бинокль, чтобы он на мгновение повис на ремне, переброшенном вокруг шеи, развести в стороны руки и повращать ими. Затем снова берешься за бинокль, прижимаешь окуляры к надбровным дугам и поддерживаешь его кончиками пальцев, чтобы их подушечки нейтрализовали вибрацию лодки. И постоянно осматриваешь девяносто градусов горизонта, пытаясь уловить следы врага. Очень медленно поворачиваешь бинокль от одной стороны сектора до другой, ощупывая горизонт сантиметр за сантиметром, потом отводишь оптику от глаз и одним взглядом охватываешь весь сектор, затем опять изучаешь горизонт через линзы, сантиметр за сантиметром, на этот раз поворачивая бинокль в другую сторону.
      Ветер неустанно хлещет нас брызгами воды. Впередсмотрящие сгибаются в три погибели, чтобы закрыть линзы руками и верхней частью туловищ. Когда тяжелые облака заслоняют луну, вода становится черной.
      Я знаю, что в этой части Атлантика по меньшей мере три с половиной тысячи метров глубиной, три с половиной километра воды под нашим килем, но мы точно так же могли бы скользить с двигателями на холостом ходу по твердой поверхности.
      Время тянется нескончаемо медленно. Все сильнее и сильнее становится искушение закрыть глаза и позволить лодке, качающейся то вверх, то вниз, нежно убаюкать тебя.
      Меня подмывало спросить второго вахтенного, сколько сейчас времени, но я решил, что не стоит этого делать. На востоке над горизонтом проглянула бледная полоска красноватого света. Мягкое, пастельное свечение окрасило тишь тонкую полоску небосклона из-за того, что низко над горизонтом лежит пелена черно-синих облаков. Проходит много времени, пока свет не пробьется поверх их скопления, воспламенив края облаков. Теперь можно разглядеть нос корабля, кажущийся сплошной темной массой.
      Лишь спустя некоторое время становится достаточно светло, чтобы я смог различить отдельные части ограждения на верхней палубе. Постепенно становятся различимы лица людей: посеревшие, осунувшиеся.
      Один из команды поднимается наверх, чтобы отлить. Он подставляет лицо ветру и мочится за борт сквозь ограждение «оранжереи». Я слышу, как его струя льется вниз, на палубу. Пахнет мочой.
      Снова спрашивают: «Разрешите подняться на мостик?» Один за другим они вылезают, чтобы вдохнуть свежего воздуха и отлить по-быстрому. Долетает запах сигаретного дыма, слышны обрывки разговора.
      — Всего-то надо, чтобы они продавали презервативы, и тогда корабль можно будет считать полностью оснащенным.
      Вскоре слышен рапорт второго вахтенного. На мостике появился командир — должно быть, он поднялся незаметно. Быстро бросив взгляд вбок, я вижу его лицо, освещенное красным огоньком сигареты. Но тут же призываю себя к порядку. Не прислушивайся, не отвлекайся, не шевелись. Не отводи глаз от своего сектора наблюдения. У тебя только одна обязанность: пялиться в открытое море, пока твои глаза не вылезут из орбит.
      — Аппараты с первого по четвертый — открыть торпедные люки!
      Значит, Старик собирается провести еще одно учение по пуску торпед. Не поворачивая головы, я слышу, как первый вахтенный офицер сообщает угол направления на цель. Затем снизу докладывают:
      — Торпедные люки с первого по четвертый открыты!
      Снова и снова первый вахтенный монотонно повторяет свое заклинание. Но Старик не издает ни звука.
      Горизонт видится отчетливее. На востоке над ним разлилось сияние, вскоре оно целиком опояшет небосвод. Теперь в разрезе между горизонтом и иссиня-черными облаками сверкает красное пламя. Ветер свежеет, и внезапно на востоке появляется верхний край сияющего светила. Спустя немного времени по воде заскользили, извиваясь, красные змейки. Но я не могу долго любоваться солнцем и небесами, так как их свет на руку лишь вражеским самолетам. Достаточно яркий, чтобы лодка и ее кильватерный след были бы заметны, но не настолько, чтобы мы могли быстро заметить самолеты на фоне неба.
      Проклятые чайки! Они хуже, чем что бы то ни было, действуют на нервы. Интересно, сколько ложных тревог прозвучало из-за них.
      Я очень рад, что не мне досталось наблюдение за солнечным сектором.
      Первый вахтенный офицер продолжает отдавать команды:
      — Аппараты с первого по третий — приготовиться! Первый и третий аппараты — пли! Дистанция четыреста — расхождение восемьдесят — угол?
      — Угол девяносто, — доносится снизу.
      Океан окончательно пробудился. С первым светом мелькают короткие волны. Наш нос заблестел. Небо быстро меняет свой цвет: красно-желтое, желтое, затем сине-зеленое. Дизели набрасывают сизую вуаль своего выхлопного газа на розовый тюль нескольких облачков. В солнечных лучах наш кильватер искрится мириадами блесток. Человек рядом со мной поворачивает ко мне свое лицо, озаренное красным сиянием рассвета.
      Вдруг далеко в волнах я замечаю несколько темных точек… которые тут же пропали. Что это было? Наблюдатель по левому борту тоже их видел.
      — Дельфины!
      Они приближаются подобно неотрегулированным торпедам, то ныряя в волнах, то выскакивая из них. Один из них заметил лодку, и все вместе, как по команде, они устремляются к нам. Вскоре они у нас на траверзе по оба борта. Их дюжины. Животы отливают ярко-зеленым цветом, плавники режут воду подобно носам кораблей. Они без труда движутся рядом с нами. Глядя на непрерывный каскад их прыжков и подскоков, язык не повернется сказать, что они «плывут». Кажется, вода нисколько не противится движению их тел. Я с трудом отвожу от них взгляд, напомнив себе, что мне надо наблюдать за моим сектором.
      Короткие порывы ветра сминают волны. Постепенно небо затягивается облаками. Свет просачивается к нам вниз как будто через гигантскую крышку из матового стекла. Вскоре наши лица покрываются каплями летящих брызг. Лодка ускоряет свой ход.
      Дельфины внезапно покидают нас.
      К концу вахты у меня ощущение, что мои опухшие глазные яблоки держатся на кончиках нервов. Я надавливаю на них ладонями, и мне кажется, что глаза возвращаются на свое место.
      Я так окоченел, что, стянув с себя намокшие плащ и штаны, могу еле двигаться, и у меня хватает сил лишь на то, чтобы залезть на свою койку.
      И опять полчаса до смены вахты. В сотый раз я рассматриваю прожилки на деревянной обшивке рядом с койкой: не поддающиеся расшифровке иероглифы природы. Линии, огибающие сучок, напоминают воздушный поток, обтекающий профиль крыла самолета.
      Внезапно раздается дребезжащий сигнал тревоги.
      Он выбрасывает меня из койки, и я, еще плохо соображая, что делаю, уже двигаюсь, шатаясь из стороны в сторону. Третья вахта — штурмана. Что могло произойти?
      Только я собрался влезть в свои сапоги, как набежала толпа народу. В мгновение ока в каюте воцарилось лихорадочное оживление. Из камбуза валит голубоватый дым. В нем маячит лицо одного из кочегаров. С деланным равнодушием он интересуется, что случилось.
      — Что-то не закрепили как следует, ты, тупица!
      Лодка по-прежнему на ровном киле. Что это значит? Звучит тревога — а мы все еще в горизонтальном положении?
      — Отставить тревогу! Отставить тревогу! — выкрикивают динамики, и наконец с поста управления докладывают:
      — Ложная тревога!
      — Что?
      — Рулевой случайно задел тревожный звонок.
      — Черт его подери!
      — Какого придурка угораздило?
      — Маркус!
      Все на мгновение потеряли дар речи, но тишина тут же взрывается всеобщей яростью.
      — Я вышвырну эту свинью за борт!
      — Дерьмо поганое!
      — Долбаная задница!
      — То же самое говорит и моя подруга…
      — Заткни свой хлебальник!
      — Твой зад надо использовать вместо привальных брусьев.
      — И лучше между двумя крейсерами!
      Похоже, сейчас грянет буря.
      Штурман весь вне себя. Он не вымолвил ни слова, но его глаза просто сверкают.
      Счастье рулевого, что он сидит в башне. Даже шеф собирается разорвать его на куски, как только доберется до него.
      Политика является запретной темой в офицерской кают-компании. Стоит мне коснуться событий политической жизни хотя бы и в приватной беседе со Стариком, как он, насмешливо скривив губы, тут же кладет конец любой попытке наладить серьезный разговор. Вопросы о смысле войны и наших шансах на победу полностью исключены. В то же время нет никаких сомнений, что Старика, когда он целый день о чем-то размышляет, беспокоят именно они, а не его личные проблемы.
      Он мастер камуфляжа. Лишь иногда он чуть-чуть приподнимает свое забрало, бросает реплику с зашифрованным в ней подтекстом и на мгновение показывает лицо своего истинного мнения.
      Особенно часто это происходит, когда он взбешен — выпуски новостей по радио почти всегда приводят его в ярость — и тогда он не скрывает свою ненависть к нацистской пропаганде:
      — Они называют это «лишить врага его транспортного флота»! «Уничтожение тоннажа противника»! Гении! «Тоннаж»! Так-то они отзываются о прекрасных кораблях. Долбаная пропаганда — они делают из нас профессиональных палачей, пиратов, убийц…
      Отправленный на дно груз, который, как правило, более ценен для противника, нежели потопленные суда, почти совсем не волнует его. Его сердце кровью обливается при мысли о кораблях. Они для него являются живыми существами с пульсирующими внутри них механическими сердцами. Уничтожение кораблей он расценивает как преступление.
      Я часто думал, как же он может разрешить этот безысходный внутренний конфликт с самим собой. Очевидно, он свел все проблемы к единому знаменателю. Атакуй, чтобы не уничтожили тебя самого. Похоже, его девиз — «Подчинись неизбежному». И для него это не просто красивые слова.
      Временами меня подмывает выманить его из укрытия. Хочется спросить, не принимает ли он участия в той же игре, что и все остальные, только по более сложным правилам, нежели большинство; не требует ли эта игра применения всех способов самообмана, который позволяет жить с мыслью, что все сомнения должны отступать на задний план перед чувством долга. Но всякий раз он ловко уворачивается от меня. Большую часть из того, что мне известно, я понял из его неприязней и антипатий.
      Снова и снова первый вахтенный офицер и новый инженер выводят Старика из себя.
      Его раздражает даже привычка первого вахтенного садиться строго на свое место. И потом, эта его демонстративная аккуратность. И его манеры за столом. Он держит вилку и нож так, как будто препарирует ими. Каждая консервированная сардина должна пройти через процедуру официального вскрытия. Сперва он тщательнейшим образом изучает ребра и спинную кость, затем принимается удалять кожный покров. Ни одна самая крохотная косточка не ускользнет от него. К этому времени Старик уже готов вскипеть.
      Помимо консервированных сардин у нас есть еще копченая колбаса с очень тонкой шкуркой, которую совершенно невозможно снять. Это излюбленный объект, на котором первый вахтенный офицер оттачивает свое искусство паталогоанатома. Он снимает шкурку тонюсенькими полосками, иначе она просто не отчищается. Все мы лопаем колбасу как она есть, вместе со шкуркой. Невзирая на все потуги первого вахтенного, ему не удается справиться с ней. Заканчивается все тем, что он вместе со шкуркой отрезает столько самой колбасы, что почти нечего класть в рот. Старик не в силах дольше сдерживаться:
      — Превосходное украшение для ведра с отбросами!
      Но даже это — слишком тонкий юмор для понимания первого вахтенного офицера. До него не доходит. Он смотрит в ответ безо всякого выражения на лице и продолжает обдирать и обрезать колбасу.
      Новый инженер немногим лучше. Больше всего Старика раздражают его наглая ухмылка и чувство собственного превосходства.
      — Второй инженер не блещет, как по-вашему? — недавно поинтересовался он у шефа. Тот лишь закатил глаза и покачал головой взад-вперед, как механическая кукла в витрине магазина — жест, которому он научился у Старика.
      — Ну же, не тяните!
      — Сложно сказать. Как говорится, нордический характер.
      — Ужасно заторможенный нордический характер! Как раз такой человек нам и нужен на должность старшего инженера! Никакого проку!
      И немного погодя:
      — Я хочу знать только одно — как мы собираемся избавиться от него.
      В этот момент появляется второй инженер. Я внимательно разглядываю его: коренастое тело, голубые глаза — идеальный портрет для школьных учебников. Много крема для волос и лени. В общем, полная противоположность шефу.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40