Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Подлодка

ModernLib.Net / Военное дело / Буххайм Лотар-Гюнтер / Подлодка - Чтение (стр. 39)
Автор: Буххайм Лотар-Гюнтер
Жанр: Военное дело

 

 


      Краем уха я слышу, как началась продувка. Потом еще один удар, прокатившийся по всей лодке. Потом звучит команда запустить моторы, а затем — рули глубины.
      Инрих сидит у сонара. Его голос доносится словно издалека:
      — На трехстах градусах — шумы двигателей. Становятся громче!
      Старик театрально приподнимает брови. Он стоит посередине поста управления, прислушиваясь. За ним, наполовину скрытая, виднеется фигура шефа. Я не решаюсь пошевелиться.
      Старик сглатывает. Я вижу, как его адамово яблоко дернулось вверх-вниз.
      — Поршневые двигатели! — докладывает акустик.
      Старик приседает на корточки в проходе рядом с рубкой акустика и надевает наушники. Его сгорбленная спина повернута в нашу сторону. Акустик высунул голову из своей каморки.
      Слышится бормотание Старика:
      — Я съем собственную шляпу, если только это не дизель подлодки.
      Он возвращает наушники акустику, который вслушивается пару минут, пока Старик, оставшийся рядом с ним, не спрашивает:
      — Ну что, Инрих?
      — Дизели подлодки — можно не сомневаться!
      — Английской или немецкой — вот в чем вопрос! Просыпайтесь. Первый вахтенный офицер, приготовьте сигнальную ракетницу. Как только мы всплывем, сразу стреляйте. Куда повернут наш нос?
      — Направление осталось прежним — двести семьдесят градусов.
      — Приготовить зенитные орудия! Первый вахтенный, немедленно на мостик за мной!
      Пост управления сразу же наполняется движением. Кто-то открывает ящики с боеприпасами. Мы что, собираемся задать фейерверк прямо перед дверями нашего дома? И для ровного счета добавить к нему пулеметов?
      Старик уже положил руку на ступеньку трапа:
      — Все ясно?
      — Jawohl, господин каплей!
      — Всплытие!
      — Продуть цистерны!
      Я стою под самым люком, когда надо мной выстреливает ракетница. Люди все еще карабкаются вверх, поэтому мне лишь время от времени между чьим-то бедром и краем люка видны красные и белые магниевые вспышки. Настоящие рождественские звезды. Очень к месту. Я жду, затаив дыхание.
      — Отлично! — это голос Старика. — Они ответили. Подведите ее поближе, первый вахтенный. Давайте посмотрим на наших коллег.
      — Невероятно! — вырывается у шефа, стоящего за моей спиной.
      — Разрешите подняться на мостик? — обращаюсь я.
      — Милости прошу!
      Я не сразу замечаю другую лодку на фоне темной воды. Ее нос развернут на нас, так что ее вполне можно спутать с плывущей бочкой.
      — Быстрее! Давайте сюда сигнальный прожектор — шевелитесь! Теперь, Зейтлер, представьте нас им по полной форме, со всей полагающейся учтивостью.
      Зейтлер нацеливает ратьер в сторону другой лодки и принимается выстукивать свое послание.
      С той лодки в ответ заморгал фонарь: сообщение принято. Затем я снова слышу стук нашего сигнального фонаря и голос штурмана, читающего то, что передается оттуда:
      — UXW обер-лейтенант Бремер.
      — Фантастика! — говорит Старик. — Их должен кто-то встретить. Нам остается всего лишь следовать за ними по фарватеру!
      Штурман просто сияет от радости. Теперь ему не придется ломать голову, как провести нас в гавань Ла-Рошели.
      — Нам надо лишь дождаться сопровождения, которое придет за ними. Спросите у них, когда может появиться эскорт.
      Помощник боцмана нажимает на ключ сигнального фонаря, ответ приходит через считанные секунды. Очевидно, у них первоклассный сигнальщик: «08.00!»
      — Теперь сообщите: «Мы присоединимся к вам!» Вот тут они должны поломать голову над нашей загадкой: как получилось, что мы оказались нежданными гостями? Их должно удивить, что мы заходим в порт приписки другой флотилии — и именно сегодня.
      Похоже, Старик и в мыслях не держит подсказывать им отгадку.
      Пока мы обменивались сообщениями, наши лодки сблизились — теперь мы можем переговариваться. С их лодки загудел громкоговоритель:
      — Куда девалось ваше орудие?
      Мы переглядываемся. Старик колеблется. Даже до меня не сразу доходит, что они могут видеть нас так же отчетливо, как и мы их, и они заметили, что нашему силуэту чего-то недостает.
      — Идиотский вопрос! — фыркает штурман.
      Но Старик подносит ко рут мегафон и кричит:
      — Угадайте с трех раз! — потом поворачивается к штурману и говорит обычным голосом:
      — Лучше бы он убедился, что его собственные зенитные орудия в порядке. Что-то мне здесь чертовски не по себе!
      Штурман воспринимает его слова, как прямое указание к действию, и кричит наблюдателям на мостике:
      — Ради всего святого, ребята, смотрите в оба!
      Внезапно лодку сотрясает сильный глухой удар. Мне кажется, что меня сзади кто-то ударил под колени. Аккумуляторы? Электромоторы? Что-то случилось с дизелями? Черт побери, что это было?
      Старик кричит вниз, в люк:
      — Рапорт! Мне нужен рапорт!
      Снизу ничего не отвечают. Старик и штурман вопросительно переглядываются. Старик срывается на рев:
      — Рапорт! Немедленно рапортуйте!
      В люке появляется лицо шефа:
      — Ничего — нечего рапортовать, господин каплей!
      Командир уставился на него. Неужели мы все сошли с ума? Только что прогремел взрыв — и к тому же довольно сильный!
      Но вот с другой лодки заморгал сигнальный фонарь. Три рта в один голос повторяют, что передают оттуда:
      — Н — а — л — е — т — е — л — и — н — а — м — и — н — у.
      — Скорее! Надо подойти ближе!
      Мина, мина, мина. Так значит, мы разгуливаем по минному полю. Эти штуки никогда не болтаются поодиночке.
      Я навожу бинокль на другую лодку. На первый взгляд ничего необычного. Лишь ее корма слегка погрузилась в воду, словно лодка плохо отдифферентована. Я всегда представлял себе последствия взрыва мины несколько иначе.
      Наша лодка медленно поворачивает свой нос. С той лодки снова сигналят.
      — Читайте! — приказывает командир.
      Ему отзывается Зейтлер:
      — П-р-о-б-о-и-н-а-в-к-о-р-м-е-в-о-д-а-б-ы-с-т-р-о-п-р-и-б-ы-в-а-е-т-н-е-м-о-ж-е-м-п-о-г-р-у-з-и-т-ь-с-я.
      — Одна из этих проклятых магнитных мин, — говорит Старик. — Возможно, ее сбросили ночью с самолета.
      — И наверняка не одну… — безмятежным голосом добавляет штурман.
      — Ничего не поделаешь, штурман. Мы должны оставаться на поверхности и обеспечивать прикрытие от атаки с воздуха.
      И медленно дрейфовать по минному полю.
      Штурману нечего сказать. Его бинокль нацелен на их лодку, и он не выказывает ни малейших эмоций.
      — Прокричите им: «Остаемся на поверхности, чтобы прикрыть от воздушной атаки!»
      Штурман подносит ко рту мегафон. С той стороны принятие нашего сообщения подтверждают кратким «Спасибо!»
      — Штурман, сделайте запись: «06.15. UXW наскочила на мину». Скажите радисту, чтобы попробовал еще раз. Может, нам повезет. Пусть передаст следующее: «Опасность. Опасность. UXW наскочила на мину. Погрузиться не может. Все системы вышли из строя. Немедленно вышлите эскорт. Остаемся на месте взрыва — UA.»
      Ничего больше нельзя поделать, остается только ждать и смотреть, как светает.
      — Похоже, у их винтов погнуты валы, — резко замечает Старик. — Если бы отказали дизели, можно было бы хоть что-то выжать из электромоторов, либо наоборот.
      По разлившемуся за нами сиянию я замечаю, что отлив, должно быть, развернул нас: теперь восток оказался у нас за спиной. В бледном утреннем свете все мы выглядим посеревшими, словно посыпанные пеплом.
      На лодке не слышно ни звука двигателей, ни движения, ни вибрации. Мы дрейфуем, подобно обломку, оставшемуся после кораблекрушения. Страх… и тишина. Я едва осмеливаюсь откашляться. Много бы я дал, чтобы только услышать звук хотя бы одного работающего дизеля.
      — Корабельное время?
      — 07.10.
      Страх. Мы избегаем смотреть друг на друга, будто перехваченный взгляд другого человека приведет к роковому взрыву.
      — Самолет! На ста двадцати градусах!
      — Приготовить зенитные орудия! Быстрее! Высота?
      — Двести пятьдесят! Похож на «Галифакс»!
      Меня сдувает с мостика, я хватаю и передаю дальше боеприпасы. Наше зенитное орудие уже изрыгает огонь. Мы стреляем по нему изо всех сил. Но мы неподвижны и представляем из себя мишень. Сквозь грохот наших выстрелов я слышу ужасный взрыв. Потом внезапно наступает тишина.
      Я бросаюсь на мостик и оглядываюсь кругом. Во имя всего святого, где другая лодка? Ничего нет, только ровное, переливающееся море. Лишь по нашему левому траверзу течение сносит пару темных точек.
      Наш нос разворачивается в их сторону. Наконец штурман произносит:
      — Прямое попадание — прямо перед рубкой!
      Я вижу происходящее, словно в трансе — будто сквозь внезапно опустившуюся серую пелену. Я прищуриваюсь, отчаянно моргаю глазами, пялюсь изо всех сил: лодка, которая была здесь всего минуту назад, бесследно пропала. А самолет? Тоже исчез. Одна единственная бомба? С первого захода? Прямое попадание?
      Они вернутся, говорю я себе, и их будет целый рой. Истребители прикрытия? Почему у нас совсем нет прикрытия истребителей? Жирная свинья Геринг — он и его огромный рот! Где наши самолеты?
      Море гладкое, словно отполированное. Абсолютно неподвижное — на его поверхности ни морщинки. Линия горизонта будто лезвие ножа. А на том месте, где мгновение назад лежал длинный корпус лодки, появляется все больше и больше пятен, нарушающих покой серебристой, словно ртуть, глади моря. Ни водоворота, ни волн, ровным счетом ничего — ни стука двигателей — тишина.
      Почему никто не кричит? Это спокойствие абсурдно. Оно делает нереальным все происходящее. Наш нос наконец развернулся в сторону дрейфующих пятен. В бинокле они распадаются на отдельные составляющие — головы, поддерживаемые на плаву спасательными жилетами. Расчет нашего зенитного орудия все еще стоит, застыв подобно изваяниям, никак не выказывая своих чувств, словно они еще не осознали того, что случилось на их глазах. Лишь вздымающиеся в такт дыхания груди выдают их.
      Первый номер стоит на верхней палубе с пятью матросами, готовый поднять на борт уцелевших.
      — Черт побери — смотрите! — орет он.
      Справа по борту море красное. Кровь, растекшаяся в соленой воде. Что нам делать с останками этих бедняг?
      Я не осмеливаюсь вглядываться пристальнее. Лучше смотреть на небо.
      Рядом со мной кто-то промолвил:
      — Наверно, они тоже по-другому представляли себе Рождество!
      На мостике появляется человек, с которого льется вода, и кое-как выдавливает из себя подобие рапорта, поднеся ладонь ко лбу: это Бремер — другой командир.
      Его лицо — невинное, как у мальчика из церковного хора — перекошено судорогой. Он попросту воет. Он уставился в пространство прямо перед собой, словно загипнотизированный. Стискивает зубы, стараясь удержать нижнюю челюсть, чтобы она не стучала подобно кастаньетам, но не справляется с ней. Все его тело начинает трястись, словно в ознобе. Целый поток слез струится по его конвульсивно подергивающимся щекам.
      Старик молча, холодно смотрит на него. Наконец он произносит:
      — Почему бы Вам не спуститься вниз?
      Бремер отказывается, отчаянно покачав головой.
      Тогда Старик отдает приказ:
      — Принесите одеяла! — а затем, словно его внезапно обуяла ярость, выкрикивает:
      — Пошевеливайтесь! Подайте одеяла! Немедленно!
      Как только через отверстие люка подают первое одеяло, он сам набрасывает его на вздрагивающие плечи Бремера.
      Ни достаточной для погружения глубины, ни прорывателя минных заграждений , ни прикрытия от авианалета — вообще ни черта! Море ровное, словно зеркало. И этот «Галифакс». Почему так все вышло? Неужели он нес только одну бомбу? Такая махина должна была быть напичкана целой кучей.
      — Я чувствовал — чувствовал это — словно змея обвилась вокруг моего горла, — запинаясь, бормочет Бремер.
      Странная фигура на мостике, закутанная в одеяло, жалкая горстка людей на верхней палубе, это переливающееся пастельными тонами море. Какой-то нелепый маскарад. Я чувствую, что должен пробиться сквозь какую-то мембрану, чтобы вернуться в реальность.
      — Поберегись! — вопит вахтенный на командном посту, втягивающий через люк за собой груду одеял. Бремер резко вздрагивает. Он мешается у него на пути.
      Он из другой флотилии, и никто из наших людей не знает его.
      Кажется, что хриплый голос Старика сейчас треснет. Ему приходится откашляться пару раз, чтобы избавиться от карканья.
      — Погружение!
      Здесь слишком мелко, слишком сильное течение. Значит, нам остается только продолжать дрейф по минному полю и ждать, когда Томми вернутся. А истребителей прикрытия нет как нет! Но ведь та лодка сообщила о своем прибытии! — Ничто не выходит, как надо. Чертов Герман Геринг.
      Якорь? Может, нам было бы лучше встать на якорь? Нет ничего хуже, чем позволить отливу протащить нас по минам.
      Старик не может больше ждать. Сейчас ему надо принять решение: дожидаться Томми, или подобно Блюхеру при Ватерлоо рвануться вперед напролом, без разминировщика или тральщика.
      Ухмылка кривит его лицо, как бывает всегда в момент раздумия. Но на этот раз машинный отсек и рулевой уже получают указания. Лодка плавно разворачивается в сторону восходящего солнца. Как я и думал: прорываться!
      Я ничуть не угадал. Старик отдает приказание дизелям работать на малых оборотах, достаточных только для того, чтобы удержать лодку против отлива. С запущенными дизелями мы продолжаем стоять на месте.
      Это самое прекрасное утро, встреченное мною в море. Я не знаю, что тому виною: торжественное величие этого рождественского утра или скорбное зрелище, которое представляет собой наша верхняя палуба, от которого на мои глаза наворачиваются слезы. В горле поднимается комок. Я стараюсь загнать его вглубь. Нельзя выпускать рыдания наружу.
      Если бы небо облачилось в траур, задернулось темной пеленой, может быть, было бы легче вынести зрелище людей, переживших гибель корабля. Но вид этого матового огненно-золотистого сияния, наполнившего небо и растекающегося по воде, настолько разительно контрастирует с выделяющимися на его фоне едва не утонувшими моряками, которые стоят на верхней палубе, что мне хочется плакать. Они столпились вместе, сбились в одну кучу, словно овцы, каждый завернут в темно-серое одеяло. Утренний свет слишком ярок для меня, чтобы различить отдельные фигуры, они кажутся одной сплошной темной массой. Двое из них все еще носят фуражки. Один из них, поразительно тощий, должно быть, их первый вахтенный. Другой — унтер-офицер, возможно, их первый номер. Команда машинного отсека, конечно же, не смогла выбраться. Так всегда и бывает. Кажется, они босы. Один из них закатал свои брючины, словно приготовившись бродить по воде.
      Наш боцман и двое его людей пытаются выловить пустые плавстредства. Он уже сложил рядом с рубкой не то шесть, не то семь ярко-желтых спасательных плотиков.
      Очевидно, Старик не погонит никого из них внутрь лодки. В этом нет никакого смысла. Тем более, что здесь мы не сможем погрузиться. И помимо того, здесь есть и еще мины! Лучше оставить бедолаг там, где они есть.
      Самое время появиться эскорту. Враг, конечно же, не успокоится, сбросив единственную бомбу. «Галифакс» должен был доложить о нас, так что Томми уже знают, что здесь засела вторая лодка, которая тоже дожидается бомбы. Черт бы побрал наш флот! Взрыв можно было услышать с берега. Или у нас больше не осталось боевых кораблей в этих прибрежных водах? Нет больше ни одного патрульного судна? Или мы должны полагаться только на милость божию, укрывшись у него под задницей?
      Там внизу, внутри башни, радист Херманн, наш санитар, и еще двое матросов занимаются ранеными. Взрослому мужчине с той лодки серьезно досталось. Руки обгорели, голова напоминает кровавый шар. Соленая вода на обнаженной плоти! — я содрогаюсь при такой мысли. Я едва могу смотреть на него.
      Херманн обмотал красную голову марлевой повязкой, оставив открытыми только глаза и рот — как у туарега. Затем он прикуривает сигарету и вкладывает ее туарегу в зубы. Туарег благодарит его кивком головы. Другие тоже курят, причем некоторые из них все еще сидят в своей промокшей насквозь одежде на обломках наших ограждений.
      Первый вахтенный и унтер-офицер с другой лодки никак не могут перестать всматриваться в небо, но их людям, кажется, уже все равно. Двое или трое из них даже выпустили воздух из своих спасательных жилетов, чтобы было удобнее сидеть.
      Командир хочет знать, сколько людей удалось спасти. Я пересчитываю их: двадцать три на носовой части лодки, еще четыре — на корме, все тяжелораненые. Всего чуть более половины экипажа.
      Какое спокойное море! Словно ни разу не сминаемый лист фольги. Я никогда не видел его таким гладким. Ни малейшего дуновения ветра.
      Вдруг штурман сообщает:
      — Объект на двухстах семидесяти градусах!
      Все бинокли поворачиваются в ту сторону, словно притянутые магнитом: крошечная темная точка, плывущая посреди отливающей шелковистым блеском синевато-серой воды. Невозможно понять, что же это такое. Я опускаю бинокль и тут же прищуриваю глаза. Штурман залезает на дальномер, откидывается назад, опершись спиной, и вновь подносит к глазам бинокль. Бремер с открытым ртом смотрит отсутствующим взглядом в указанном направлении.
      — Узнаете что-нибудь? — в голосе Старика слышится нетерпение.
      — Нет, господин каплей! Но это должно быть то самое место, где она затонула, если учесть силу течения. Оно отнесло нас на приличное расстояние, пока мы были заняты спасением.
      — Гм.
      Проходит еще две или три минуты, а потом Старик внезапно приказывает повернуть лодку и увеличить скорость. Мы берем курс на маленькую точку.
      Что он затеял, пробираясь не то к ящику, не то к старой бочке из-под машинного масла сквозь нашпигованную минами воду? Испытывает судьбу? Или до этого момента он недостаточно искушал ее?
      Проходит еще пять минут. И тут штурман, который все это время не опустил бинокль ни на секунду, объявляет бесстрастным голосом:
      — Там кто-то плывет!
      — Я так и думал! — так же спокойно отвечает Старик.
      Кто-то плывет! Прошел почти час с момента, когда лодка Бремера затонула. Мы всматривались в воду до слепоты, абсолютно все из нас. И на ней ничего не было, ровным счетом ничего, что могло бы побеспокоить зеркальное совершенство морской глади.
      Старик приказывает еще увеличить скорость. Я подношу бинокль к глазам и, так как мы уже достаточно приблизились, тоже начинаю различать фигуру человека. Его голова явственно видна над надутым краем спасательного жилета. Вот он поднимает свою руку!
      Люди на верхней палубе перевешиваются через поручни, пока не вцепляются в страховочную сетку. Лишь бы никто из них не свалился за борт. Мое сердце бешено колотится. Там действительно кто-то двигается! Наш штурман-ас, лучший из всех штурманов, знал с самого начала, что он смотрит не на обломок кораблекрушения.
      Держась за железные ступени с внешней стороны боевой рубки, спускаюсь на верхнюю палубу: я хочу взглянуть на моряка, которого вытаскивают из воды. Меня подмывает крикнуть, что он должен обнять нашего штурмана. Дай бог, чтобы на тысячу нашелся один такой. Только Крихбаум смог что-то заметить. Его глаза всегда оказываются на высоте — или голова, как сейчас.
      Вот они достали его. Босой. Не старше восемнадцати лет. С него стекает вода. Он прислоняется к рубке, но находит силы устоять на ногах.
      Я ободряюще киваю ему. Не говоря ни слова. Сейчас не время спрашивать, как он смог выбраться на поверхность из затонувшей лодки.
      Должно быть, он — кочегар. Вероятно, единственный, кто выбрался из кормового отсека. Но почему так долго? Что там было? Откуда знать, как у него это получилось.
      Тем не менее, я говорю:
      — Живой — повезло, правда?
      Подросток переводит дыхание, потом кивает.
      Появляется Первый номер с одеялами. Никогда бы не подумал, что он может быть таким заботливым: он закутывает в них паренька, словно мать родная. Бог мой, ему не следовало этого делать. Юношу прорывает, его начинают душить рыдания, зубы его выстукивают дробь.
      — Дайте сигарету, — велит Первый номер одному из матросов. — Давай, прикури ее! Да поживее!
      Он осторожно усаживает парнишку на решетку, прислонив его спиной к боевой рубке, и всовывает ему в рот сигарету:
      — Вот, держи. Давай, кури!
      — Корабельное время!
      — 08.10!
      Эскорт должен был прибыть в 08.00. Боже!
      Мне становится неудобно в спасательном жилете.
      Счастье для людей на верхней палубе, что сейчас нет ветра и погода стоит мягкая. Рождественский день — а не холодно. Скоро взойдет солнце, но нам все-таки надо позаботится, чтобы обуть их хотя бы во что-нибудь. В конце концов, нам не нужны наши морские сапоги. Первый номер уже раздал им всю одежду, которую смог найти, особенно свитеры.
      Я спускаюсь вниз, чтобы собрать им обувь.
      Оказавшись в кают-компании, я застываю на месте, словно громом пораженный. Первый вахтенный офицер вытащил на свет божий свою пишущую машинку и собирается снова что-то выстукивать на ней. У меня пропадает дар речи: это уже слишком! Я возмущенно фыркаю, но он даже не поднимает головы, попеременно тыча указательными пальцами по клавишам, вперившись вниз своими каменными, как у чайки, глазами. Меня разбирает желание отобрать у него машинку и ею же как следует отдубасить его по голове. Вместо этого я просто говорю ему: «Ну ты и придурок!», прохожу дальше и ору:
      — Быстрее — шевелитесь, тащите сюда сапоги! Живее, ребята!
      Что он там может сейчас сочинять? Рапорт о нашем прибытии? Одному Богу известно. Возможно, он заполняет по всей форме приходную расписку о принятии на борт Бремера с половиной его экипажа.
      Скоро выстраивается цепочка, по которой быстро передаются морские сапоги. Вслед за последней парой я поднимаюсь на мостик.
      Раздается крик штурмана Бремера:
      — Эскорт! — он протягивает вдаль руку.
      А там, над горизонтом, действительно вырастают столбы дыма.
      — Слишком поздно, господа! — ворчит Старик.
      Прямо над своим ухом я слышу громкое клацание. Я поворачиваю голову. Боже праведный, да это другой командир. Его зубы клацают, выбивая барабанную дробь.
      Солнце взошло, и море переливается всеми цветами радуги. Голубой силуэт приближающегося разминировщика со всеми его надстройками резко выделяется на фоне красного шара. Над устьем реки висят раздутые, бесформенные облака такого же мягкого голубовато-серого оттенка, как у голубиных перьев. Небо окрашивается в фиолетово-красный цвет, и самые верхние облака внезапно окаймляются пурпуром.
      Мои глаза, устремленные на поднимающееся ввысь светило, горят. В голове звучит слова из псалма Армии спасения, которые распевал Семинарист:
 
Славен, славен тот день,
Когда не будет ни грехов, ни отчаяния,
И мы войдем в землю обетованную…
 
      — С ума можно сойти, если вдуматься, как все сложилось, — говорит в сторону Старик так, чтобы Бремер его не слышал. — Теперь все снова сходится: ожидали только одну лодку, и только одна лодка и пришла.
      Он оценивающим взором разглядывает разминировщик:
      — Очень симпатичная посудина, не меньше восьми тысяч тонн. И всего лишь два небольших деррика. Любопытно, где только они их откопали?.. А это еще что такое? — последние слова он тянет, повышая при этом голос.
      Теперь я тоже вижу: следом за разминировщиком из-за горизонта появляется один корабль за другим.
      — Господа, вы нам льстите! — произносит Старик, ни к кому в отдельности не обращаясь.
      И вот словно солнечный луч вспыхивает с разминировщика: «Вызываем на связь».
      — Уже заметил, второй вахтенный. Поторопитесь с сигнальным фонарем. Посмотрим, что они хотят.
      Прожектор загорается снова и начинает моргать. Второй вахтенный офицер читает вслух:
      — Д-о-б-р-о-п-о-ж-а-л-о-в-а-т-ь.
      — Вне всякого сомнения, не это главное, что они хотели сказать!
      — Ч-т-о-в-ы-п-о-т-о-п-и-л-и.
      — Это они к вам обращаются, — говорит командир, поворачиваясь к Бремеру, который предпочел остаться внизу, внутри рубки, и теперь кажется каким-то съежившимся по сравнению с нами здесь, наверху.
      Бремер беспомощно взирает на нас.
      — Трепло, — замечает второй вахтенный офицер, не отрывая взгляд от разминировщика, — Понятно, что сейчас они передадут нам рождественские поздравления!
      — К черту все это! — наконец заявляет Старик, — Мы просто ответим на вопрос, заданный нам. Живо, передайте им: «Два жирных транспорта».
      Защелкал ключ ратьера. После паузы в несколько секунд приходит ответ: «С-е-р-д-е-ч-н-ы-е-п-о-з-д-р-а-в-л-е-н-и-я».
      Старик гримасничает и закусывает нижнюю губу.
      — Как полагаете, стоит нам объясниться сейчас? — задает он вопрос штурману.
      — Пусть все идет, как идет, господин каплей. Они скоро сами заметят, кого ведут за собой!
      Если только они там смотрят в бинокль глазами, а не чем-то еще, то давно уже должны были заметить моряков на нашей верхней палубе. Для подводного флота несвойственен камуфляж такого рода. И резиновые плотики, которые наш Первый номер так аккуратно сложил вместе, едва ли можно считать обычной принадлежностью верхней палубы подлодки, которая возвращается из похода. Они должны понять, что с нами что-то случилось. И что это может начаться снова в любой момент. Томми вернутся. Они не дадут нам безнаказанно уйти.
      Я пробую успокоиться: в любом случае, вскоре нам не придется опасаться мин. А если самолет решит напасть на нас сейчас, то встретит значительно более плотный ответный огонь, нежели два часа назад. Разминировщик хорошо оснащен зенитной артиллерией, да и подтягивающаяся орда кораблей сопровождения тоже имеет при себе достаточно пугачей. Но все это, похоже, не добавляет спокойствия Старику. Он непрестанно хмурится, обозревая небо, которое постепенно голубеет.
      — Они всегда чувствуют, когда что-то не так, — говорит второй вахтенный, подразумевая чаек, стаями кружащихся над лодкой.
      Чайки, перья которых золотятся в свете солнечных лучей, кричат пронзительно и грустно. Проплывая над нами, они поворачивают головы из стороны в сторону, словно выискивая что-то.
      Я не прислушиваюсь к командам, отдаваемым в машинный отсек и рулевому. Я едва гляжу на приближающуюся армаду. Я все никак не могу отвести взор от дыма, который беззастенчиво изрыгают ее корабли: их опережают огромные, плотные клубы, встающие на пастельном фоне утреннего небосклона. Может, они специально стараются отвлечь на себя внимание врага, если он появится вновь — обратить его на себя вместо нас.
      Мои руки опять заняты, принимая и передавая увесистые кипы одеял и ботинок. Я замечаю пожарное судно только в тот момент, как его борт оказывается у нас на правом траверзе. Его черные борта увешаны пластинами красного свинца. Спустя несколько минут по правому борту вырастает другой колосс. Это драга, которая постоянно работает здесь, чтобы держать фарватер открытым для крупнотоннажного судоходства.
      Только сейчас я могу улучить время, чтобы взяться за бинокль и взглянуть прямо по курсу. Берег все еще представляется тонкой линией, но там видны краны, крохотные, словно игрушечные. Я могу также различить фигуры людей на разминировщике, который теперь идет прямо перед нами. И курс, который он держит, ведет нас прямиком к берегу.
      Нам приходится подождать на внешнем рейде. Наши моряки выстраиваются в шеренгу на верхней палубе, с предельной осторожностью перемещаясь среди раненых.
      С сигнальной вышки поступает сигнал. Штурман прочитывает его: «Входите немедленно!» В бинокли мы видим отверстие арки, открывающееся перед нами. Нам уже видна толпа людей на пирсе. Слава богу, что среди них нет духового оркестра.
      Вскрикивают нескольких чаек, и этот звук кажется оглушительным в необычной тишине, которая наступает, пока лодка медленно крадется вдоль замшелых стен канала. С пирса к нам летят маленькие букетики цветов с вплетенными в них еловыми веточками. Никто не нагибается, чтобы поднять их.
      Я испытываю застарелое чувство непрязни к тем людям наверху. И я знаю, что все, находящиеся здесь, на мостике, чувствуют сейчас то же самое. Мы похожи на раздраженных зверей, буйно реагирующих на каждый фальшивый жест.
      Раздается пронзительный свисток — сигнал швартовочной команде на верхней палубе. Аккуратно свернутые в бухту швартовы лежат наготове на носу и на корме. Равно как и толстые корзины привальных кранцев.
      Тонкие концы взлетают на пирс, солдаты подхватывают их и втягивают следом за ними прикрепленные тяжелые швартовы. К ним на помощь приходят моряки, намертво закрепляющие швартовы на массивных железных кнехтах. Грязная вода взбаламучивается винтами, медленно двигающими лодку.
      — Стоп машина! Команде построиться на верхней палубе! — хрипло раскатывается голос командира.
      Людям сверху видна наша искореженная палуба, сбившиеся в кучку, словно отара овец, лишившиеся корабля моряки, раненые. Я понимаю, что вглядываюсь в лица, на которых отображается ужас.
      Наверх протягивается трап. Он круто уходит вверх: мы снова соединены с твердой землей.
      Еще до того, как я услышал гудение, я ощутил его, как сам воздух, которым мы дышим: самолеты!
      Звук идет со стороны океана: налет, который мы ожидали. Все головы задраны вверх. Гудение нарастает, переходит в постоянный гул. Уже застучала зенитка. Там вдалеке в небе над морем повисли крошечные облачка, белые, словно комочки ваты. В небе проблескивает молния — крыло самолета. Теперь я могу различить черные точки: пять, шесть бомбардировщиков. Семь. Да их тут целая армада!
      Пронзительный вой внезапно заглушается яростным лаем четырехствольного зенитного орудия. По стенам пакгаузов проносятся тени. Предметы разлетаются во все стороны.
      — Быстро! Сматывайтесь отсюда! Давайте к бункеру! — срывая голос, кричит Старик.
      Но рой пуль уже вонзился в камни мостовой, разбрызгивая их осколки во все стороны — это уже штурмовики!
      Они охотятся не за нами.
      Они стараются заставить замолчать зенитные расчеты. В этом налете вместе с бомбардировщиками участвуют и истребители.
      То тут, то там пирс взрывается фонтанами щебенки. В воздухе на удивление медленно проплывают осколки камней.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40