Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тринадцатая рота (Часть 2)

ModernLib.Net / Юмор / Бораненков Николай / Тринадцатая рота (Часть 2) - Чтение (стр. 7)
Автор: Бораненков Николай
Жанр: Юмор

 

 


      - Поправки позже. А сейчас инструкцию... Инструкцию мне!
      - Яволь, господин генерал!
      Гуляйбабка поклонился и выхватил из папки листы, скрепленные шпилькой:
      - "Инструкция войскам армии рейха "О правилах ношения реквизированных теплых вещей и рациональном использовании местных обогревающих средств".
      Параграф первый. Шерстяные и меховые реквизированные вещи, как-то: куртки, свитеры, женские пальто, кофты, воротники из лисиц, кошек, чернобурок, а также платки, шали и другие дамские вещи, включая бюстгальтеры и рейтузы, носятся только офицерским составом. Параграф второй. Унтер-офицерам и фельдфебелям разрешается ношение всех вышеперечисленных нешерстяных вещей улучшенного качества, исключая меховые изделия. Шея подвязывается шелковыми чулками. Параграф третий. Солдаты и ефрейторы носят все хлопчатобумажные вещи, от конских попон до женских нижних рубашек и юбок".
      - Юбки исключить, - сказал генерал. - Солдат в юбке - это омерзительно. Это не солдат, а баба.
      - Против такой оценки не смею возразить, господин генерал. Но так или иначе, а солдаты юбки носят. Вам же, господин генерал, лишь остается упорядочить их ношение. С этой целью я и сочинил к этому параграфу примечание.
      - Читайте! - приказал генерал.
      - "Примечание, - читал Гуляйбабка. - Все юбки, как-то: расклешон, поневы, юбки-гофре, а также балетные пачки, носятся солдатами рейха только под верхней одеждой. На случай тревоги или быстрого бега юбки задираются под ремни или же вовсе снимаются".
      - С такой мотивировкой сойдет, - сказал генерал. - Прошу вас далее.
      - Далее, господин генерал, идет примечание о применении рейтуз офицерским и рядовым составом. Затем излагаются рекомендации об использовании местных обогревающих средств. В стог прелого сена, соломы рекомендуется укладывать взвод. В копну - отделение. Особое внимание обращено, господин генерал, на одно, очень теплое место.
      - Какое же?
      - Место не особо приятное, господин генерал, но весьма эффектное. Я имею в виду навозную кучу, где в процессе гниения развиваются очень высокие плюсовые температуры. Особенно высок коэффициент тепла с навоза от крупного рогатого скота. Одна куча такого навоза может обогревать в течение суток до пяти-шести стрелков, а коровник из двух-трех коров - целую пехотную роту.
      - Использовать это тепло позорно, - сказал генерал, - весьма позорно. Но что поделать? Иного выхода нет.
      - Разрешите продолжать, господин генерал?
      - Да, да. Читайте. Я вас слушаю.
      - Читаю, господин генерал. Много тепла содержат домашние животные, как-то: кони, коровы, овцы, козы, кошки, собаки и особенно свиньи. Каждая свинья может обогреть в сутки: в стоячем положении - пять солдат или унтер-офицеров, в лежачем - восемь - десять. Соответственно конь, корова - десять - пятнадцать, овца, коза - два - четыре, кошка, собака - одного стрелка".
      - Как пришла вам в голову эта идея? - спросил генерал.
      - Увы! - развел руками Гуляйбабка. - Идея тепла животных, к сожалению, не моя, господин генерал, а солдат семьдесят восьмой пехотной дивизии. В пятой роте третьего полка коченеющие солдаты затащили в блиндаж супоросную свинью и трое суток грелись возле нее. Так что я только обобщил факты из донесения и превратил их в пункт инструкции.
      - Пункт бесподобен. Моим тыловикам это бы и во сне не приснилось. Ах, что я вас перебиваю! Читайте же дальше. У вас идеи так и брызжут, наш друг.
      - Пункт последний, господин генерал. Как говорят в России, закругляющий. Тут я снова обратился к фюреру. В инструкции это звучит так: "Оставшийся без теплых вещей и тепла животных! Не считай себя обреченным. У тебя еще есть шанс выжить и доблестно победить ужасный русский огонь и проклятые морозы. Для этого тебе надо только одно: думать о фюрере. Дума о фюрере - это высшее тепло. Она тебя отлично согреет".
      Генерал встал и решительно шагнул к стоявшему в углу сейфу.
      - Мой друг, подойди сюда.
      Гуляйбабка, желая еще больше шокировать Шпица, лихо отмолотил три шага. Шпиц достал из сейфа коробку.
      - От имени Германии, - высокопарно произнес он. - Впрочем, что Германия. Германия ни черта не знает, что тут происходит. Я награждаю вас, господин Гуляйбабка, медалью "За зимовку в России". Носите ее. Вы ее заслужили. Хайль Гитлер!
      "На кой черт он мне сует эту железяку, - подумал Гуляйбабка. - Дал бы лучше кусок колбасы или бутылку рома. У Прохора завтра ведь день рождения. Э-э, да с дурной собаки хоть клок шерсти долой. Авось пригодится побрякушка. Не так будут принюхиваться псы из гестапо".
      18. НЕСЛЫХАННЫЙ ЗАВОЗ НА ПОДМОСКОВНЫХ МЕЛЬНИЦАХ. НА АРЕНУ ОПЯТЬ ВЫХОДИТ ЕГЕРСКАЯ ДИВИЗИЯ
      Россия - древняя страна мельниц и сукновален. Россия умеет молоть и толочь. Воды хватает на все толкачи и жернова, только успевай подвози. Вертятся огромные деревянные колеса, грохочут в бешеном вращении жернова, гулко стучат дубовые толкачи, и далеко, намного верст окрест разносится на осенних зорях этот мельничный стук и гул.
      Осенью сорок первого года земля Подмосковья вновь, как и в завозный, урожайный год, огласилась неистовым грохотом и стуком. Казалось, жарко заработали на полный напор все мельницы и сукновальни. Но то был иной помол, иная работа. Главный помольщик, бесноватый мужичишка с коротко стриженным пучком под носом и челкой волос, брошенных на левый глаз, загружал подмосковные жернова и ступы не зерном, не сукном или пенькою, а людьми молодыми парнями, которым было в пору делать вкусные колбасы, варить доброе пиво и обнимать милых белокурых бестий. "Чувал" за "чувалом", "мешок" за "мешком" сыпал он на гигантские жернова и в ступы, словно боясь, что не хватит воды и колеса остановятся. Но воды хватало. Русские мельницы и сукновальни с первым завозом бесноватого справились блестяще. Все, что было привезено, превратилось в муку и в паклю. И тогда германский помольщик двинул новые, и вовсе не слыханные обозы...
      По шоссе на Москву двигались нескончаемым потоком колонны машин и повозок. В машинах и на повозках сидела укутанная в шали, дерюги, платки, конские попоны доблестная фюрерская пехота. Шнапс и горячая похлебка бодрили ее, и она горланила песню:
      Мы Москву расшибем
      Собственными лбами.
      Мы ее перевернем
      Сразу вверх ногами.
      А Москва, не дожидаясь, когда ее перевернут вверх ногами, сама уже перевернула многих арийцев вверх ногами. Их везли теперь куда-то в тыл на больших повозках, сложив, как поленья дров, друг на друга. Везли большими партиями - трупов по двадцать - тридцать. Сытые бельгийские ломовики едва тянули огромные, на резиновых колесах, телеги.
      - Господа! Уважаемые члены "Благотворительного единения"! Германское оружие одержало под Москвой новую блистательную победу, - сказал Гуляйбабка, проводив глазами очередную телегу с трупами. - Этих побед будет гораздо больше, если все мы подумаем о своем личном вкладе. У кого есть какие предложения по оказанию помощи фюреру?
      - У меня е! - выкрикнул Чистоквасенко. - Я предлагаю по всему шляху, где движется германское войско, повесить намыленные петли. Хай воны идут на Москву и думают, шо их жде.
      - Добре, Чистоквасенко! Дельное предложение, - похвалил Гуляйбабка. Записываю. Пригодится, но не теперь. Решившего удавиться петлей не испугаешь. Новые предложения давайте. Более эффективные. Фюрер, обливаясь потом, все время оглядывается назад и ждет, когда появится хотя бы Жучка из сказки, а Жучка где-то обнюхивает лопухи, а кошка где-то мурлычет с котом... Словом, фюрер надрывается. Фюреру надо помочь, а чем и как, я вам сейчас расскажу.
      Гуляйбабка подошел к широкому дубовому столу, на котором лежала груда стреловидных дощечек с надписью "Нах Москау!", взял одну из них и продолжал:
      - Войска фюрера очень торопятся в Москву, причем все они ищут самые короткие дороги. Наша задача облегчить им этот выбор кратчайших дорог, вывесить на всех перекрестках эти указатели. Так их вывесить, чтоб наступление велось назад пятками. Вы поняли меня?
      - Поняли. Только дощечек мало.
      - Да, указателей маловато, - согласился Гуляйбабка, - но не забывайте, что фюрер еще до похода в Россию заготовил указатели вплоть до Урала. Так что воспользуйтесь ими. Операции проводить только ночью.
      - Понятно!
      - Итак, операция "Назад пятками" или лучше "Поворачивай оглобли". А теперь доложите, какие новые мешки с зерном повезены на подмосковные "мельницы"? На Клинскую?
      - На Клинскую шел все тот же обоз, - доложил Волович.
      - На Малоярославскую?
      - Обоз двигался всю ночь в сопровождении танков, - сообщил Цаплин, - их насчитано триста семьдесят пять.
      - На Михайловскую?
      - Стары обозники на Михайлов млын поехали що вчора, - встал Чистоквасенко, - но сию ничь появились новы. По моим наблюдениям, фюрер надумал пустить на жернова порцию зерна, молотого под Смоленском, но недомолотого.
      - Номер обоза с этим зерном?
      - Сто восемь в составе трех колонн. Номер первой колонны - сто пять. Номер второй - сто тридцать пять. Номер третьей - сто пятьдесят пять!
      - Знакомые номера. Знакомая история с "сапожной каруселью". Опять пошла в бой дивизия "национальных героев". Чистоквасенко!
      - Я!
      - Вам боевая задача. Все эти сведения срочно - "хромому человеку с палочкой". Пароль прежний: "Смерть сукиным сынам!"
      19. ПИСЬМО ФРИЦА КАРКЕ ФЕЛЬДМАРШАЛУ ФОН БОКУ. НОВАЯ ДУРНАЯ ПРИМЕТА
      Командующий группой армий "Центр" фельдмаршал фон Бок сидел за столом и просматривал утреннюю почту. О, эта почта на Восточном фронте! Каких только неприятностей она не приносит!
      Из третьей танковой группы, наступающей на левом фланге, доносили: "Все попытки переправиться через канал Москва - Волга и обойти столицу большевиков с северо-востока безуспешны. Противник упорно сопротивляется, а на ряде участков и сам перешел в наступление. Особое беспокойство доставляет кавалерийский корпус Доватора. Он кочует с фланга на фланг, и подавить этих скачущих красных дьяволов может только авиация".
      "Четвертая танковая группа лишь на одном участке достигла цели - заняла скотный двор и высотку. Противник беспрерывно подбрасывает "коммунистические" и "рабочие" батальоны, которые поджигают застревающие в снегах танки "водочными" бутылками".
      "Вторая танковая армия под сильным давлением пятидесятой и десятой армий русских отходит от Тулы на Плавск, Дубну. Противник пытается разлагать моральный дух солдат рейха песенкой через усилители "Самовары-самопалы прожигают до костей".
      "На Старом Смоленском шоссе разорвало миной связного из ставки Гитлера, приехавшего по поручению фюрера посмотреть, видна ли в самом деле невооруженным глазом Москва и хороша ли дорога для проезда гостей рейха на парад в Москву".
      Донесение начальника тылового района жирными, броскими буквами кричало о налете конницы Белова и смоленских партизан на тыловые склады в Холм-Жирковском. "Из девяти складов остался только один с галетами. Помещения, где хранились оружие и танковые моторы, сгорели".
      Шеф военной прокуратуры оберштурмфюрер Клац доносил, что в войсках участились случаи симуляции и уклонения от боя под видом контузии и обморожения конечностей.
      - Когда же это кончится! Когда будет конец подобным донесениям? - бормотал фон Бок, бегло прочитывая и откладывая помечаемые черным карандашом бумаги. Стоп! Вот, кажется, что-то и приятное.
      Он взял из пачки скрепленные шпилькой листки из блокнота, откинулся на спинку мягкого кресла, побежал глазами по коряво написанным строчкам:
      "Господин фельдмаршал! К вам обращается рядовой пятой пехотной роты сто пятого пехотного полка сто восьмой егерской дивизии Фриц Карке, тот самый солдат, которого вы, господин фельдмаршал, имели честь поздравить возле русской границы с женитьбой на баварской девушке Эльзе Брут и с которой, как я вам в тот раз доложил, у меня не было первой ночи. Если вы забыли меня, господин фельдмаршал, то я, с вашего разрешения, напомню еще одну деталь. Помимо всего прочего, я тогда пожаловался вам, господин фельдмаршал, на квартиранта штурмовика Отто, который имел нахальную привычку посматривать через штору на мою невесту.
      Надеюсь, господин фельдмаршал, что вы теперь вспомнили меня и я могу спокойно изложить вам все по порядку. Так вот... В тот день, господин фельдмаршал, когда вы так любезно беседовали со мной близ русской границы, мне выдали наряду с автоматом, патронами, котелком и ордер на сорок семь десятин русской земли. Получать эту землю, господин фельдмаршал, признаться, я не торопился. Зачем брать какую-то белорусскую глину, если можно получить кубанский чернозем. Я видел себя уже на этом черноземе и радовался подобно теленку, которому подсунули ведро с пойлом. Но увы! Мой телячий восторг горько омрачили. Под Смоленском на высоте "102", которую мы победоносно атаковали и где мы славно полегли почти всей ротой, с меня, контуженного и раненного осколком в зад, похоронная команда сняла брюки, и я стал несчастным.
      Вы спросите: почему? Как могли какие-то паршивые брюки сделать меня несчастным? В том-то и дело, господин фельдмаршал, что в этих моих паршивых брюках было сорок семь десятин пожалованной мне фюрером земли. Мало того, грабители из нашей похоронной команды ударили меня по голове чем-то тяжелым, по причине чего я оказался в полковом лазарете, откуда обратился с рапортом к командиру полка господину Нагелю. Я так надеялся на него! Так надеялся, что он разыщет грабителей и мне вернут похищенные сорок семь десятин, но мне не повезло. Майора Нагеля убило во время бомбежки, и от него, бедного, не нашли не то что моего рапорта, а даже подметки от сапог.
      В тот же день я хотел обратиться с рапортом к командиру дивизии, но его тоже убило снарядом тяжелой артиллерии. Теперь у меня осталась надежда только на вас, господин фельдмаршал. Я сижу в окопе и молю бога, чтоб вас не убило каким-либо поганым снарядом или омерзительной бомбой, потому что без вас мне не видать мои сорок семь десятин, как своих ушей без помощи зеркала, а если же, помилуй бог, стукнет и вас..."
      - Кусок идиота! Что он хочет? - выругался фельдмаршал, готовый швырнуть письмо под стол в корзину.
      "Бог с ней, с землею, господин фельдмаршал. Если не найдутся грабители, я готов прожить и без земли, - говорилось далее в письме. - Меня, господин фельдмаршал, беспокоит теперь другое. На днях мною получено письмо из дому. Соседка по квартире тетушка Клара по секрету известила, что тот квартирант, штурмовик Отто, о котором я вам докладывал, не стесняясь, водит мою супругу под ручку и что однажды тетушка Клара застала этого штурмовика Отто в постели Эльзы. Хотя он и лежал там один, но это, господин фельдмаршал, меня сильно встревожило. Я не могу воевать спокойно. Мне крайне необходим отпуск, чтоб убедиться, так ли все в самом деле, и, если что, лично оградить любящую супругу от наглых притязаний штурмовика".
      Фельдмаршал нажал кнопку, вмонтированную в крышку стола. Вошел совсем облысевший от забот адъютант полковник Краммер.
      - Слушаю вас, мой фельдмаршал! - поклонился Краммер.
      Фон Бок протянул письмо:
      - Отпустите этого егеря домой. На шесть суток.
      - Слушаюсь!
      - И чтобы впредь... Я же вас предупреждал, Краммер, ни одного солдатского письма. Ни одного! У меня и без них трещит затылок.
      - Слушаюсь! Я точно исполняю ваш приказ, мой фельдмаршал. Но он, этот Карке, сослался на личное знакомство с вами.
      - У меня есть лишь одно знакомство - с субординацией. Что у вас еще? Я вижу, вы хотите что-то сказать?
      - Да, мой фельдмаршал.
      - Докладывайте.
      - К вам на прием начальник штаба. Фельдмаршал побагровел:
      - Я же приказал ему входить без доклада. В чем дело?
      - Он в страшной растерянности, мой фельдмаршал. Руки трясутся. Бледный...
      - Пусть войдет. Пригласите!
      Начальник штаба вошел тут же. Фон Бок удивился и не на шутку встревожился, увидев его таким, каким обрисовал Краммер. Рука начальника штаба, вскинутая в приветствии, тряслась. На мертвецки бледном лице выступил мелкой росою пот. В глазах застыли испуг и растерянность.
      - Мой фельдмаршал! - заговорил начальник штаба. - Произошло невероятное. Сто восьмая егерская дивизия...
      Фельдмаршал налил из графина стакан воды, протянул его начальнику штаба:
      - Выпейте. Успокойтесь, генерал. Генерал подчинился, выпил воду, смахнул снежно-белым носовым платочком пот со лба, щек, шеи.
      - Я до сих пор не приду в себя. Меня потрясло, мой фельдмаршал, заговорил все с той же тревогой в голосе начальник штаба.
      - Да говорите же, что случилось?
      - На окраинах Вязьмы появилась сто восьмая егерская дивизия.
      Фельдмаршал вздрогнул:
      - Что за вздор! Как она здесь оказалась? Она же отправлена форсированным маршем под Москву и... и в семь утра должна вступить в бой.
      - Все это так, мой фельдмаршал, но скрыть истину я не имею права. Дивизия вернулась в Вязьму.
      - Что?! Прорыв? Отступление?! - вскрикнул фон Бок.
      - Не могу понять, мой фельдмаршал. Армии сокращают фронт весьма эластично, а туда и обратно двести километров!
      - Тогда саботаж! Уклонение от боя!
      - Это исключается. Командир дивизии предан фюреру. У него крест с дубовыми листьями. Фельдмаршал уперся кулаками в стол:
      - Тогда что же это? Что?!
      - Я запрашивал командира дивизии. Он утверждает, что дивизия шла к Москве точно по дорожным указателям, а как очутилась там, откуда вышла, он в полном неведении.
      - Безобразие! У вас нет в тылах порядка. Разберитесь. Виновных под суд трибунала! Под суд! Всех до единого... Всех!
      Фельдмаршал, задыхаясь от гнева, шагнул к графину с водой и остолбенел. Из-под стола на него смотрела кошка. Жгуче-черная, совсем похожая на ту, которую солдаты пятой пехотной роты перед походом в Россию повесили на осинке.
      20. СОЛДАТ КАРКЕ ЕДЕТ В ОТПУСК К ЛЮБЯЩЕЙ СУПРУГЕ
      - Господин комендант! Один билет. Лишь один билет до Берлина.
      - Билетов нет и не будет.
      Комендант с пшеничными усами сердито захлопнул оконце. Фриц Карке обождал немного и постучал опять. Оконце распахнулось. Комендант, увидев все то же рыжее лицо, закричал еще злее:
      - Что стучите, болван! Я же сказал вам: билетов нет и не будет. Все поезда увозят раненых. Все! Фриц Карке ухватился за дверцу:
      - Господин комендант. Я вас очень прошу. Я национальный герой Германии. У меня отпуск с личного разрешения фельдмаршала. Вот документ. И затем...
      - Что затем?
      - И затем я еду... на первую ночь, господин комендант. Вы понимаете меня?
      Пшеничноусый комендант заулыбался, вознес над головой указательный палец:
      - О-о! Как не понять! Это понимает каждый мужчина! И как она? Прекрасна собой?
      Фриц Карке зажмурился, потряс головой:
      - Ой, не спрашивайте, господин комендант. Необыкновенна! Я каждую ночь вижу ее во сне. И она от меня без ума. По числу писем моя Эльза заняла в нашей роте первое место, господин комендант.
      - И давно вы женаты?
      - Девятнадцатого июня, господин комендант.
      - Выходит, женились еще до начала войны с Россией.
      - Так точно, господин комендант!
      - И почему ж вы остались без первой ночи?
      - Торопился, как бы не опоздать на войну с Россией, господин комендант.
      - Вы поступили сверхпатриотично, - сказал комендант. - И потому я достану вам билет. Стойте у окошка и не уходите.
      Комендант вышел в другую комнату и вскоре возвратился, держа в руках отпускное удостоверение Карке и проездной билет.
      - Можете ехать, егерь. Желаю вам приятной ночи! Фриц Карке садился в вагон с калеками из-под Москвы в беспамятстве. Перед его глазами была в эти минуты Эльза, милая пампушечка Эльза. Через два дня он обнимет ее, как только могут обнять руки истосковавшегося в окопах солдата. И она обнимет его своими нежными, еще никого не ласкавшими руками. О, это будет чудесная, полная неизведанной радости ночь! Уснет ли он? Нисколько. Он будет смотреть на милое, божественное создание, не смыкая глаз, целуя ее черные покорные глаза, ее загорелую, как у южанки, шею, ее словно точеные плечи, станет гладить, расчесывать пальцами ее длинные, русалочьи волосы, наговорит ей миллион горячих слов, расскажет, как тосковал по ней в окопах, как беспричинно ревновал ее к Отто, как ждал эту обжигающую сердце первую и неповторимую ночь. А она? Она припадет своей милой головкой к груди и тоже станет рассказывать, как страдала одна без него, с каким трепетом ждала писем, как молила бога, чтоб остался жив и невредим, с каким презрением отвергала домогания квартиранта Отто...
      - Да когда ж ты, наконец, уснешь? - заворчал сосед по верхней полке. - И вертишься, и вертишься, будто у тебя в седалище кусок шрапнели.
      - Ах, приятель! - вздохнул Карке. - Если б ты знал, куда я еду и что меня ждет...
      - Господин доктор. Скажите, что с моей женой? Я только что с Восточного фронта. Я так к ней спешил! Я национальный герой Германии.
      Бледный, измученный заботами доктор кивнул на стул:
      - Сядьте. С какого вы направления? С Северного, Южного, Центрального?
      - С Центрального, господин доктор. Из войск фельдмаршала фон Бока!
      Доктор закрыл глаза:
      - Ах, фон Бок, фон Бок! Друг моей юности Бок. Разошлись наши житейские направления. Я - простой доктор. Он - прославленный полководец, гроза Европы! На меня сыпятся неприятности, на него - Железные кресты. Да что говорить? Он еще в ту пору мечтал о крестах и славе. Помню, сидели мы в гамбургском пивном подвальчике...
      - Господин доктор, что с моей женой? - не вытерпел Карке.
      Доктор не открыл глаз. Редкие седые ресницы его не шевелились.
      - После пятой или шестой кружки мы, помню, заспорили. Я стал доказывать: маленькой стране не нужны полководцы, ни к чему большая армия, ей некуда ходить походами да и ни к чему. Все равно ее разобьют, благополучие надо строить не за счет соседа, а своим собственным горбом... Он страшно вскипятился, обозвал меня барсуком, которому дальше своей норы ничего не видно. Я возразил. Он...
      - Господин доктор. Умоляю. Скажите, что с моей женой? - протянул руки Карке.
      - Ах, жены, жены! - вздохнул, пребывая все в том же устало-дремном состоянии доктор. - В тот раз мы спорили и о них. Фон Бок, помнится, говорил, что высшая миссия жен снаряжать в поход мужей и терпеливо ждать их. Я утверждал, что главная миссия жен рожать детей и воспитывать. Он твердил: война рождает патриотизм у женщин. Я что-то нес насчет разврата и прочего...
      - Доктор, не терзайте меня. Скажите, чем больна Эльза Карке? Что с ней? Я так к ней торопился! Так торопился! После обручения я видел ее не больше часа. Не было даже первой ночи!
      Доктор забарабанил пальцами по кожаному подлокотнику кресла:
      - Странно, странно, молодой человек. Извините, вы кто ей будете? - доктор в первый раз посмотрел на сидящего перед ним посетителя.
      - Как кто? Я ее муж. Фриц Карке. Прибыл в отпуск.
      - А тот?.. Толстый, с этакой бычьей шеей? Разве не муж? Он навещал ее. Мы хотели и его в наш диспансер, но он, кажется, уехал в другой город.
      - Нет, нет. Что вы, доктор! Какой муж? Это совсем посторонний человек. Штурмовик Отто. Он просто стоял у жены на квартире.
      - Да, да. Я понимаю. Муж на фронте. В доме квартирант...
      Карке встал. Слезы душили его.
      - Доктор, пощадите. Одно лишь слово: чем она?.. Мы так любим друг друга! Доктор тоже встал.
      - Каждый перед тем, как войти в ту или иную клинику, в то или иное учреждение, читает вывеску. На нашем диспансере она, правда, не такая большая, броская, но, прочитав и эту малую, вы, национальный герой Германии, надеюсь, и без моей консультации поймете, какие болезни мы здесь лечим. Если не поймете зайдите.
      Фриц Карке на консультацию не зашел. Эшелон с новым пополнением, с солдатами, не видавшими первой ночи, увозил его снова на Восточный фронт. И за трое суток, пока эшелон шел до последней прифронтовой станции, Фриц Карке не обронил ни слова. Только, когда выгрузились, он разыскал батальонного фельдшера и, назвав ему диспансер, где лечили Эльзу, спросил:
      - Скажите, фельдшер: а через штору этой болезнью заразиться можно?
      Фельдшер посмотрел долгим, изучающим взглядом на странного солдата и, так и не придя ни к какому выводу, сказал:
      - Можно... Если муж долго на фронте.
      21. ЗАСЕДАНИЕ РУКОВОДЯЩЕГО СОСТАВА БЕИПСА В ВЯЗЬМЕ
      - Очередное заседание "Благотворительного единения искренней помощи сражающемуся Адольфу" объявляю открытым, - сказал Гуляйбабка, сидя за столом городского особняка, пропахшего немецкой сбруей и эрзац-едою. - На заседании присутствуют: советник президента по ловле партизан Трущобин, начальник личной охраны Волович, помощник президента по свадебным и гробовым вопросам Цаплин, заведующий протокольным отделом Чистоквасенко, его преосвященство отец Ахтыро-Волынский. Все названные лица здесь. Имею честь приступить к делу. В последнее время фюрером и командованием германской армии издан ряд приказов и директив. Я позволю себе ознакомить вас с ними. Итак, документ первый. Приказ фюрера "Мрак и туман". Он гласит:
      "После начала русской кампании коммунистические элементы и другие враждебные Германии круги на оккупированных территориях усилили свои выступления против империи и оккупационных властей. Масштаб и опасность этих подрывных действий вынуждают принимать против виновных лиц в качестве устрашения строжайшие меры. А именно.
      Первое. На оккупированных территориях за совершенные гражданскими лицами не немецкой национальности преступления, направленные против империи и оккупационных властей и подрывающие их безопасность или боеспособность, смертная казнь...
      Второе. За преступления, предусмотренные в разделе первом, следует, как правило, судить на оккупированных территориях только в том случае, если есть уверенность, что преступникам, по крайней мере главным, будут вынесены смертные приговоры и если судебный процесс и исполнение смертных приговоров могут быть осуществлены в кратчайший срок. В противном случае преступников, по крайней мере главных, следует отправлять в Германию.
      Третье. Преступники, доставленные в Германию, предаются там военному суду только в том случае, если этого требуют особые военные интересы. Немецким и иностранным официальным органам следует отвечать, что они арестованы и состояние расследования не позволяет сообщить какие-либо дополнительные сведения".
      - Блестящее правосудие, - проговорил Трущобин. - Цап-царап - и концы в воду.
      - Прошу без комментариев, - строго сказал Гуляйбабка, отложив один документ и взяв другой. - Читаю извлечения из второго приказа главнокомандующего германскими войсками.
      "Первое. Всем гражданам (без различия пола и возраста) настоящим запрещается хождение на лыжах. Нарушение карается арестом... Лица, обнаруженные постами на лыжах, будут, как правило, последними пристрелены.
      Второе. Все имеющиеся у граждан (без различия пола и возраста) лыжные принадлежности, как-то: лыжи, лыжные палки, ремни и пр., должны быть немедленно сданы в ближайшую местную комендатуру или ближайшую воинскую часть..."
      - Это что? И детские лыжи приказано сдать? - спросил Волович.
      - Да, детские лыжи также представляют угрозу германским войскам, - ответил Гуляйбабка и взял новый документ. - "Приказ о саботажничестве при сдаче теплых вещей германской армии. При сдаче шуб и полушубков, а также и валенок было установлено, что часть этих вещей находится в несоответствующем виде к использованию. Это касается в особенности валенок, которые нередко сдаются в порванном виде. Поэтому строго приказываю всем бургомистрам районов, волостей и деревенским старостам, чтобы при сборе вышеназванных вещей в первую очередь были сданы самые лучшие и действительно годные для пользования. Оставлять таковые для пользования ими населению не разрешается. Населению для носки допускаются менее хорошие одежды. ...Бургомистры и деревенские старосты, которые не исполняют вышеупомянутого приказа, будут привлечены к ответственности и строго наказаны. За гарнизонного коменданта начальник команды штаба подполковник фон Ягвиц". Гуляйбабка взял из стопы еще лист.
      - "Приказ о сборе с населения потрубного налога. На основании распоряжения германского командования вводится налог на печные трубы, по 5 рублей с каждой печной трубы, независимо от размера строения, которое она отапливает". Читаю далее: "Распоряжение германской сельхозкомендатуры о поставке населением рыбы и раков для германской армии. По приказанию сельхозкоменданта надлежит помимо мяса, сала, яиц, зерна сдавать для нужд германской армии и рыбу в свежем виде. Раки приравниваются к рыбе. Шеф-агроном сельхозкомендатуры фон Ротт".
      Гуляйбабка сложил все документы в папку.
      - Остальные читать не буду. В них речь идет о поставках германской армии сушеных грибов, рябины, калины, малины и прочего и прочего.
      - А крушину они не собирают? - спросил Цаплин.
      - Нет, приказа о сборе крушины пока нет.
      - Жаль, - вздохнул Цаплин.
      - Чего жаль? О чем вы?
      - Да не мешало бы, говорю, угостить господ русской крушиной. Прекрасное средство, я вам скажу. Действует сильнее жирной свинины.
      Гуляйбабка погрозил Цаплину кулаком и, отпив из бокала глоток эрзац-минеральной воды, продолжил совещание.
      - На повестку дня выносится второй вопрос: об итогах конкурса на лучшее оформление возка-кареты личного представителя президента. Слово предоставляется Воловичу.
      - В жюри нашего внутреннего конкурса, - начал Волович, - поступило более ста предложений. Все их нет необходимости перечислять. Я позволю себе назвать лишь те, которые, на наш взгляд, отражают особенность времени и специфику нашей работы. Итак, оформление правой стенки зимней кареты предлагается посвятить оказанию помощи замерзающим солдатам рейха, сражающимся под Москвой.
      - Какие призывы и аншлаги вы предлагаете здесь поместить? - спросил Гуляйбабка.
      - Нами отобрано таких призывов и аншлагов семь, а именно: "Поможем, чем можем, замерзающим, коченеющим и дубеющим!", "Спасем доблестную армию фюрера от вшей, блох, тифоза и русского мороза!", "Согреем всех желающих цитатами теплых речей фюрера, Геббельса и других вождей рейха", "Напишем домой утешительные письма потерявшим конечности и отдавшим богу души в снегах под Москвою", "Покажем дорогу вперед и назад!", "Смажем уши, носы, пальцы и пятки жиром, скипидаром и все это задаром", "Поможем одержать победу над нательными и другими паразитами германского народа!"

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11