Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хромой из Варшавы (№6) - Жемчужина императора

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Бенцони Жюльетта / Жемчужина императора - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Бенцони Жюльетта
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Хромой из Варшавы

 

 


Жюльетта Бенцони

Жемчужина императора

Венсану Мейлану, благодаря которому я познакомилась с «Регентшей».

С огромной благодарностью и величайшей нежностью.

Часть I

«РЕГЕНТША»

Глава I

ЦЫГАНКА

Убранство «Шехерезады», идею которого оформителю явно подсказали сказки «Тысячи и одной ночи», было великолепным и создавало соответствующее настроение. Икру здесь подавали только высшего сорта; изящные и стремительные, словно танцовщики, официанты легко несли на вытянутых руках блюда с сочными шашлыками; а цыганская музыка пьянила не хуже водки и шампанского. И все же Альдо Морозини скучал...

Такое крайне редко случалось со знатным венецианцем, ставшим антикваром, более того. – выдающимся антикваром, одним из нескольких европейских экспертов по историческим драгоценностям. Но ведь в жизни каждого выпадают дни, когда все идет не так, как хотелось бы, когда люди и вещи, словно сговорившись, превращают приятную жизнь в унылую равнину, на которой не растет ни единого дерева, и потому не за что зацепиться глазу.

Такое с Альдо Морозини случалось крайне редко, однако именно это произошло с ним в дождливый и скучный мартовский день. Князь-антиквар приехал в Париж ради покупки гарнитура из сапфиров и бриллиантов, принадлежавшего одному американцу: тот уверял, будто получил его от некоей особы – само собой, вконец разорившейся! – числящей среди своих предков Людовика XV и небезызвестную девицу из Оленьего Парка. И почти сразу же один за другим посыпались неприятные сюрпризы. Во-первых, чертов янки собрал всех ювелиров, каких только мог найти в Париже, и в номере Морозини в «Ритце» было не протолкнуться. Во-вторых, весь «гарнитур» свелся к одному-единственному колье. В-третьих, два камня оказались с дефектами, так что вряд ли колье действительно имело хоть какое-то отношение к щедротам короля: Людовик Возлюбленный прославился как человек со вкусом и не мог подарить любовнице сомнительную драгоценность. Едва с экспертизой было покончено, Морозини выбежал из отеля, донельзя взбешенный тем, что приехал в столицу Франции из-за предмета, который того не стоил, вместо того чтобы отправиться во Флоренцию на весьма интересные торги у Строцци. Конечно, там его заменит друг и компаньон Ги Бюто, но мысль об этом служила довольно слабым утешением.

В довершение всего, те места, где Альдо обычно бросал якорь в Париже, на этот раз оказались для него недоступными. Его лучший друг Адальбер Видаль-Пеликорн, археолог и ученый, чьи ловкие пальцы оказали такую бесценную помощь во время охоты за камнями, пропавшими с пекторали Великого Первосвященника, а потом – за священными изумрудами пророка Илии, только что отбыл в Египет.

– Уехал в Асуан, чтобы встретиться с коллегой, который пригласил его по поводу... по поводу одной недавней находки, – объяснил Теобальд, верный слуга и повар Адальбера, в отсутствие последнего исполнявший обязанности сторожевого пса.

– Коллега? – недоверчиво переспросил Морозини. – Странно... это что-то новенькое. В его профессии коллега коллегу скорее прирежет, чем поделится стоящей находкой!

– Князь, я могу вам сказать только то, что знаю сам! – ответил задетый за живое Теобальд. – Хотя полностью разделяю ваше мнение! – подумав, добавил он.

Поняв, что больше здесь ничего не выведать, Морозини обошел кругом парк Монсо и направился на улицу Альфреда де Виньи, к маркизе де Соммьер – любимой «тетушке Амелии» – в надежде остановиться там, как делал почти всегда, но и тут оказалось, что птичка упорхнула из клетки. Более того, даже Сиприен, обветшалый дворецкий, и тот куда-то исчез на весь день. Что же касается самой госпожи маркизы и мадемуазель Мари-Анжелины, то, как выразился Люсьен, привратник, «им пришлось продлить свое пребывание в Ницце. И все из-за того, что в последние дни у нас стоит очень плохая погода...»

Погода и в самом деле ничем не радовала. Дождь как зарядил, так и лил непрерывно. Ничего общего с привычными для этого времени года короткими мартовскими ливнями. В Венеции, правда, происходило то же самое, Карнавал шлепал по лужам. А поскольку наводнение было единственной из венецианских достопримечательностей, которую Лиза терпеть не могла (она всегда старалась сбежать от нее в Швейцарию или Австрию), – то и сейчас жена Альдо вместе с близнецами уехала в Вену, как только в городе начали сооружать традиционные перекидные мостки.

Вот почему Морозини был в таком отвратительном настроении. При других обстоятельствах он, выйдя из «Ритца», сел бы в первый поезд, идущий в Венецию, чтобы как можно скорее вновь окунуться в теплый свет, которым Лиза озаряла старое семейное палаццо, но этот свет сиял сейчас совсем в другом дворце – фамильном австрийском; и, хотя Альдо очень любил его хозяйку – старую графиню фон Адлерштейн, Лизину бабушку, ему не слишком-то нравилось жить в роскошном жилище, выходившем на узкую улицу, которая напоминала ему Хофбург и несколько мрачное великолепие двора Франца-Иосифа. Он чувствовал себя там не вполне на своем месте, ему даже казалось порой, будто его присутствие нежелательно. Может быть, из-за того, что старый дворецкий графини Иоахим, похоже, затаил на князя обиду с тех самых пор, когда тот, разыскивая Лизу, чуть не ворвался силой в резиденцию на Гиммельпфортгассе.

Морозини, окончательно павшему духом, ничего другого не оставалось, как вернуться в «Ритц», где он когда-то был завсегдатаем, и отправиться в бар в надежде взбодриться при помощи коньяка. Хоть здесь повезло: в баре сидел его друг и коллега Жиль Вобрен, который при помощи того же напитка пытался смыть огорчение из-за того, что наглый клиент оставил ему чек без покрытия.

Крепкая дружба, связывавшая этих двоих, зародилась в те времена, когда Вобрен помогал молодому Морозини делать первые неуверенные тогда еще шаги на пути антикварной коммерции. Вобрен, который был чуть постарше Морозини, своими тяжелыми веками и гордым профилем походил, в зависимости от освещения, то ли на Юлия Цезаря, то ли на Людовика XI, если, конечно, допустить, что эти исторические лица согласились бы одеваться на Бонд-стрит.

– Мало нам было собственных жуликов, – поделился он огорчением с Альдо, – так теперь еще и эти чертовы янки своих присылают!

– Полностью разделяю твой чувства, – поддержал его тот. – С той разницей, что мой янки оказался скорее дураком, чем вором.

– Еще того хуже! С дураками прямо беда! Если только они решат, будто обладают редчайшими сокровищами, позволив какому-нибудь проходимцу себя в этом убедить, то потом, в свою очередь, всенепременно пытаются заставить поверить в эту чушь и профессионалов. А самое удивительное – что иногда этот номер им удается.

– Только не со мной, – отозвался Морозини. – Я пока еще способен отличить рейнскую гальку от бриллианта!

– Даже если имеешь дело с красивой женщиной?

– Для меня больше не существует никаких красивых женщин! Прекрасна только моя жена! – добродетельно возмутился Альдо.

– О-о, я знаю, тебе досталась редкая жемчужина, знаю, что рядом с Лизой все прочие выглядят довольно бледно, но мне-то, скромному холостяку, разреши уж по-прежнему живо интересоваться дивными глазками, хорошенькими ножками и стройными фигурками. Кстати, раз уж речь зашла об этом, может быть... Или ты сегодня же вечером уезжаешь?

– Нет. В Венеции погода еще хуже здешней, и Лиза не вернется домой до конца месяца.

– Тогда, пожалуй, я поведу тебя ужинать к русским. В «Шехерезаде» выступают цыгане, и у них есть одна певица, до того красивая, что дух захватывает...

– Да уж, у тебя явно дух захватило... а может, и способность соображать отшибло? Разве ты не знаешь, что цыгане не «компрометируют себя» с клиентами заведений, где выступают? Они считают себя независимыми артистами. Но тем не менее не премину уточнить, что к деньгам они неравнодушны, а ты, к сожалению, богат!

– К сожалению? Ну, спасибо, утешил! Другими словами, я не могу рассчитывать на то, что меня полюбят ради меня самого?

– Я в жизни ничего подобного не говорил, и прекрасно знаю, что за тобой числится несколько очень лестных побед; но все-таки будь предельно осторожен. Мужчины этого племени то и дело хватаются за нож. И если твоя прелестница и впрямь так хороша...

– Сам увидишь!.. Хотя... Как-то не очень я уверен, что стоит брать тебя с собой. Уж очень ты привлекателен! – прибавил Вобрен, окинув нарочито недовольным взглядом своего друга: его тонкое, резко очерченное лицо, смуглая кожа которого так эффектно контрастировала с седыми висками, светлые глаза, по настроению менявшие цвет с голубого на зеленый и обратно, и высокую гибкую фигуру, всегда облаченную в великолепные, но неброские костюмы. Да еще этот княжеский титул, перед которым ни одна женщина не устоит! Нет, все-таки Природа чересчур щедра к одним людям и слишком скупа к другим! Впрочем, Жиль Вобрен отнюдь не причислял себя к последним и был вполне доволен своей внешностью.

Морозини в ответ рассмеялся. Да, он был не только женат, но счастливо женат на совершенно очаровательной женщине, год назад подарившей ему сразу двух детей, мальчика и девочку, от которых он был без ума. Его восторг слегка умерялся разве что в те моменты, когда уже явственно установившееся между малютками взаимопонимание заставляло обоих разом широко открывать хорошенькие ротики и дружно реветь: достаточно было одному или одной из близнецов заплакать, как второй или вторая тут же принимается вопить с еще большим усердием. Правда, заливистый смех у них был не менее заразительным и почти таким же громким, как и рев. Вот потому-то Альдо, который рос единственным ребенком в семье, иногда несколько терялся при взгляде на эту пару херувимчиков, в которых была самая малость от чертенят. Близнецы только что открыли для себя радость самостоятельного передвижения, и теперь так носились на четвереньках по всему отцовскому палаццо, что пришлось забаррикадировать выход на лестницу, чтобы они, по крайней мере, оставались на том этаже, где была устроена детская. Что же касается первого этажа – того, где помещались кабинет Морозини и выставочные залы, – доступ туда близнецам был строго воспрещен, если только их не держали на руках мать и Труди, могучая швейцарка, выкормившая княжеских отпрысков и умиравшая от страха при одной только мысли о том, что они могут скатиться по ступенькам подъезда и уйти под воду канала... Да и вообще не нашлось пока ни одного человека, как среди хозяев, так и среди слуг «дома Морозини», кто усомнился бы в том, что Антонио и Амелия – лучшие младенцы во всей Европе. Близнецами восхищались в Швейцарии, где жил их дед с материнской стороны, банкир Мориц Кледерман, и во Франции, где большую часть времени проводили крестный отец и крестная мать Антонио – Адальбер Видаль-Пеликорн и Мари-Анжелина дю План-Крепен, и в Англии, где жила крёстная мать Амелии, леди Уинфилд, и даже в Индии, где служил в Пешаваре крестный отец Амелии, лейтенант Макинтир...

Альдо с трудом вырвался из плена сладостных и всепоглощающих мыслей о своем семействе и, услышав, наконец, о чем толкует ему друг, позволил Вобрену в тот же вечер затащить себя на ужин в «Шехерезаду».

Но теперь, сидя в ресторане, он об этом жалел, поскольку не мог заставить себя восторгаться, подобно Жилю, и по-прежнему скучал. Однако следовало быть справедливым и признать, что место приятное, а околдовавшая Вобрена девушка действительно на редкость красива: медного оттенка кожа; жгучие глаза; черные тяжелые косы, перехваченные золотыми кольцами, падающие на ничем не стесненную под черно-красной атласной блузкой грудь; широкая юбка до пола; осиная талия, стянутая драгоценным поясом. На тонких запястьях звенят золотые и серебряные браслеты, с шеи спускаются длинные бусы, и от всего этого стройного, но вместе с тем цветущего тела исходит нескрываемая чувственность... Да, пассия Жиля оказалась самой привлекательной в труппе – она же семья – цыган, состоявшей из шести скрипачей, двух гитаристов и еще одной певицы. А вот ту красавицей не назовешь: намного старше, слишком толстая, с лоснящейся кожей, большим красным ртом и маленькими черными глазками, – и все же по всему видно, что главная здесь – она, потому что это ей принадлежит чарующий голос, богатый, теплый, чуть хрипловатый; и, хотя она поет на незнакомом языке, ей удается донести до слушателей колдовство бесконечных дорог, продуваемых ветрами бескрайних степей, и страсть народа, скрывающего многовековые страдания под гордыми восклицаниями и насмешками, понятными лишь посвященным. В своих песнях ромалы обращались только к цыганам. К другим, их называли гаджо, относились в лучшем случае с иронией, о которой те даже и не догадывались...

Конечно, Морозини, как истинный ценитель, не мог не залюбоваться красотой юной Варвары, но всерьез заинтересовала его лишь толстая певица. Как и положено итальянцу, Альдо был неравнодушен к красивым голосам, а здесь он явно встретился с чем-то исключительным, ничего подобного ему до сих пор слышать не доводилось, и на то время, пока звучал этот голос, он и думать забыл о скуке. Закончив петь, цыганка закурила длинную сигарету и, небрежно прислонившись к одной из колонн, принялась жадно затягиваться, не обращая никакого внимания на зал и не сводя глаз с голубых струек дыма, которые выпускала изо рта.

Скрипки неистовствовали, но уже настал черед гитаристов, и они, не переставая играть, поднялись со своих мест и пошли по кругу вслед за красавицей Варварой, пустившейся в пляс. Это был странный танец, в котором ногам отводилась минимальная роль: они всего лишь быстро несли тело вперед, и ступни при этом почти не отрывались от пола. Собственно говоря, по-настоящему в пляске принимал участие лишь торс девушки: откинув назад голову, свесив руки, она так трясла плечами и грудями, словно отдавалась какому-то незримому любовнику. Именно это невероятно возбуждало зрителей. Вот и Жиль Вобрен сделался кирпично-красным и нервно оттянул пальцем воротник, как будто тот внезапно стал ему тесен.

Потом оба гитариста запели, а танцовщица, продолжая свой неистовый танец, вскинула руки и закружилась, взвихрив юбки и отбивая такт каблуками. Внимание всего зала по-прежнему было сосредоточено на ней одной. Морозини, как и все прочие, смотрел на нее, когда до его слуха внезапно донесся шепот:

– Вы ведь князь Морозини, знаменитый эксперт по драгоценным камням?

Подняв глаза, Альдо увидел, что толстая цыганка теперь стоит рядом с ним.

– Да, это я, – подтвердил он. – Но откуда вы меня знаете?

– Я вас видела, давно... в Варшаве. Вы тогда меня не заметили, но мне назвали ваше имя. Князь, вы мне необходимы! Только не смотрите на меня! Продолжайте любоваться представлением...

Цыганка переместилась к другой колонне, но голос у нее был достаточно мощным для того, чтобы Альдо, несмотря на звуки оркестра и шум, который подняла публика, начавшая аплодировать, отчетливо слышал каждое слово. Никто не обращал на них внимания, даже Вобрен, хотя и был совсем рядом...

– Зачем же я вам понадобился?

– Это для одного... одного друга, у него серьезные затруднения. Но вас должно заинтересовать то, что он вам расскажет. У вас есть машина?

– Я живу в Венеции. А здесь обхожусь такси.

– Тогда возьмите такси и ждите меня на углу улицы Клиши!

– Приглашение распространяется и на моего друга?

– Нет. Впрочем, у него, похоже, не возникнет ни малейшего желания вас сопровождать... А вы... Сегодня вечером я должна петь еще один раз. И как только закончу, можете отсюда уйти, – мы с вами встретимся...

Морозини повернулся к ней, надеясь выведать побольше. Не очень-то ему нравился властный тон, каким разговаривала с ним толстая цыганка. Но сказать ничего не успел: певица уже стояла рядом с оркестром.

От Вобрена полностью ускользнула разыгравшаяся в двух шагах от него сцена. Он глаз не сводил с танцовщицы, и Альдо оценил улыбку, которую та послала ему, проносясь мимо в танце. Одной такой улыбки вполне достаточно, чтобы воспламенить его друга. Так и вышло – живо обернувшись к Альдо, Жиль посмотрел на него торжествующим взглядом.

– Если ты не против, возвращайся домой без меня! Я намерен подождать эту красавицу, и, как только она освободится...

– Конечно, я сейчас оставлю тебя одного. Ты мог бы пригласить ее за свой столик...

– Ох... Это ведь настоящая цыганка, как и все семейство. Увы, она не согласится... Ты можешь посидеть еще немного.

– Нет, пожалуй, пойду... Устал, и спать очень хочется. Завтра позвоню...

– Ты еще не уезжаешь в Венецию?

– Скорее всего, заверну в Вену. Страшно соскучился по Лизе и близнецам! Но я не уеду, не предупредив тебя. Желаю удачно провести остаток ночи! Только берегись братьев твоей красотки!..

– У меня же самые... самые благородные намерения!

– Но ты ведь не собираешься на ней жениться?

– А почему бы и нет? У цыган существует своя аристократия, и Васильевы к ней принадлежат. Я уже знаю, как с ними говорить...

– Это ещё не значит, что они захотят тебя слушать. Не валяй дурака, Вобрен! Ты богат, недурен собой и пользуешься широкой известностью, но для них ты – никто, поскольку ты не ром! Так что повторяю: будь осторожен!

Морозини встал, ласково похлопал друга по плечу и подошел к двери в тот самый момент, когда толстая Маша начала петь последнюю на сегодня песню. Взяв в гардеробе свое черное пальто из альпаки, он попросил швейцара подозвать такси и в ожидании машины закурил сигарету. Долго ждать не пришлось: не прошло и двух минут, как, отозвавшись на свисток человека в красной униформе с золотым галуном, к тротуару подкатил автомобиль, за рулем которого сидел пожилой шофер в кожаной фуражке. Лицо водителя украшали длинные усы и короткая седая бородка, форма которой выдавала в нем бывшего военного. Усевшись, Морозини открыл окошко, отделявшее его от шофера, и произнес:

– Доедете до улицы Амстердама, потом вернетесь по улице Милана и остановитесь на улице Клиши, чуть-чуть не доезжая до улицы Льежа.

Водитель приподнял брови, однако от комментариев воздержался: он недавно стал таксистом, но уже успел привыкнуть к прихотям клиентов. Прибыв в указанное место, шофер остановил машину, выключил мотор и стал ждать дальнейших распоряжений. Но Альдо, не выходя из такси, снова закурил...

Наконец, из-за угла показалась внушительная фигура, втиснутая в нечто вроде далматики, подбитой мехом, закутанная в пеструю шаль, да еще и в платке, завязанном под подбородком. Женщина двинулась к такси, и Морозини вышел из машины, чтобы помочь ей сесть. К величайшему его удивлению, певица окликнула шофера и обменялась с ним несколькими фразами по-русски.

– Вы знакомы с водителем?

– В наше время половина парижских таксистов – русские. Это полковник Карлов, я хорошо его знаю. Он часто приходил меня послушать в Санкт-Петербурге!

– Ничего не скажешь, вкус у него отменный! Куда мы едем?

– Я ему уже все объяснила. На Монмартр, улица Равиньян... Машина тронулась с места и, несколько неуклюже развернувшись, поднималась теперь по улице Клиши.

– И зачем же мы туда едем?

– Повидаться с другом... которому необходима ваша помощь! Нам очень повезло, что вы пришли сегодня в «Шехерезаду». И еще большая удача – что я узнала вас.

– А что ему от меня надо?

– Скоро узнаете. Вы взяли с собой оружие?

– Чтобы поужинать в русском ресторане? Это было бы странно...

– В самом деле, странно... Но ничего, дело поправимое...

И, вытащив откуда-то из недр своей широченной сборчатой юбки маленький револьвер, Маша Васильева протянула его спутнику.

– Надеюсь, вы умеете с ним обращаться?

– Разумеется, но, если вы взяли с собой эту игрушку, значит, думали, что она вам понадобится. А если вы отдадите ее мне, то останетесь безоружной?

Цыганка хладнокровно вытащила из спрятанных где-то на ней ножен испанскую наваху, и сталь на мгновение блеснула в свете уличного фонаря.

– Этой штукой я могу убить почти так же быстро, как выстрелом из пистолета, – объяснила она безмятежным тоном домохозяйки, которая показывает подруге узор на спицах. – И уверена, что вы так не сможете!

– Вот уж точно! – усмехнулся Морозини. – Только скажите, это уже все или вы носите при себе целый арсенал?

Цыганка, должно быть, лишенная чувства юмора, зло на него посмотрела. Машина тем временем, натужно урча, лезла вверх по склонам Монмартра, одного из немногих уголков Парижа, которые Альдо знал плохо. Однажды он поднимался к Сакре-Керу, но, если вид на расстилавшийся внизу Париж его пленил, сам собор показался чудовищным, не шел ни в какое сравнение с Нотр-Дам, и больше князь туда не возвращался. Но сейчас такси миновало обычные места прогулок и углубилось в путаницу темных переулков старой деревушки, населенной более или менее оголодавшими художниками и стариками, живущими одними воспоминаниями.

– Приехали, – объявила наконец Маша, кивнув на маленький ветхий домик, за которым начинался пустырь.

Освещения здесь не было никакого. Открыв окошко, отделяющее пассажиров от водителя, Маша велела ему остановиться, но флажок не опускать и подождать, пока они вернутся.

– Надеюсь, вы там не задержитесь! – проворчал шофер. – Не самое приятное место. Кто, черт возьми, может здесь жить?

– Тот, у кого денег слишком мало, чтобы поселиться где-нибудь еще! – ответила цыганка. – Например, беженцы вроде нас.

– Ладно, сдаюсь! Молчу! И все-таки вид у этого дома нежилой.

В самом деле, ни в одном из окон дома, четвертый, самый верхний этаж которого слегка нависал над улицей, не было видно даже слабого света. Выйдя из машины, Морозини оглядел облупившиеся стены, расшатанные ставни и дверь, которая казалась не слишком надежной защитой. Подозрения оправдались: створка легко подалась под рукой Маши. Тогда цыганка извлекла из складок своей поистине неисчерпаемой юбки карманный фонарик, включила его, и вскоре под шагами незваных гостей заскрипели ступеньки. На последнюю площадку выходили две двери, одна напротив другой, рядом с каждой – чугунный умывальник с краном...

– Господи! – прошептала Маша, поспешно перекрестившись. – Что здесь стряслось?

Дверь одной из квартир была наполовину сорвана с петель и болталась. За ней была непроглядная темень... Морозини взял фонарик из рук цыганки.

– Я пойду вперед! – не допускающим возражений тоном отрезал он. – Мало ли кто там может прятаться!

Но внутри никого не оказалось. Луч фонарика осветил скромное жилье, по которому, похоже, пронесся ураган. Все валялось на полу, начиная от жалкой кухонной утвари и заканчивая покрывалом с кровати. Единственным устоявшим на ногах предметом был стол с потухшей керосиновой лампой на нем, которую Альдо и зажег. Цыганка, шатаясь, подобрала один из стульев и рухнула на него. Стул угрожающе затрещал под ее тяжестью, и Маша невнятно пробормотала какое-то ругательство или, может быть, заклинание на своем непонятном языке.

– Может быть, вы попробуете объяснить мне, что могло здесь произойти? – мягко поинтересовался Морозини. – И скажете, зачем мы сюда пришли? Похоже, перед нашим приходом здесь произошло сражение?

– Нет, сударь, похищение! – донесся робкий голосок из распахнутой двери.

На пороге стоял маленький серый человечек с взъерошенными волосами, зябко кутая тощие плечи в такую же серую шаль, которая, должно быть, заменяла ему домашний халат, поскольку из-под ее бахромы виднелись подол ночной сорочки в полоску и босые ступни в шлепанцах.

– Ты живешь здесь напротив, дед? Что случилось с Петром Васильевым?

Старик, которого толстая цыганка, ухватив могучей рукой за шиворот, почти оторвала от пола, пискнул испуганной мышкой. Морозини пришлось вмешаться:

– Вы его наполовину придушили, мадам. Не лучший способ добиться ответа...

Бедняга силился достать ногами пол. Альдо вырвал его из рук цыганки, усадил на стул, на котором тот повис, словно мокрая тряпка, и принялся шарить вокруг в поисках неизвестно чего. Смущенная толстуха, догадавшись, чего он хочет, сказала:

– Здесь где-то должна быть бутылка водки. Я сама принесла ее Петру...

Величественно переступая через кучи хлама, она двинулась в глубину комнаты, отыскала в маленьком шкафчике с оклеенной обоями дверцей полупустую бутылку водки и, прежде чем передать ее Морозини, отхлебнула сама.

– Сначала надо позаботиться о себе, любимой, – усмехнулся Морозини.

– Волнения плохо сказываются на моем голосе, а я очень люблю этого дурака Петра. Это.... это мой брат!

Старик, немного оправившийся от испуга и подбодренный алкоголем, охрипшим голосом рассказал, что около полуночи перед домом остановилась машина. Какие-то люди вошли в дом, видимо, зная, куда им надо, потому что без остановок поднялись на четвертый этаж.

– Да и здесь ведь тоже они могли бы ошибиться дверью, но ничего подобного: они прямиком направились к моему соседу. И тут начался настоящий ад: оглушительный грохот, крики, стоны, разъяренные голоса, сыпавшие вопросами по-русски. Не сомневаюсь, что моему соседу пришлось пережить очень неприятные минуты, но сил у меня маловато, и потом, я так перепугался, что не решился даже выглянуть за дверь...

– Надо было вызвать полицию.

– Для этого нужен телефон, а ближайший телефон находится в кафе на углу улицы Аббесс...

– А другие жители дома? Они тоже пальцем не шевельнули?

– Они, наверное, сжались в клубочек в постели, натянув одеяло на голову. Это такие же маленькие люди, как я. На первом этаже живет старик с внуком. На втором обитает семья ночного сторожа, он сам домой возвращается только на рассвете, На третьем – не очень здоровая женщина с тремя детишками. Она работает приходящей прислугой, а с малышами сидит старая дева, которая живет по соседству. Так что помощи от кого-нибудь дождаться было бы трудно...

– Понимаю, – сочувственно вздохнул Морозини. – Так вы говорите, эти пришельцы похитили вашего соседа?

– Да. Через какое-то время они, должно быть, услышали шум из моей квартиры, я ведь не сидел неподвижно, и ушли, а его увели с собой. Я слышал, как один из них произнес, причем по-французски, и выговор у него был просторечный: «Смываемся! Здесь нас могут сцапать, а у нас есть другие средства развязать ему язык...» Кто-то велел ему замолчать, и они ушли. Мой несчастный сосед уже на ногах не держался, и я видел, что они несли его до машины. Это был черный лимузин.

– Давно они ушли? – угрюмо спросила Маша.

– Нет, когда вы подъехали, они, должно быть, только-только свернули за угол, я даже додумал, что это они возвращаются. Но тут я увидел, как вы выходите из такси. Вы кто? – А сами-то вы кто такой? – напустилась на него цыганка. – Что-то я вас ни разу не видела, когда приходила сюда...

– Потому что весь день я работаю, а по ночам сплю. Моя фамилия Мерме, я работаю экспедитором у Дюфайеля[1]. Вы сами вызовете полицию или это надо сделать мне?

– Только не вздумайте что-нибудь делать! – сердито отрезала Маша. – Сами разберемся.

– Это не слишком благоразумное решение! – вмешался Альдо, которому уже померещилась вражда между двумя разбойничьими шайками. – Вы – эмигранты, и...

– ...цыгане, и мы не доверяем полиции. Петр был одним из наших... пусть даже и паршивая овца. Мои братья и наши родители должны обо всем узнать. Пусть и решают. А вы идите спать, – повернулась она к Мерме, – и никому о том, что случилось, не рассказывайте!.. Кстати, как они выглядели, эти похитители?

-. Я не очень хорошо их разглядел. Видел их только через замочную скважину и потом из своего окна. Один был очень высокий, другой довольно маленького роста. На вид скорее хрупкий. На обоих надеты длинные пальто и черные шляпы, надвинутые на лоб. Еще двое были в кепках и смахивали на грузчиков с Центрального рынка...

– Хорошо, благодарю вас. Возвращайтесь к себе! – произнесла Маша неожиданно ласковым голосом. – И не удивляйтесь, если увидите меня снова...

Она мягко подтолкнула Мерме к двери и постаралась поплотнее ее прикрыть за ним.

– Вы намереваетесь остаться здесь? – удивился Морозини.

– Мне надо кое на что взглянуть...

Цыганка направилась к тесному камину, в котором дотлевали угли – должно быть, по ее мнению, они делали это слишком медленно, потому что она подхватила с пола кастрюлю, вышла к крану на лестничной площадке, вернулась с водой и выплеснула ее в камин. Угли зашипели, повалил густой дым. Маша распахнула окно.

– Можно спросить, во что это вы играете? – спросил Морозини, с интересом следивший за ее действиями.

– Хочу показать вам то, из-за чего я вас сюда привела... конечно, если это все еще здесь находится!

Выждав несколько минут, пока зола и угли остынут, она сдернула со стола клеенку, расстелила ее поверх золы, чтобы не испачкать свою атласную юбку, и принялась шарить в глубине камина. Морозини внимательно за ней наблюдал. Рискуя обломать ногти, Маша вывернула один из кирпичей, запустила руку в образовавшуюся нишу и вытащила оттуда маленькую железную коробочку. Поставив ее рядом с собой, вернула на место кирпич и поворошила угли, уничтожая следы своего вторжения. Затем поднялась, встряхнула клеенку, положила обратно на стол и распорядилась, протянув коробочку Морозини:

– Открывайте! У меня руки слишком грязные для того, чтобы прикасаться к этому чуду!

Альдо послушно откинул крышку, достал из коробочки что-то упакованное во много слоев ваты, развернул – и тихо ахнул, когда в желтом свете керосиновой лампы перед ним засияло сказочное украшение, огромная жемчужина, самая большая из всех, какие ему доводилось видеть в жизни, в оправе из бриллиантов, хотя и мелких, но тем не менее великолепных. Чистейший блеск белого жемчуга завораживал, и князь-антиквар на мгновение задержал в пальцах драгоценную подвеску ради чувственного наслаждения, которое испытывал, прикасаясь к ней. В то же время его фантастическая память, хранившая сведения едва ли не обо всех существующих на свете знаменитых драгоценностях, – а жемчужина таких размеров не могла не быть знаменитой! – принялась лихорадочно работать, но так ничего ему и не подсказала. Кто же она, эта красавица? Он знал самых крупных ее сестренок, в том числе легендарную «Pйrйgrine», и знал, в какой коллекции хранится каждая из них. А эта откуда взялась?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6