Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хромой из Варшавы - В альковах королей

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Бенцони Жюльетта / В альковах королей - Чтение (стр. 2)
Автор: Бенцони Жюльетта
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Хромой из Варшавы

 

 


— Вот что, — сказала она как-то утром, — нынешнюю ночь мы проведем врозь. Я бы хотела, чтобы вы навестили свою жену.

Генрих недоумевающе поглядел на полуодетую красавицу и потянулся к ней с явным намерением обнять. Но Диана отстранилась и повторила:

— Навестили свою жену! Она наверняка соскучилась без вас.

Король коротко хохотнул, плеснул в кубок вина, выпил и наконец проговорил:

— Да нам-то до этого какое дело? Я иногда бываю у нее — и хватит. Я же не запрещаю ей жить так, как она хочет. Вот пусть и отыскивает себе всевозможные развлечения.

— Но Франции нужен наследник, — терпеливо объяснила Диана недогадливому возлюбленному. — Парижане вот-вот начнут роптать. Я не говорила вам, но уже несколько раз вслед моей карете летели проклятья. Народ уверен, что я отнимаю вас у королевы, которая именно поэтому никак не может родить.

Генрих нахмурился и возмущенно воскликнул:

— Да как они смеют?! И вообще — откуда им известно, где я ночую?

Диана посмотрела на него с удивлением и нежностью.

— Вы так наивны, друг мой! За это-то я вас и люблю. Вы по-прежнему остались тем мальчиком, каким я вас когда-то увидела. Неужели вы не знаете, что жизнь короля для его подданных, во всяком случае тех, кто обитает в Париже, — открытая книга? Лакеи, горничные, кастелянши — да мало ли кто еще? Вы же никогда не бываете в одиночестве. В общем, я повторяю: королевству нужен законный наследник, и вы нынче же вечером приложите все усилия к тому, чтобы он появился на свет.

И Диана выскочила из постели и, шутливо ударив Генриха по плечу, со смехом отбежала в сторону. Он погнался за ней, обнял, привлек к себе и прошептал, целуя:

— Повинуюсь, моя повелительница.

А вечером Диана проводила короля до дверей супружеской спальни и еще раз наказала вполголоса:

— Постарайтесь, сир… Ради меня!

И Екатерина тут же узнала об этом — нашлись доброжелатели, которые поспешили передать ей слова королевской любовницы. Знала — но принимала у себя на ложе мужа, и шептала ему ласковые слова, и пыталась превзойти Диану, хотя и была очень неопытна. А после опять плакала, потому что на рассвете король молча встал, накинул халат и ушел к себе, холодно попрощавшись с женой.

О, как же раздражала Екатерину эта красавица, которая привела к ней ее же супруга и едва ли не подслушивала под дверью, чтобы удостовериться, что все происходит именно так, как ей и хотелось! Но королева вынуждена была терпеть ее. Она терпела годы и годы. Она научилась молчать, научилась быть сдержанной и обходительной. Она прошла суровую школу и в конце концов превратилась в ту бездушную и расчетливую флорентийку в вечном траурном одеянии, которая известна нам по многочисленным историческим романам и хроникам.

Да, сердце оледенело у нее в груди, но она стала мудрой королевой, которой удалось на протяжении многих лет не подпускать к французским границам войска Испании. И если бы не страшная и кровавая Варфоломеевская ночь, эта женщина вполне заслужила бы, чтобы ее, как ту, другую, Екатерину, стали именовать Великой.

Но в юности она была совершенно иной — грациозной, веселой, полной неизъяснимой прелести… И все это сразу не пришлось по душе ее многочисленным хулителям. Зато Франциск I, этот истинный государь эпохи Возрождения, ценитель всего утонченного и изящного, души в ней не чаял.

Что же касается Генриха II, то, повторяем, он никогда не любил Екатерину, хотя с легкостью продемонстрировал ей в первую брачную ночь свою мужественность. Его внезапные вспышки ярости и его жестокость были общеизвестны, и Карл IX, без сомнения, унаследовал свой взрывной темперамент именно от отца. Трудно понять, почему Екатерину так влекло к этому человеку. Она и сама не раз задавалась этим вопросом, но не находила на него ответа.

— Неужели я люблю его только потому, что он стал первым мужчиной в моей жизни? — обращалась она к себе бессонными ночами, отчаявшись дождаться супруга и перестав наконец проливать бессильные слезы. — Может быть… Но я должна, должна справиться с собой. Хватит унижений. Ведь я королева! Королева! И я найду в себе силы измениться и стать надменной и гордой. Эта женщина еще склонится передо мной.

Екатерине удалось научиться с видимым равнодушием принимать все выходки мужа и даже улыбаться, глядя, как он, нисколько не стесняясь, зевает в ее присутствии. Она сквозь пальцы смотрела на его долгие отлучки и постепенно осваивала трудную науку управлять страной. Ее всегда вело по жизни смирение и умение подчинять свои интересы государственным. Вот почему со временем она стала столь беспощадно и решительно распоряжаться судьбами других людей, устраивая нужные ей браки и не обращая внимания на мольбы и слезы. Екатерина Медичи была уверена, что именно так и следует поступать истинной государыне.

А часа своего триумфа она все-таки дождалась. Генрих II на глазах у обеих женщин нелепо погиб на рыцарском турнире, и Диана, не успев даже толком осознать, что случилось, присела в низком реверансе перед королевой, в одночасье ставшей полновластной повелительницей Франции. Екатерина, гордо выпрямившись, смотрела на нее. Она понимала, что ей следует оплакивать мужа, но никак не могла заставить себя двинуться с места и подойти к мертвому телу. Самые тяжелые дни ее жизни остались позади. Теперь уже никто не посмеет оскорбить королеву Франции Екатерину Медичи.

«УЧЕНАЯ» НОЧЬ ВЕЛИКОГО ГЕРЦОГА

— И чтобы он был наипрозрачнейшим из всех!

С этими загадочными словами великий герцог Тосканский Фердинанд I Медичи развернулся на каблуках и стремительно удалился в свои покои. Отвесив низкий поклон герцогской спине, один из приближенных Фердинанда отправился исполнять полученное приказание. Оно показалось ему весьма необычным, особенно если учесть, что повелитель Тосканы всегда отличался редкостным здравомыслием и ни в каких странностях замечен не был. Правда, он, как и все представители славного рода Медичи, обожал искусство и собирал ценные безделушки и всякие древности. Может быть, этот предмет, по мнению великого герцога, — тоже произведение искусства? Иначе зачем бы он ему понадобился?..

Фердинанду Медичи было всего-навсего четырнадцать, когда он получил кардинальскую шляпу. Надо сказать, что подросток отнесся к этому событию весьма серьезно и стал даже подумывать о том, чтобы бесповоротно отречься от мирской суеты и предаться занятиям духовным и возвышенным. Однако со временем он все же решил, что негоже отставать от своих родичей, и начал рьяно коллекционировать древнеримские и греческие статуи и прочие радующие глаз изящные предметы (для которых, заметим кстати, велел выстроить знаменитую виллу Медичи, так украсившую собой пригороды Рима).

Незадолго до того, как ему исполнилось сорок лет, Фердинанд стал великим герцогом Тосканским. Это произошло после смерти его старшего брата Франческо, которого Фердинанд, впрочем, никогда не любил. У новоиспеченного великого герцога уже давно был готов план действий, который он и начал решительно претворять в жизнь. Фердинанд очень гордился своим городом, своей Флоренцией, и мечтал о мире для нее. Именно в его правление Средиземное море было очищено от свирепых пиратов, долгие годы наводивших ужас на все побережье, а вместо воинственных возгласов бьющихся на бесконечных турнирах рыцарей Флоренция наполнилась музыкой и песнями.

Когда Фердинанд почувствовал себя спокойным за судьбу родного города, он всерьез задумался о собственной судьбе и о том, что ему необходимо основать династию. Невесту своему кузену подобрала французская королева-мать Екатерина Медичи. Она уверяла, что Кристина Лотарингская, ее внучка, — девушка совершенно очаровательная… и при этом на удивление богатая. Фердинанд почти не колебался. Он без сожалений навсегда расстался с сутаной, и очень скоро была сыграна свадьба.

…А таинственный предмет, который приказал раздобыть Фердинанд, пригодился в брачную ночь. Это оказался наипрозрачнейший хрустальный ночной горшок.

— Прошу вас, сударыня, — учтиво обратился к Кристине герцог, — без промедления и прямо в моем присутствии используйте его по назначению!

Изумленная девица выбралась из кровати, где с трепетом ожидала новобрачного, и повиновалась. Фердинанд заглянул в горшок, удовлетворенно хмыкнул и вышел из спальни, бережно прижимая драгоценный сосуд к груди. Молодой жене осталось только гадать, почему герцог Тосканский даже не прикоснулся к ней. А ведь бабушка так расхваливала этого человека, уверяя, что он до крайности добродетелен и благороден… Неужели же он добродетелен до такой степени, что вообще не глядит в сторону женщин?. Но зачем он в таком случае затеял свадьбу?.. Кристина ровным счетом ничего не понимала и даже несколько раз принималась плакать. Не так, совсем не так представляла она себе эту ночь!

Ну а Фердинанд тем временем с волнением ждал, что скажет ему придворный лекарь. Эскулап долго изучал прозрачную жидкость и наконец торжественно объявил:

— Поздравляю вас, государь! Ваша избранница — девственница!

— Ушам своим не верю! — вскричал пораженный супруг. — Ей же двадцать четыре года! Как, каким образом удалось этой красавице всю жизнь прожить при французском дворе и сохранить невинность?! Непостижимо!

Лекарь молчал и еле заметно улыбался. Фердинанд, глянув на него, внезапно осекся и едва ли не бегом устремился в опочивальню. Там он поторопился исполнить свой супружеский долг и убедился, что лекарь был прав.

…Молодая, которую с непривычки очень утомили любовные утехи, быстро заснула, а Фердинанд долго еще лежал без сна, поражаясь тому, что Кристина не знала до него других мужчин. Лувр славился своей распущенностью на всю Европу. Пикантные истории о любовных похождениях королевы Марго и ее подруги герцогини де Невер с одинаковым интересом выслушивались в аристократических особняках и на городских рынках. Точно так же ни для кого не было секретом, чем именно занимались красавицы из Летучего эскадрона фрейлин Екатерины Медичи. И вот поди ж ты! Двадцать четыре года, почти старуха — и невинна, как дитя! Наверное, ее спасла от грехопадения набожность, решил в конце концов Фердинанд, который внезапно вспомнил, что кузина, французская королева-мать, писала ему о привычке Кристины часто и подолгу молиться.

Действительно, супруга герцога Тосканского была настоящей святошей. Когда ее муж умер, она потратила большую часть его состояния на различные богоугодные заведения и на то, чтобы облагодетельствовать многих и многих священников. Однако набожность вовсе не помешала этой «почти старухе» родить Фердинанду восьмерых крепких детей, так что великий герцог Тосканский имел все основания гордиться своей красавицей женой и неустанно благодарить Екатерину Медичи, так удачно устроившую его судьбу. А обожавшая вмешиваться в чужие жизни коварная итальянка радовалась тому, что Фердинанд обязан ей своим счастьем: всегда полезно иметь в запасе человека, который благодарен тебе и в трудную минуту сможет прийти на выручку. Ведь быть монархом так опасно, мало ли что может стрястись, того и гляди жди беды.

«Я очень довольна, что сумела угодить Вам, дорогой кузен, — писала Екатерина. — Надеюсь, Вы сумеете составить счастие моей обожаемой девочки. Она так наивна и неопытна, что нуждается в твердой руке, которая сумела бы провести ее через все превратности судьбы. Так станьте же ей опорой — и Вы не разочаруетесь…»

Закончив послание, королева-мать перечитала его, усмехнулась тому, что предстала в нем этакой доброй чувствительной старушкой, и запечатала своей печатью. Кто знает, неожиданно подумала она, как сложилась бы ее собственная жизнь, если бы Провидение не послало ей в мужья Генриха Орлеанского, ставшего впоследствии королем Франции Генрихом II?.. И Екатерина позволила памяти унести себя в прошлое…

ЛЮДОВИК XIV. НОЧЬ СОЖАЛЕНИЙ И ВОСПОМИНАНИЙ

Как это грустно — на следующий же день после свадьбы понять, что ты вовсе не нужна мужу. Нет, она не надеялась, что ее полюбят, но все-таки не думала, что всему двору будет позволено потешаться над ней. Однако царственный супруг обходился с ней подчеркнуто пренебрежительно, и его поведение служило примером для всех обитателей Лувра.

— За что они травят меня? Что я им сделала дурного? — в отчаянии шептала в своей молельне молодая французская королева, жена великолепного и славного Людовика XIV, прозванного Король-Солнце. — Я поступала так, как мне велели, я старалась ублажить его, но он мечтает о той, другой, и пытается забыть ее в объятиях первых придворных красавиц… — Тут королева вздохнула и признала: — Впрочем, свой супружеский долг он исполняет исправно. Сегодня лекарь опять поздравил меня с тем, что я понесла…

И Мария-Терезия, жена любвеобильного французского монарха, поглядела в зеркало и против воли улыбнулась своему отражению. Большие голубые глаза — правда, чуть навыкате, но это ее не портит, изумительной белизны кожа, пышные белокурые волосы. Что же не нравится в ней королю? Некоторые из его любовниц и сложены куда хуже, и намного старше ее. Может быть, все дело в том, что она плохо говорит по-французски? Да, язык давался Марии-Терезии с трудом, и придворные втихомолку смеялись над тем, как она коверкала слова и неграмотно строила фразы.

…А ведь когда-то юной инфанте казалось, что судьба улыбнулась ей, предназначив в жены такому могущественному человеку. Услышав от отца, короля Испании Филиппа IV, что за нее сватается Людовик Французский, она с трудом смогла скрыть радость. Отправиться в Париж, вырваться из чинного, живущего по скучным законам этикета дворца, стать мудрой и любимой народом правительницей — это ли не прекрасно? Ах, если бы инфанта знала, что предшествовало ее помолвке с Людовиком, она перестала бы полагать себя счастливейшей из смертных и залилась бы, пожалуй, горючими слезами. Но кому из нас дано предвидеть будущее?

Началось же все в один ясный и довольно холодный день 1659 года. Кардинал Мазарини с озабоченным видом вчитывался в какой-то документ, написанный лишь ему одному понятным шифром, и вздрогнул от неожиданности, когда перед ним внезапно появился король. Юный Людовик был взволнован. Стремительно приблизившись к кардиналу, он выпалил:

— Послушайте, сударь, я намерен жениться на вашей племяннице Марии Манчини и объявляю вам, что решение мое, твердо!

— На Марии? Вот как? — пробормотал опешивший кардинал. Его обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, он не мог не радоваться тому, что его племянница, девица низкого происхождения, может сделаться французской королевой и украсить свою прелестную темноволосую головку короной, которой именно он, Джулио Мазарини, опять придал прежний блеск. Но с другой… Кардинал лишь неделю назад встречался с испанским посланником доном Антонио Пимантелем, министром короля Филиппа IV. Франция нуждалась в Испании ничуть не меньше, чем Испания во Франции, и все-таки переговоры о возможном браке Людовика с инфантой шли очень нелегко. Мазарини вел свою партию со свойственной ему ловкостью и изворотливостью и надеялся, что свадьба состоится. Анна Австрийская тоже мечтала об этом. И вдруг события приняли такой неприятный и нежелательный оборот…

Кардинал молча крутил на пальце старинный перстень изумительной работы, не зная, что отвечать юному королю. Вопреки тому, что о нем твердила молва, Мазарини не был трусливым человеком. Осторожным, опасливым — да, но не трусом. Однако сейчас он испугался. Конечно, Испания нынче почти разорена, ее армия слаба, и денег в казне нет, так что наемникам платить будет нечем, но, несмотря на это, Филипп непременно объявит Франции войну, ибо не простит, если его дочери предпочтут какую-то ничтожную итальянскую девчонку.

Наконец, собравшись с мыслями и немного успокоившись, Мазарини поднял голову и внимательно поглядел на короля. Его лицо оставалось бесстрастным, и Людовик, который был уверен, что кардинала его предложение обрадует, встревожился.

— Ваше преосвященство, отчего вы продолжаете хранить молчание? Ваш король говорит с вами!

Мазарини неторопливо встал, прошелся по комнате, закрыл лежавший на бюро фолиант, а потом повернулся к юному монарху и негромко произнес:

— Сир, ваш отец и ваша мать почтили меня доверием и поручили помогать вам советами. Я всегда преданно служил интересам французской короны и именно поэтому осмеливаюсь предостеречь вас. Теперь вы собираетесь совершить поступок, который никоим образом не увеличит вашей славы. Я не хочу воспользоваться минутой слабости, коей подвержены и государи, и позволить восторжествовать несправедливости. Моя племянница не может быть удостоена такой чести. Она полностью покорна мне, и я без промедления пошлю за ней и объявлю свою волю. Ей придется покинуть двор и Париж.

Однако эти слова, безусловно, достойные великого министра, каким был Мазарини, к сожалению, не достигли цели. Влюбленный безумец в ярости топнул ногой, смерил кардинала полным ненависти взглядом и устремился к матери.

В покоях Анны Австрийской он опять повторил, что не мыслит себе жизни без Марии и что почитает за величайшее счастье как можно скорее жениться на ней. Людовик знал, что королеву всегда трогали подобные истории о первой любви, и надеялся, что матушка поможет ему убедить кардинала. Но Анна осталась глуха к мольбам сына.

В глубине души королева очень сочувствовала молодой красивой девушке, а воспоминания о любви к герцогу Бекингему и приязнь, которую она все еще питала к Мазарини, помогали ей понять эти муки сердца и всепоглощающее желание любой ценой добиться того, что юность полагает за счастье, но с годами некогда пылкая испанка превратилась в мудрую правительницу. Теперь на первом месте для нее всегда была политическая целесообразность, поэтому она с жалостью поглядела на своего мальчика, отняла руки, которые он, стоя перед ней на коленях, орошал слезами, и произнесла:

— Сын мой, вы король Франции и не имеете права на сомнение. Разумеется, вам придется жениться на инфанте. Если вы отвергнете ее, Испания пойдет на нас войной и ваши подданные станут проклинать вас за то, что свое душевное спокойствие им купили ценой многих человеческих жизней.

Произнося эти слова, Анна Австрийская не слишком терзалась угрызениями совести, ибо не верила в сию очередную всепоглощающую страсть. Ее сын, как ей было доподлинно известно, влюблялся уже трижды. Иногда роман продолжался несколько месяцев, иногда же юноше хватало и двух недель, чтобы охладеть к красавице. Так что королева была уверена, что принимать Марию всерьез не стоит.

Однако пока еще власть итальянки над Людовиком была очень велика. Предпочитавшая держаться в тени, пока король ухаживал за ее старшей сестрой Олимпией или за ослепительной де ла Мотт Аржанкур, Мария решила не повторять ошибок своих предшественниц и не позволять возлюбленному переступать известных границ прежде, чем он сделает ее королевой. Неглупая девица отлично понимала, что ее отказ до крайности возбудит пыл юноши, и надеялась в конце концов добиться своего. А Людовик то и дело доказывал ей свою любовь, осыпая все новыми и новыми подарками. Денег у него было не слишком много, и он почти все их тратил на подношения Марии. Особенно понравилось ей удивительной красоты жемчужное колье, которое Людовик купил у королевы Генриетты, вдовы несчастного английского монарха Карла I.

— Я должна вести себя так же, как и раньше, — тихонько твердила Мария, когда Людовик, распаленный объятиями и поцелуями, наконец уходил от нее. — Я уже ношу драгоценности, совсем недавно принадлежавшие особе королевской крови. Еще немного, и он предложит мне стать его женой и разделить с ним престол Франции.

Когда Мазарини приказал позвать к себе племянницу, то думал, что попытается подкупить или уговорить ее, но, увидев самодовольную улыбку, которая играла на чувственных губах Марии, принял другое решение. Кардинал захотел для начала выслушать девушку. Вообще-то его не слишком занимали объяснения молодой интриганки, но все же она принадлежала к его семье. Нехорошо было бы немедленно объявлять ей свою волю…

И Мария повела себя именно так, как он и ожидал. С показной величавостью, хотя на самом деле развязно, она без приглашения опустилась в кресло и сказала, не переставая усмехаться:

— Что, дядюшка, намереваетесь вразумить меня? А может, лучше поздравить с такой удачей? Не каждый день ваши родственники возлагают на себя корону." Впрочем, что это я? Ведь вы тоже близки к трону, хотя вам и не удалось подойти к нему вплотную, как мне. Или все-таки удалось? При дворе разное говорят…

И Мария бесстыдно поглядела на кардинала. Тот едва справился со вспышкой ярости. Чтобы не выдать себя, он взял в руки перо и принялся чинить его изящным, отделанным перламутром ножичком. Пальцы у него слегка дрожали. Он прекрасно понял, на что намекала племянница. На их с Анной тайный брак. Что ж, девица вполне заслужила свою ссылку. И до чего вульгарна, до чего напоминает простолюдинку! На что только польстился этот мальчишка?!

— Вот что, Мария, — с показным спокойствием начал Мазарини, решив оставить без внимания наглую выходку племянницы. — Рано тебе еще изображать из себя королеву. И время твое никогда не наступит. Я об этом позабочусь. Не видать тебе короны, слышишь, ты, дерзкая девчонка?! — Кардинал все же не выдержал и сорвался на крик.

Племянница ойкнула и испуганно сжалась в кресле. Она знала, что кардинал редко приходит в ярость и что в такие минуты лучше держаться от него подальше.

— Я убью тебя своей собственной рукой, если ты посмеешь ослушаться меня и немедленно не отправишься в Бруаж! С тобой поедут твои сестры и госпожа де Венель, их воспитательница…

На глазах Марии вскипели горькие горячие слезы.

— Дядюшка, — запинаясь, проговорила она, — позвольте мне остаться! Я умру и разлуке с Людовиком! Я так люблю «то!.. И мне так хочется стать королевой… — опустив голову, добавила девушка.

Мазарини почувствовал, что готов улыбнуться. Господи, какая наивность! Неужели она действительно полагала, что первый министр Франции способен забыть о государственных интересах и позволить своей родственнице разрушить его политические планы? Вот простушка!

— Нет, Мария, — произнес он сурово. — Я слишком долго выносил твои капризы и выходки. Ты завтра же уедешь!

И Мазарини жестом отпустил ее. Его решение было окончательным, и напрасно Мария плакала на груди у Людовика. Юный король знал, что проиграл. На следующий день он проводил свою возлюбленную до кареты, которая ждала ее во дворе Лувра. Людовик не в силах был удержаться от слез, и итальянка обиженно бросила ему на прощание:

— Ах, сир, вы король, но вы плачете, потому что ничего не в силах изменить. Я уезжаю, уезжаю! А вы остаетесь…

Тут Мария начала рыдать и велела кучеру трогать. Карета выехала на дорогу, ведшую в Фонтенбло. Людовик долго смотрел ей вслед, а потом приказал оседлать себе одну из самых норовистых лошадей, свистнул псу и отправился на охоту. Вернулся он лишь к вечеру и тут же сел писать Марии первое из многочисленных любовных писем.

Но Мазарини рано было успокаиваться. Оказалось, что Мария не намерена сдаваться без боя. В Фонтенбло она заявила, что очень больна, что вот-вот умрет и что не в силах продолжать путешествие. Узнав об этом, Людовик так разволновался, что собрался скакать к возлюбленной без промедления, махнув рукой на все королевские обязанности. Мать вынудила его остаться в Лувре едва ли не силой и попросила Мазарини предпринять что-нибудь.

Кардинал написал племяннице, что очень сожалеет о ее недомогании и что советует ей ехать дальше, так как морской воздух Бруажа наверняка пойдет ей на пользу. Доброжелательные на первый взгляд строки скрывали угрозу, и Мария поспешила повиноваться.

«Любовь моя, — торопливо пробегала глазами юная Манчини очередное послание короля, — Вы не можете вообразить себе, как я тоскую без Вас и как мне одиноко. О, сколь тяжело быть государем и ни на минуту не забывать о бремени венца и обязанностей, на тебя возложенных! Будь моя воля, я был бы сейчас у Ваших ног, и шептал Вам слова признания, и глядел бы в Ваши сияющие от счастья глаза! Но — увы! — судьба распорядилась иначе…

Впрочем, что это я? Чуть не забыл известить Вас о грядущей радости. Матушка позволила нам встретиться — в Ла-Рошели! Это случится уже на следующей неделе, и я многого жду от этого свидания!..»

Да, действительно, Анна Австрийская разрешила юным возлюбленным еще раз увидеть друг друга. Она была уверена, что встреча продлится недолго — ровно столько, сколько нужно, чтобы сказать последнее «прости!» и торопливо обменяться поцелуями, но сам Людовик думал иначе. Он полагал, что свидание окажется решающим и что Мария наконец-то станет принадлежать ему полностью.

«Она наверняка давно уже хочет этого. Ведь в ее жилах течет южная кровь. Мария любит меня, и ей придется по сердцу, если мои объятия будут горячее, чем обычно».

Тут Людовик недовольно поморщился. Ему на память пришло письмо Мазарини, где кардинал осмелился упрекать его за «недостойную короля переписку с известной особой». Как бы все-таки уговорить матушку на эту свадьбу? Тогда и переписываться бы не пришлось — о чем писать собственной жене?

Но Мария разочаровала короля. Она без обиняков заявила ему:

— Сир, я буду принадлежать вам только в браке. Думаете, я не знаю, как вы обошлись с моей сестрой, которая имела неосторожность поддаться на ваши уговоры и позволить вам слишком многое?

Людовику были неприятны эти воспоминания, но он не оставил своих попыток сломить сопротивление упрямицы. Однако все было напрасно. Свидание длилось три часа, и все это время Мария капризничала и требовала, чтобы король женился на ней. В конце концов Людовик рассердился и сказал:

— Возможно, вы еще пожалеете, что так вели себя нынче. Мое терпение тоже имеет предел!

С этими словами он нахлобучил шляпу, быстро, даже не кликнув слугу, накинул плащ и вышел, коротко поклонившись строптивой возлюбленной.

Спустя несколько часов король уже прискакал в Сен-Жан-де-Люз, где его ожидал кардинал. Последний был очень расстроен, потому что испанцы начали выражать недоумение тем, как медленно продвигаются переговоры. Прежде они и сами не слишком-то торопились, но теперь, видно прослышав об очередном увлечении Людовика, похоже, решили обидеться. И Мазарини, с мрачным видом войдя к королю, сухо произнес:

— Ваше Величество, боюсь, вы не оставляете мне выбора. И я, и королева, ваша матушка, уже не раз приступали к вам с расспросами относительно вашего намерения жениться на испанской инфанте. Вы отвечали уклончиво, и нынче я вынужден прервать переговоры с Мадридом. Надеюсь, вы понимаете всю опасность этого шага для Франции. Итак, я немедленно сношусь с испанским двором и объявляю, что вы отказываетесь взять инфанту в жены. После этого я буду иметь честь просить Ваше Величество принять мою отставку. При дворе я не останусь, а уеду в Италию…. вместе со своими племянницами. — Тут Мазарини коротко глянул на опешившего Людовика и опустил глаза, чтобы скрыть загоревшийся в них довольный огонек. Похоже, его ход оказался удачным. Юнец сейчас сдастся.

И кардинал смиренно прибавил: — Так что же, государь, вы согласны отпустить меня на родину?

Людовик помедлил с ответом. Он был почти уверен, что его собеседник блефует, но одна мысль о том, что слова итальянца — не пустая угроза, приводила его в ужас. И дело было не только в Марии, но и в гневе королевы-матери, к которой Людовик питал почтительную сыновнюю любовь.

— Посылайте де Грамона в Испанию, — наконец отрывисто бросил король. — Я женюсь на принцессе. — И добавил, нехорошо усмехнувшись: — Все-таки негоже обижать кузину.

И вот герцог де Грамон стрелой помчался в Мадрид, чтобы от имени французского государя официально просить руки юной инфанты Марии-Терезии. Его сопровождало несколько десятков всадников — почетный эскорт посла.

Филипп IV приходился Анне Австрийской родным братом, и потому де Грамон рассчитывал на теплый, едва ли не семейный прием. Герцог происходил из Беарна и, как многие уроженцы тех мест, обожал праздники и веселье. Мадрид показался ему беззаботным и ярким, так что нарядные плащи и розовые перья на модных шляпах французских дворян прекрасно дополнили собой палитру улиц испанской столицы. Грамон пришел в превосходное расположение духа, с каким и переступил порог королевского дворца. Но боже, какое разочарование его ожидало!

Беззаботным французам внезапно показалось, что они очутились в древней Византии. Притихшие, шагали они по огромным темным залам дворца, провожаемые бесстрастными взглядами облаченных в черное придворных. Пышные оборки и разноцветные ленты и перья на шляпах выглядели нелепо и бедно на фоне тех изумительных драгоценностей, которые украшали в остальном скромные наряды испанцев. Было очевидно, что когда-то все эти золотые вещицы принадлежали ацтекам: Испания недаром гордилась своими конкистадорами.

Обескураженный де Грамон, миновав длинную анфиладу покоев, в конце концов приблизился к затянутому золотой тканью возвышению, где восседал испанский монарх — весь в черном, в черной же широкополой шляпе, с орденом Золотого руна на шее. В течение доброй четверти часа, пока коленопреклоненный де Грамон произносил заученную наизусть приветственную речь, король не произнес ни слова и не шелохнулся. Память у герцога была отличная, так что повторять выспренные фразы не составило ему никакого труда, и занят он был в основном тем, что наблюдал за Филиппом — моргнет или не моргнет. (Не моргнул, о чем и рассказывал потом своим спутникам потрясенный де Грамон.) Таков был суровый, продуманный до мелочей этикет испанского двора, и Людовик Французский многое позаимствовал из него, когда решил, что пришла пора сделаться полубогом и назваться Королем-Солнцем.

После столь «ласкового» приема, оказанного французским дворянам Филиппом IV, их отвели к королеве и инфанте. Де Грамон, который не знал, как следует вести себя в присутствии этих высокородных дам, решился спросить совета у шедшего с ним рядом испанца.

— Простите великодушно, сударь, — обратился учтивый француз к своему молчаливому спутнику, — не могли бы вы оказать мне одну услугу?

Придворный обернулся к гостю и изумленно воззрился на него.

«Дьявольщина, наверное, я что-нибудь не то делаю, — пронеслось в голове у де Грамона. — Вот ведь незадача! А я-то думал: увеселительная прогулка — и все… Ну да ладно! Что ж мне теперь — рта не раскрывать, что ли?! А может, он вообще нашего языка не знает?»


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24