Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Старая крепость (Старая крепость - 1)

ModernLib.Net / История / Беляев Владимир Павлович / Старая крепость (Старая крепость - 1) - Чтение (стр. 13)
Автор: Беляев Владимир Павлович
Жанр: История

 

 


      - Да нет, я просто так спросила! - снова усаживаясь в кресло, сказала Кудревич, внимательно рассматривая доктора.
      Он ерзал на стуле.
      - Послушайте, мадемуазель, я вам уже однажды говорил и сейчас повторяю, - неожиданно скороговоркой забормотал доктор, - я никогда в жизни не уважал Петлюру, я всегда говорил, что это выскочка, авантюрист и мошенник...
      - Да оставьте, - перебила его Кудревич. - Сейчас вы его называете авантюристом, а когда он был в городе, вы приютили у себя офицеров из его булавной сотни - Догу и Кривенюка? А какую речь вы произнесли о петлюровской директории, когда город заняли петлюровцы? Помните? А кто адрес Петлюре подносил на Губернаторской площади во время молебна? А сейчас вы мне объясняете, кто такой Петлюра? Да мы и без вас знаем, кто он. Такой же наемник мировой буржуазии и Пилсудского, как все эти коновальцы, огиенки и прочая националистическая шваль. Служат тому, кто больше заплатит. Расскажи-ка ты, паренек, как было дело, - внезапно обратилась ко мне Кудревич.
      Я оторопел и сперва молчал. Но потом, сбиваясь и путая слова, стал рассказывать, как петлюровцы убивали Сергушина. Я заодно передал Кудревич и Петькин рассказ о том, как доктор Григоренко обнаружил Сергушина во флигеле сапожника Маремухи.
      Кудревич кивнула головой. Видно было, что все это она и без нас хорошо знала и что лишний раз слушала мой рассказ только затем, чтобы заставить сознаться доктора. А Григоренко, когда я говорил, все ерзал на стуле и глухо покашливал, точно напугать меня хотел, чтобы я все не рассказывал.
      - А после того как они выстрелили, доктор того человека ощупал и руки платочком вытер! - помог мне Куница.
      - Да что ты брешешь, босяк! - неожиданно вскочил доктор, но тотчас же, спохватившись, снова грузно опустился на стул. - Вы издеваетесь надо мной, мадемуазель! Я Львовский университет кончил, я - доктор медицины, а вы мне здесь очные ставки со всякой босотой устраиваете! Да это выродки - мало ли кто вам что наговорит. Я не был...
      - Сами вы выродок... и... брехун! - вдруг, блеснув глазами, зло перебил доктора Куница, но Кудревич в ту же минуту осадила его.
      - Тише! - сказала она. - Нужно будет - спрошу.
      - Я и говорю... Дайте им волю - они и про вас наговорят, - обрадовался доктор. - А я вам сейчас объясню, почему они про меня выдумывают. У меня сад есть. Знаете... груши, яблоки всякие. Как осень - прямо мука одна, только и гляди, как бы не пообрывали. И все такие шаромыжники, а я им пощады не даю. Как поймаю, сразу - к родителям. Ну, а они, конечно, злятся на меня. Да вы их побольше еще соберите, они могут вам сказать, что я вор, разбойник...
      - Погодите! - оборвала доктора Кудревич и крикнула: - Товарищ Довгалюк!
      Из коридора в комнату вошел красноармеец с винтовкой.
      - Внизу, в свидетельской, дожидается гражданин Блажко. Приведите его сюда! - попросила часового девушка.
      Красноармеец, стукнув прикладом, ушел.
      - А вы, ребята, свободны, - сказала нам Кудревич. - Давайте ваши повестки, я отмечу.
      Уже внизу, у выхода, мы столкнулись со сторожем Старой крепости. Вот оно что! Так это и есть Блажко. Он держал в руках такую же, как и наши, повестку и, прихрамывая, шел нам навстречу. Сторож нас не узнал.
      На улице Куница возмущенно сказал:
      - Ты смотри, вражина, как отпирается!
      - А ты ему хорошо сказал, что он брехун. Пусть знает!
      Мы вошли на Новый бульвар с чувством большого облегчения, чуть усталые и взволнованные. Вокруг хорошо пели птицы. То здесь, то там на утоптанных глинистых аллеях искрились желтые пятна солнца. Спешили куда-то по своим делам суетливые прохожие. Мы побрели вслед за ними.
      ...Сегодня с самого утра льет проливной дождь. Струи дождя стучат по железной крыше. Вода гремит в водосточных трубах и разливается по всему двору мутными пенящимися лужами. По окнам, извиваясь, бегут прозрачные струйки. В комнатах так темно, будто наступил вечер.
      В эту пору со двора ко мне на кухню вдруг ввалился Куница - весь мокрый, блестящий от дождя.
      - Васька, я уезжаю!
      Я изумленно уставился на Куницу.
      - Куда?
      - В Киев! К дядьке! На, читай!
      И с этими словами Куница протянул мне влажное, слегка помятое письмо. Пишет его дядя - тот самый, о котором не раз рассказывал мне Куница. Он плавает старшим механиком на днепровском пароходе "Дельфин". Дядя зовет Куницу к себе в Киев. Он обещает устроить его в школу моряков. Пока я, усевшись на топчане, читал письмо, Куница ждал. В мокрых его волосах блестели, как росинки, крупные капли воды. Тонкие струйки ее стекали по щекам Куницы.
      - Когда едешь?
      - Послезавтра. Мама уже пирожки печет на дорогу, - усаживаясь около меня, с гордостью говорит он.
      Осторожно смахнув с письма дождевую каплю, Куница спрятал письмо в карман штанов. Я следил за его движениями, и мне стало почему-то очень грустно. Вот Куница уедет в большой город, а мы с Петькой Маремухой останемся здесь одни. Распалась наша компания. Вдвоем уже будет не то. Разве Петька сможет заменить Куницу? Никогда. С ним даже в Старую крепость - и то не полезешь... Эх, жалко, что Куница уезжает.
      А он, точно угадывая мои мысли, сказал:
      - Вот я выучусь в морской школе на капитана, тогда приезжай ко мне, я тебя бесплатно на пароходе покатаю!
      - Да, покатаешь... Когда это еще будет... - с горечью ответил я.
      - Когда? Ну, когда... Очень скоро... - утешил меня Куница, но говорил он это неуверенно. Видно, он чувствовал, что расстается со мной надолго.
      Дождь как будто перестает. Проясняется.
      Юзик подошел к окну. Он провел пальцем по заплывшему стеклу и, не глядя на меня, сказал:
      - А хочешь, попрошу дядю, он тебя устроит в школу. Поедешь в Киев, будем жить вместе...
      - Да, устроит... Он меня и не знает...
      - Ничего... Устроит... - так же нерешительно протянул Куница.
      Теперь мне стало совсем ясно, что он сам не верит своим обещаниям.
      - Васька, хочешь, я тебе турманов своих подарю? Банточных! - вдруг предложил Куница. - Они хорошие, ты не думай, они тебе таких молодых еще выведут?
      - Подари!
      - Конечно! Ты будешь Петькиных голубей подманивать. Приходи завтра после обеда...
      - Приду, только смотри - никому не отдавай.
      - Ну, что ты! - возмутился Куница. - А писать мне будешь? Я тебе оставлю дядькин адрес.
      Я записал новый, киевский, адрес Юзика и мы расстались с ним до завтра.
      ...Наступил день отъезда Куницы. Вечером вместе с Маремухой мы отправились к Юзику домой.
      У ворот усадьбы Стародомских топчется запряженная в линейку их тощая лошадь. Чтобы отвезти Юзика к поезду, его отец снял с линейки черный фургон - собачью тюрьму.
      - Давай, тато, скорей. Опоздаем, - раздался за воротами голос Куницы, и он выбежал на улицу.
      Куница одет по-праздничному. На нем голубая шелковая рубашка, сшитая из куска скаутского знамени - из того самого куска, который достался ему по жребию. Ворот рубахи наглухо застегнут; новенькие перламутровые пуговки так и переливаются на голубом шелке. На Кунице какие-то особенные серые брюки, чуть ли не из настоящей шерсти, на ногах деревянные сандали. Я никогда не видел Юзика таким нарядным, гладко причесанным. Ишь нарядился, прямо франт!
      - Ну вот... сейчас поедем, - увидев нас, тихо сказал Куница. Видно, ему было не по себе в этом наряде - он стыдился и своей новой рубашки, и новых штанов.
      - Это все твои вещи? - спросил Маремуха, показывая на маленькую плетеную корзинку.
      - Ага, мои! Тут белье, пирожки... - устанавливая корзинку на линейке, сказал Юзик.
      Вышел кривоногий Стародомский с кнутом в руках.
      - Тато, можно, чтобы хлопцы тоже с нами поехали? - попросил Куница. Они пришли провожать меня.
      - Ладно, садитесь, - разрешил Стародомский. И пока он расправлял поводья, мы уселись на линейку.
      - А твоя мама не поедет? - шепнул Маремуха.
      - У мамы ноги опухли, ревматизм, - сказал Куница.
      Линейка трогается.
      Мы едем к вокзалу. Тощая лошадка хорошо бежит. Линейка так дребезжит и подпрыгивает на камнях, что нам трудно разговаривать друг с другом. Лишь за городом, выехав на мягкую и ровную проселочную дорогу, мы заговорили, и Куница напомнил мне:
      - Так гляди же, пиши!
      - А к нам сегодня Григоренчиха с Котькой за вещами прибежала. Ее выпустили, а доктор сидит! А может, его уже расстреляли? - прошептал Маремуха, поглядывая на Куницыного отца.
      - С Котькой? А откуда взялся Котька? - насторожился Куница.
      - Из Кременчуга приехал. Наверное, горничная ему написала про все, вот он и вернулся, - объяснил Маремуха.
      - И у вас живет, да? - насупившись, спросил Куница.
      - Нет, что ты! Он не у нас. Он у Прокоповича живет, у директора. Прокопович их взял к себе на квартиру, - ответил Петька.
      - Вы смотрите не поддавайтесь Котьке! - сказал Куница. - Он сейчас подмазываться к вам будет.
      Но вот показался вокзал. Нам уже виден хвост поезда, который повезет Куницу в Киев.
      Эх, счастливый Юзька, уезжает! Хорошо, наверное, жить в Киеве! Ведь Киев большой, красивый город, в нем много трамваев и совсем рядом протекает Днепр. Я бы с удовольствием поехал с Куницей вместе.
      У железной ограды вокзального палисадника Стародомский осадил лошадь и, соскочив с облучка, привязал поводья к стволу клена. Через маленький грязный зал мы вышли на перрон. Посадка уже началась. В окнах вагонов видны люди.
      - Давай-ка сюда, Юзьку! - показал Стародомский сыну на предпоследний вагон, в котором было не так много народу. - Этот до самого Киева пойдет? на всякий случай спросил он у стоящего в тамбуре красноармейца.
      - До Киева, отец, до Киева, - ответил красноармеец, поправляя пояс.
      - А ты, служивый, в самый Киев едешь? - осторожно спросил у красноармейца Стародомский.
      - Я - дальше, в Брянск. В Киеве у меня только пересадка, - охотно объяснил красноармеец.
      - Сделай такую милость, присмотри по дороге за моим сынком! - попросил Стародомский. - Он у меня в первый раз по железной колее едет.
      - Ладно, не пропадет. У меня рядом полка свободная, - сказал красноармеец.
      И вот Куница в вагоне. Через окно видно, как белеет на верхней полке его корзинка. Он расстегнул воротник рубашки и высунулся к нам. А мы стоим на перроне рядом с низеньким отцом Куницы. Тяжело бывает провожать знакомых, видеть перед собой мелькающие вагоны отходящего поезда, еще тяжелее провожать друга, товарища, с которым прожито столько веселых и тревожных дней...
      А когда загудел в последний раз паровоз и поезд тронулся, я, глядя на уходящие вагоны, почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Квадратик последнего вагона становится все меньше и меньше, стихает далекий стук колес, расходятся с перрона люди, и вскоре пассажирский поезд, увозящий Куницу, исчезает за поворотом в желтеющем широком поле.
      ОДИННАДЦАТАЯ ВЕРСТА
      На другой день после отъезда Куницы Маремуха принес мне лобзик. Еще вчера я просил его об этом. Я хотел лобзиком пропилить дырку в стенке крольчатника, чтобы устроить там турманам настоящую голубятню. Я уже и досок припас для нее и гвоздей. Прежде чем приняться за работу, я предложил Петьке поесть вместе со мной. Тетка ушла на речку полоскать белье и оставила мне в глиняной миске гречневой каши с молоком. Вооружившись деревянными ложками, мы с Петькой сели за стол и принялись за кашу. В это время из своей комнатки к нам на кухню вышел Полевой.
      - Тише! Ложки поломаете! - засмеялся он, остановившись у порога.
      Петька Маремуха сразу присмирел и отложил ложку.
      - Слушайте, молодцы, кто из вас знает дорогу в Нагоряны? - вдруг спросил нас Полевой.
      - Я знаю. А что?
      - Хорошо знаешь? - пытливо посмотрел на меня Нестор Варнаевич. Широкоплечий, лохматый, он стоял в дверях, загородив собой весь проход. Ворот его гимнастерки был расстегнут, на груди алели три остроконечные красные полоски - их звали "разговорами".
      - А как же? Хорошо знаю! У меня там дядька живет, - сказал я, предчувствуя какое-то интересное дело.
      - Мне надо за фуражом съездить, - медленно объяснил Полевой. - Хочешь прокатиться со мной?
      Еще бы! Как не хотеть! Но я спокойно, безразличным тоном ответил:
      - Верхом поедем или как?
      - Нет. На бричке. Наши лошади останутся здесь.
      - А Петьке можно? - показал я на Маремуху.
      Он, бедняга, жалобно, с тоской смотрел на Полевого. А тот, поглядев на Маремуху, сказал:
      - Ну что ж, хорошо, езжайте вдвоем!
      Петька чуть не подпрыгнул от радости. Подумать только, какое счастье: проехать столько верст на казенных лошадях, да еще вместе с красноармейским командиром!
      И вот после обеда мы прибежали к Полевому в епархиальное училище.
      У бревенчатой конюшни во дворе училища мы увидели запряженную парой сытых лошадей желтую полковую бричку. Полевой стоял у входа в конюшню. Он внимательно следил, как маленький белобрысый красноармеец запрягал лошадей в забрызганную грязью подводу. На плечах у Полевого была длиннополая кавалерийская шинель, а на голове - барашковая с малиновым верхом кубанка. Увидев нас, Полевой строго спросил:
      - Не оделись почему?
      - Так сегодня же не холодно, дядя Полевой! - удивленно ответил я.
      - Да, не холодно. Ночью в поле очень холодно. Бегите-ка домой и возьмите пальто. Только побыстрее - одна нога здесь, другая там!
      Что делать? Ведь бричку уже запрягли. Пока мы добежим до Успенской церкви, ездовой приготовит и подводу. Разве станут они дожидаться нас? Возьмут и покатят сами в Нагоряны. Нет, бежать домой за пальто никак нельзя.
      - Нестор Варнаевич, у нас нет пальто! Мы так поедем! И не простудимся, честное слово, не простудимся! - сказал я.
      - Ах вы лентяи, лентяи, - покачал головой наш квартирант. - Неохота бежать? Правда? Ну ладно! - И, запахнув шинель, он ушел в конюшню. Немного погодя он вынес оттуда потрепанную и обсыпанную соломенной трухой кавказскую бурку с приподнятыми плечами.
      - Это моя собственная, старинная, - сказал Полевой. - Ездила когда-то со мной в обозе. Я уж не думал, что будет нужна, а сейчас пригодится. Ею еще пять таких пацанов, как вы, закутать можно. Ну, залезайте в бричку, живо.
      Я уселся рядом с Полевым, а Петька полез на облучок к Кожухарю. Свернутая черная бурка лежала у ног Полевого. От нее пахло лошадиным потом. Полевой уложил на бурку две винтовки с ремнями и несколько обойм русских патронов с белыми острыми пулями.
      - Поехали! - приказал он Кожухарю.
      Тот подобрал вожжи и чмокнул губами; лошади тронулись, и мы выехали со двора епархиального училища прямо на Успенский спуск. Дорога предстоит немалая, ехать будет хорошо. Бричка весело подпрыгивает по булыжникам мостовой. Низенькие пожелтевшие липы, пестро размалеванные вывески парикмахерских, деревянные будочки медников, жестянщиков мелькают по обеим сторонам дороги.
      Вот мы проехали дворик Стародомских. Как жалко, что Куница уехал в Киев. Подождал бы еще денька два - мы бы и его захватили сегодня в Нагоряны.
      Мимо нас в новых буденовках проходит рота курсантов военно-политических курсов. Ротой командует Антон Бринский, сутулый командир-стажер в темно-коричневой гимнастерке. Курсанты поют:
      Гей, нумо, хлопцi, ви комсомольцi.
      Треба нам в спiлку єднаться!
      Пану гладкому, богу старому
      Годi вже нам покоряться!
      В Чорному морi панство топили,
      Гади й в Парижi дрижали...
      Рейдом зарвались глибоко в Польщу,
      Чули: "Дайош!" пiд Варшавой...
      Я знаю эту песню. Ее всегда поют комсомольцы.
      Мы проезжаем Успенский базар. Дощатые, обитые жестью рундуки закрыты на тяжелые засовы. Мальчишки с завистью поглядывают на нас. Как мы гордимся тем, что едем на полковой бричке вместе с командиром Полевым! Смотрите, смотрите! А вот вас не возьмут на бричку, как бы вы ни просились!
      Бричка взбирается на гору. Мы выезжаем на Житомирскую улицу. Вдоль нее тянутся рядами молодые акации, каштановые деревья и высокие грабы. А вот и усадьба доктора Григоренко! Над резными дубовыми дверями докторского дома колышется белый флаг с красным крестом посредине. Теперь здесь помещается дивизионный лазарет. На столбе у ворот можно заметить светленькое пятно: оно напоминает прохожим, что когда-то здесь висела медная дощечка с фамилией Котькиного отца.
      Бричка въезжает на Тюремную улицу. Влево от нас белеет тюрьма. Перед нашими глазами расстилается широкое поле с уходящим к горизонту Калиновским трактом. Мы уже за городом. Где-то за высокими подсолнухами кричит "пить-пилить" запоздалый перепел. Пахнет чебрецом, мятой и полынью.
      Полевой закуривает трубку. Синий дымок вьется над бричкой и сразу же уносится вольным полевым ветром.
      До нагорянского кладбища оставалось совсем немного - каких-нибудь полверсты, как вдруг у нашей брички лопнула задняя ось. Полевой спрыгнул на землю. Он осмотрел лопнувшую ось, и, крякнув с досады, достал из брички свою шинель, винтовки, патроны, черную бурку и бросил их на траву.
      - Вот петрушка приключилась, будь ты неладна! - с сердцем произнес Кожухарь.
      Подвода, которая ехала сзади, догнала нас. Белобрысый красноармеец спрыгнул с облучка и подошел к Кожухарю. Вдвоем они ощупывают ось, советуются.
      Из села нам навстречу идет сутулый крестьянин в коричневой свитке. Поравнявшись с нами, он снимает шапку и кланяется.
      - Добрый день!
      - Здравствуй, папаша, - ответил Нестор Варнаевич. - Скажи, где тут кузница?
      - Кузня? А вон, за церквою, на горбку!
      - А Манджура в селе сейчас? Вы его знаете? - спросил я у старика.
      - Авксентий? В сели, в сели. Вин у нас голова сельрады!
      - Кто, кто? - заинтересовался Полевой. - Манджура? Он что, председатель сельсовета?
      - Эгеж! - подтвердил крестьянин.
      - Твой дядя? - тихо спросил у меня Полевой.
      Я кивнул головой.
      - Хорошо я, значит, сделал, что взял тебя, - улыбнулся Полевой. - Давай тогда искать твоего дядьку. - И, подойдя к Кожухарю, Нестор Варнаевич приказал: - Вот тебе, Феофан, винтовка, патроны. Езжай полегонечку к кузнице. Как-нибудь дотащишься. А потом шпарь в город один - мы на подводе доедем... Ну, садитесь, ребята.
      Миновав кладбище, мы заезжаем прямо во двор к Авксентию. Дядьки нет дома, и Оська мчится за ним в сельсовет.
      Авксентий радостно встречает нас. Я знакомлю его с Полевым.
      В хате дядька рассказывает:
      - А в селе у нас новостей, новостей! Староста наш прежний, Сигорский, удрал с петлюровцами, пес поганый. Мельницу водяную у помещика Тшилятковского мы отобрали. Главный мельник у нас теперь Прокоп Декалюк - вы ж его, наверное, знаете? А я, кто я - как бы вы думали? - смеется дядька. Такая шишка, не дай бог! Я голова сельрады! Верное слово! Был сход - беднота меня и выбрала. "Ты, говорят, Авксентий, пострадал от петлюровцев, так будь теперь у нас за главного". Ясное дело, куркули ой как недовольны. Знают, лихо им в бок, что я покажу им бенефис. Они уж мне записки бросали: "Не загибай, Авксентий, - подожжем!" Так я и испугался! Одно плохо, что они с бандитами снюхались, а те немалую шкоду могут селу сделать. Их же много теперь по лесам шляется.
      Тем временем жена Авксентия ставит на стол миску с борщом и каравай хлеба. За едой Нестор Варнаевич договаривается с дядькой о поставке фуража.
      - К четвергу подготовлю тебе десяток возов, а сейчас дам подводу, обещает Авксентий.
      Оксана разостлала на столе вышитое полотенце. Она приносит в подоле яблоки-цыганки и высыпает их на стол. Яблоки твердые и чуть продолговатые.
      - Ну, как, племянничек, много ты стекол побил за это время? спрашивает Авксентий, видя, как я уплетаю вместе с Маремухой яблоки.
      - Он - герой, дорогу нам сюда показал, - хвалит меня Полевой. - Мы вот его скоро в комсомол определим, пусть только подрастет немного.
      Темнеет. В горницу входит Оксана, шлепая по глиняному полу босыми ногами. Она зажигает коптилку.
      - О, да мы заговорились! - сказал Полевой. - Ну, спасибо, хозяин, за яблоки да за сено. В четверг я пришлю к вам обоз. - И, встав из-за стола, он протянул руку Авксентию.
      Пока мы прощались, Полевой надел шинель и туго застегнул ее на все крючки. Потом перебросил через плечо ремень своего тяжелого маузера. На дворе уже прохладно. Хорошо, что Полевой захватил для нас бурку.
      Мы еще раз попрощались с Оксаной, с Оськой и Авксентием и полезли за Полевым на самый верх подводы. Легли животами на мягкое, упругое сено и укрылись буркой. Полевой улегся рядом с нами на сено - большой, широкоплечий, от него здорово пахнет табаком.
      Ездовой - низенький красноармеец - примостился с винтовкой в руках где-то внизу, на облучке; он почти закрыт нависающей над ним копной сухого сена. Нам видно только, как дрожат внизу туго натянутые им вожжи. Лошади, почуяв дорогу домой, упрямо мотают головами, - крепкие постромки то и дело трут их шелковистую кожу.
      Мы глядим вперед на дорогу, по которой, подскакивая и качаясь, едет наша подвода.
      За березовой балкой всходит луна. Чем дальше мы едем, тем сильнее голубоватый свет заливает окрестности.
      Когда мы выезжаем с проселочной дороги на ровное шоссе, Полевой легко поворачивается на бок и вынимает из кобуры свой маузер. Щелкает предохранитель.
      Вдоль шоссейной дороги тянется частый сосняк. Все реже и реже мелькают случайные просеки, полянки. Чем ближе мы подъезжаем к городу, тем гуще становится лес. Теперь плотная стена деревьев уже окружает с обеих сторон Калиновский тракт. Где-то здесь бродит банда Мамалыги.
      Вдруг, когда мы, перевалив через бугор, спускаемся вниз, из придорожной канавы, наперерез нам, выскакивают три человека.
      Кто это? Неужели бандиты? Ну да, бандиты!
      - Сто-ой, холер-ра!..
      Это закричал бандит, изо всей силы ухватив под уздцы наших лошадей. Испуганные кони, захрапев, подмяли бандита и круто повернули в сторону.
      Подвода стала поперек дороги. От неожиданного поворота я чуть не слетел вниз.
      - А ну, слезай, холера тебе в живот! - скомандовал ездовому бандит, остановивший лошадей. Два других медленно, опустив револьверы, подходят к лошадям. Они, наверное, думают, что ездовой на телеге один.
      - Тащи его оттуда, паскуду! - хрипло выругавшись, потребовал один из бандитов.
      И в эту минуту около нас хлопнул сухой, резкий выстрел. Маремуха от испуга схватил меня обеими руками за плечи.
      Выстрелил Полевой. Он чуть приподнялся над сеном. Его каракулевая кубанка слетела. Почти к глазам прижав длинный маузер, он стреляет по бандитам. Видно, как из тонкого ствола маузера вылетают остренькие лучики огня. Кто-то из бандитов, крикнув, тяжело повалился. Остальные два метнулись в сторону. Вот они с размаху, один за другим, перепрыгнули канаву и пропали в лесу. Внизу, под нами, грохнул выстрел. Это пальнул из винтовки по убегающим бандитам ездовой. Эхо прокатилось над безмолвной листвой и замерло.
      Как тихо стало сразу вокруг. Слышно только, как слева от нас, в лесу, куда убежали бандиты, трещит валежник. Кажется, будто какой-то полуночный встревоженный зверь, меняя свое логово, мчится среди деревьев. Внизу, под колесами, застонал подстреленный Полевым бандит.
      - Погоди, Степан, не стреляй, - громко, но совершенно спокойно приказал ездовому Полевой.
      Потом с маузером в руке он спрыгнул на землю.
      - Гляди по сторонам! - тихо приказал ездовому Полевой, а сам подошел к бандиту.
      Нам с Петькой стало жутко оставаться на подводе.
      - Слезем, а, Петька? - шепнул я Маремухе, кивая на дорогу.
      Тихонько, цепляясь руками за веревку, мы спрыгнули на шоссе и подошли к Полевому. Он опустился на корточки перед подстреленным бандитом и обыскивает его. Страшно, но и мне хочется посмотреть на бандита. Пересиливая страх, я наклонился.
      Бандит уже не шевелится. Его лицо залито кровью. Левая рука запрокинута далеко назад, точно он хочет схватить камень.
      Я вздрогнул... Нет... не может быть... я ошибся...
      Я наклонился к бандиту совсем близко, и снова мурашки забегали у меня по коже. Бандит очень похож на Марко Гржибовского.
      - Петя, это не Марко? - толкнул я под бок Маремуху.
      Петька тоже наклонился к бандиту, но тотчас же отпрянул.
      - Марко!.. - испуганно прошептал он и попятился от трупа.
      Ну конечно, это Марко, широколобый, курносый Марко, сын колбасника пана Гржибовского. Это его упрямый лоб, его крутая шея. Да ведь и френч-то на нем, кажется, тот самый, английского покроя, с высоким стоячим воротником, в котором мы видели Гржибовского последний раз в Нагорянах.
      - Дядя Полевой! Это Марко Гржибовский! Мы его знаем! - сказал я нашему квартиранту.
      Но Полевой вместо ответа строго приказал:
      - А ну, пошли на сено! Без вас разберутся!
      Он, видимо, не хотел, чтобы мы смотрели на убитого. Мы отошли в сторону и только было собрались лезть вверх, на сено, как в эту минуту за перевалом громко застучали колеса какой-то подводы.
      Едут к нам.
      А что, если это спешат на выручку приятели Марко Гржибовского? Мы с Петькой сразу запрятались в тень, под сено. Мне кажется, что лес подкрадывается к нам со всех сторон, с голенастыми своими соснами, с ветвистой ольхой, с низеньким кустарником. Лошадиный топот и дребезжание колес раздаются все громче. Внезапно из-за бугра вылетает запряженная парой коней бричка и, не доехав шагов пяти до нашей подводы, останавливается.
      - Кожухарь, ты? - негромко окликнул Полевой, подняв навстречу маузер.
      - Товарищ начальник, я тебя малость не признал, - радостно откликнулся с брички Кожухарь и, спрыгнув на землю с винтовкой в руке, побежал к Полевому, но, чуть не наступив на руку Марко, отпрыгнул и растерянно протянул: - Э-э, да у вас тут... - но не договорил. Он с изумлением стал разглядывать освещенное луной мертвое лицо Гржибовского.
      - Ладно, поехали! - коротко распорядился Полевой и спрятал маузер в деревянную кобуру.
      И вот через несколько минут мы едем дальше, к городу. Мы с Петькой лежим на сене, едва дыша, не шевелясь. Я пристально вглядываюсь в лесную чащобу. Теперь мне кажется, что из-за каждого ольхового ствола выглядывает бандит. Тень деревьев хорошо скрывает бандитов, а мы, наоборот, освещены луной и видны отовсюду отлично. Зачем только ездовой так быстро гонит лошадей? Ехал бы потише! Ведь подковы так звонко цокают по камням!
      Стук лошадиных подков и громыхание колес разносятся эхом по всему лесу. Наверное, услышав этот грохот, приятели Марко Гржибовского - страшные волосатые бандиты - уже подползают к дороге, чтобы отомстить нам. В руках у них бомбы, обрезы. В этом дремучем лесу они хозяева - каждая тропа им знакома.
      Но вот заискрились за лесом далекие огни епархиального училища. Уже близок город. Там стоит полк Полевого, там живет мой отец. В городе горят на улицах электрические фонари, а на мосту возле крепости стоит часовой. Если бандиты погонятся за нами, он не пустит их в город. На радостях я крепко прижался к Петьке Маремухе. А хорошо ехать здесь, на сене! Теплая бурка греет нас, как одеяло. Мы все ближе подъезжаем к городу. А впереди нашей подводы, на желтой бричке, мой приятель Кожухарь везет в уездную Чрезвычайную комиссию труп Марко Гржибовского.
      РАДОСТНАЯ ОСЕНЬ
      Занятия в школе начинаются поздней осенью. Уже облетают с деревьев последние желтые листья. Многие зареченские хозяйки ворохами собирают их в мешки на Новом бульваре. Будет чем зимой растапливать плиту и кормить коз.
      Над балконом нашей бывшей гимназии, за голыми ветвями каштановых деревьев, краснеет новая вывеска:
      Перша Трудова школа
      имени
      ТАРАСА ШЕВЧЕНКА
      С гимназией покончено навсегда! Я пришел в класс как старый знакомый: заново составляли классный журнал, и меня вместе со всеми моими товарищами вписали туда. Новостей в нашей школе уйма! Скоро, говорят, будет выбран ученический комитет.
      Пани Родлевская - учительница пения - ходит по коридору скучная-скучная. Не придется уж, видно, ей, караморе, больше разучивать с нами "Ще не вмерла...". А новые наши песни петь она еще не научилась. Ее перевели в соседний класс. Говорят, что, когда ученики называют ее "товарищ учительница", она морщится так, будто ей наступили на платье. Вместо Родлевской в учителя пения нам дали Чибисова - того самого, который раньше преподавал в высшеначальном училище. Чибисов очень худой и носит дымчатые очки. Так он учитель ничего, смирный, не кричит, когда, случается, разгуляешься на его уроке, - беда вот только, что каждый день после уроков он ходит в кафедральный собор. Чибисов - регент: он командует на клиросе соборными певчими. Он весь прокоптился в церковном дыму, от него за версту, словно от попа, пахнет ладаном и палеными свечами. Учитель украинского языка Георгий Авдеевич Подуст бежал за границу вместе со своими дружками петлюровцами.
      А вот природовед Половьян доволен! Он бегает по лестницам как угорелый. Он сам снял в актовом зале портреты всех петлюровских министров, выдрал из рамок и водворил на их место под стекло старые фотографии своих животных, и в первую очередь портрет знаменитого муравьеда.
      Тощего Цузамена что-то не видать. Я слышал, он все болеет - видно, соскучился по своим немцам. А может быть, он просто боится большевиков? Но самая главная и радостная новость, особенно для нас, прежних высшеначальников, это та, что заведующим нашей трудовой школы назначен Валериан Дмитриевич Лазарев.
      В первый же день занятий он собрал нас в актовом зале и сказал:
      - Вы не смейтесь, ребята, что я плохо говорю по-украински. Я хоть и украинец, но учился в русском университете - тогда царь не разрешал студентам заниматься на их родном украинском языке. Конечно, я кое-какие слова перезабыл. Но сейчас-то мы с вами живем в Советской Украине, где большинство населения говорит по-украински. Вот и в нашей советской трудовой школе будут учить наш родной украинский язык, чтобы знать его хорошо. Давайте, хлопчики, жить дружно, не ссориться. Война окончилась, и теперь мы сможем учиться спокойно. Наша школа названа именем великого украинского поэта Тараса Шевченко. Не забывайте никогда его мудрые, простые слова:
      Учiтесь, читайте.
      I чужому научайтесь,
      Й свого не цурайтесь.
      Мы рады были услышать после долгого перерыва мягкий, спокойный голос любимого учителя, да и те, которые его увидели впервые, тоже встретили Лазарева хорошо. Он всем понравился.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15