Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мифогенная любовь каст (Том 2)

ModernLib.Net / Отечественная проза / Пепперштейн Павел / Мифогенная любовь каст (Том 2) - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 3)
Автор: Пепперштейн Павел
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Не смогут взмах руки отяготить,
      Когда мечом делю твои угодья,
      Их рассекая надвое. Клянусь:
      Не для того, чтоб умыкнуть поболе
      Дров, ядов, волчьих шуб и специй,
      Но чтоб владенья наши ближе к морю
      Переместить. Чтоб темной и соленой
      Водой наполнилась расщелина меж нами.
      И если скажешь: "Смерть", то я отвечу: "Море".
      "Что означает "пока фотограф работает"? Что это означает?" - подумал Радный. В тот же момент что-то фыркнуло у него над головой. Он инстинктивно пригнулся, потерял равновесие и спрыгнул с пьедестала. Неподалеку из песка торчали грабли. Не успел он что-либо сообразить, как через него перепрыгнул Джерри Радужневицкий - почему-то голый. Одним движением Джерри выдернул грабли из песка (перед этим он метнул их и они пролетели в сантиметре над головой Радного) и, бешено вращая ими над головой, стал приближаться.
      - Защищайся, ты, череп говна! - орал он. - Не то я сейчас сделаю тебе модную прическу своим гребешком!
      Радный отступил назад, упал, откатился в сторону и снова вскочил на ноги. Железные зубья граблей свистнули возле его лица.
      - Кому говорю, защищай свои черепа, мудозвон! - орал Джерри.
      Радный увернулся, проявив внезапную ловкость, отскочил назад и зачерпнул что-то продолговатое и тяжелое с земли. Это оказался внушительных размеров кусок железного весла. Неожиданно для себя Радный пронзительно свистнул и стал наступать, рубя воздух веслом. Мелкий дождик смочил его лицо.
      - Оружие, оружие обрел! - донесся чей-то восторженно-кликушеский вопль. - Недаром говорил Холеный: "А мы на случай мороси припасаем только свист да уключину". Ай да воин!
      Радный сделал прыжок в сторону. Оглянулся.
      Орал незнакомый ему человек, который арестовывал его. Только что он был в форме чекиста. Теперь на нем развевался светлый пыльник, на груди висел полевой бинокль. Радный поискал глазами Кирилла Радужневицкого. Ему казалось, тот все еще целится ему в затылок из пистолета. Но никакого Кирилла Радужневицкого он не увидел. На уцелевшей лодке сидел пепельный старик в синей больничной пижаме. Перед ним стоял фотоаппарат на треножнике, и старик увлеченно что-то делал с этим фотоаппаратом.
      - Дай-ка мне свою одёжу, Дунаев, - сказал старик, обращаясь к человеку в пыльнике. Тот снял пыльник и бросил старику. Старик накрьшся с головой и продолжал изображать фотографа. Но Радному недосуг было наблюдать за этим пришлось отбивать новую атаку Джерри. Весло скрестилось с граблями. Неизвестно, к чему привел бы поединок, но старец вдруг вынырнул из-под пыльника и произнес тоном усталого спортивного тренера:
      - Конец учебного боя. Отдыхаем.
      Джерри тут же повернулся к противнику спиной и с радостным улюлюканьем помчался к реке. Вскоре он уже поднимал вдалеке фонтаны сверкающих брызг.
      - Вот как наслаждается жизнью человек! - добродушно подмигнул Радному Дунаев. - Учись. Не все же на смертный гной молиться. Тебя как кличут-то Родный, что ли? Иди-ка сюда, Родной, поможешь с костром. Щас костерок разведем, ушицу сварим. Сегодня поутру Андрей Васильевич - ну, Джерри-то наш - рыбы граблями набил невидимо. Ой, ловок граблями рыбу бить - на удивление! Прямо Нептун, честное ебицкое слово! Хорош волжский рыбец, наварист! Ща как стемнеет, у реки уха - самое милое дело. С дымком. Ну и конешно выпьем за победу. За выдрочивание из себя фрица до полной белизны. Выпьем, песни споем, потом, может, на лодке покатаемся. Ночью красота на Волге! Может, до медсанбата доплывем, там с санитарками познакомимся. Выебем их, может быть. Выебем сестричек своих родных, ненаглядных! Эх, хорошо! Жизнь кругом, Родной, жизнь вокруг, несмотря на смерть, несмотря на войну. И ты это вскоре поймешь. Потому что сегодня ты, можно сказать, умер. И поэтому наконец-то жизнь, а не смерть полюбить должен!
      глава 4. Субботы у Каменных
      Дунаев блаженствовал. Он так соскучился по работе с людьми - по той работе, что на бездушном бюрократическом языке называется "работой с кадрами". Дунаев и сам пользовался этим языком, но в душе он не считал людей "кадрами".
      - Человек не "кадр", а целое кино, да еще и весь кинотеатр в придачу! бывало, говорил он с напускной ворчливостью. - А что такое "парторг"? Тот, что паром торгует? Пустотой то есть. Вот литейщик - он сталь льет, штамповщик детали штампует, вулканизатор - с резиной работает. А парторг что? Паром торгует. Да зачем он вообще нужен? А затем, что без того пара не было бы ни стали, ни деталей, ни резины. Не было бы, потому что не стало бы в них нужды. Пар - это человек: он, живой и горячий, и пароходы двигает, и паровозы, и станки...
      - Что же ты, получается, людьми торгуешь? - как-то раз спросил его один молодой рабочий.
      - Эх ты, зеленый еще! - сокрушенно покачал головой Дунаев. - Ты прикинь: что такое "партия"? Партия это то, что весь человеческий пар организует, дает ему силу и направление. А почему? Потому что партия видит, откуда этот пар происходит и на что он годен. Так можно было бы сказать: нет ничего, пустота одна, пар. Пар - ты и я. Но мы говорим слитно: "партия". Потому что там, где люди научились понимать все, как оно есть, там уже нет ни пара, ни тебя, ни меня. Одно только и есть: партия.
      Но эти простодушные софизмы, стилизованные под речь народного "мудреца" (Дунаев не ведал тогда, что ему самому придется стать учеником такого "мудреца" - атамана Холеного - и выслушать, словно в наказание, сотни таких софизмов), годились для темных молодых рабочих, для ребят, которые появились на свет в глухих деревенских углах, так же как и сам Дунаев.
      Теперь же Дунаеву предстояло иметь дело с людьми интеллигентными, образованными, которые к тому же относились к советской власти с плохо скрываемым враждебным недоверием. Если бы Дунаева спросили, он бы, конечно, предпочел других людей. Но никто его мнения не спрашивал. Он сам находился в жесточайшем обучении у колдуна по кличке Бессмертный. Часто он теперь вспоминал капризную, но душевную педагогическую манеру Холеного, его шутки-прибаутки и кудрявые похабные наставления - все это было таким близким, родным, так сильно напоминало манеру самого Дунаева, выработанную им для поучающего общения с рабочими. Холеный, бывало, называл его и "Дунай" и "Володька", а то и "дунайский ты мой ветер золотой", дразнил "дунайской селедкой" и "парторгом хуевым". Бессмертный же называл парторга исключительно "Дунаев". Ни тебе "гражданина", ни тебе "товарища", ни тебе имени-отчества. Зато он был честен и педантичен, говорил все прямо, в лоб, без экивоков. Любил, что называется, "называть вещи своими именами". И если Холеный был близок Дунаеву, как человеку из народа, то Бессмертный был с другой стороны близок ему, потому что было в нем что-то неуловимо партийное, бюрократическое.
      Накануне первого визита к Джерри Радужневицкому Бессмертный дал Дунаеву сразу целый пучок руководящих указаний и "директивок". В языке партийцев есть, в числе прочих, два понятия: "выволочка" и "натаскать". Урок, преподанный Дунаеву, был чем-то средним между "выволочкой" и "натаскиванием"..
      Было это так. Они находились на острове Яблочный, в раю. Неожиданно Бессмертный, бросив на Дунаева свой отстраненный взгляд, сказал, отчего-то перейдя на "вы":
      - Вы, наверное, голодны, Дунаев? Здесь хоть и рай, а поесть нечего. Кстати, и яблок здесь никаких нет. И не было никогда. Так что не знаю уж, почему этот остров называется Яблочный.
      - Да, пожалуй, поесть бы не отказался, - рассеянно ответил Дунаев и действительно вдруг ощутил легкий голод.
      - Не отправиться ли нам поужинать ко мне? Я вас приглашаю.
      - К "вам" - это куда? - спросил Дунаев. Он почему-то представил себе колоссальный мрачный дворец, каменный или ледяной, находящийся где-то в горах или глубоко в земле.
      - Ко мне в больницу, - просто сказал Бессмертный.
      Он щелкнул пальцами, и они оказались сидящими рядом за длинным, плохо протертым столом санаторного отделения Кащенко. Дунаев с ужасом обнаружил, что на нем - такая же синяя пижама, как и на Бессмертном, и такие же тапки, надетые на босу ногу. Справа и слева от них, а также напротив, сидели другие пациенты, хлебая алюминиевыми ложками какую-то мутную жидкость из алюминиевых мисок.
      Перед Дунаевым стояла такая же миска. Парторг попробовал - его чуть не стошнило.
      - Простите, но это, кажется, несъедобно... - робко обратился он к какой-то женщине, явно из персонала, которая проходила мимо с подносом, уставленным железными кружками.
      - Ешь, - сказала она с ненавистью. - Страна воюет, люди голодают, кормят вас, дармоедов, из последних сил. Он еще рожу кривит!
      Дунаев подумал, что действительно избаловался за последнее время, и скрепя сердце стал есть, давясь и с трудом проглатывая то неопределенно-склизкое, что здесь называлось едой.
      Бессмертный рядом сосредоточенно стучал ложкой, поглощая свою порцию. Неожиданно прямо в голове у Дунаева громко зазвучал его голос - как будто включили радио.
      - Вообще-то я никогда не испытываю голода, но ритуал есть ритуал. Его надо соблюдать. Здесь уютная столовая. Пока вы едите, хочу побеседовать с вами. Чтобы не мешать другим, предлагаю использовать для беседы мысленный голос.
      Дунаев окинул взглядом "уютную" столовую и внутренне спросил:
      - О чем же мы будем беседовать?
      - Об интеллигенции, - ответил в его голове голос Бессмертного. И этот голос продолжал: - У вас, Дунаев, ненормальное пристрастие к уголовным элементам. С самого начала войны, когда вы оказались в тылу у неприятеля и задумали партизанский отряд, вы мечтали поставить во главе этого отряда некоего идеального уголовника, созданного вашим воображением. Затем, будучи в Одессе, вы охотно братались с налетчиками. Молодцов-Бадаев для вас идеальный тип подпольщика и борца с фашизмом. Конечно, вашу логику можно понять. Преступники организованы, вооружены, умеют обращаться с оружием. Нелегальное существование приучило их к риску и к конспирации. Они иногда отважны. Обладают налаженными подпольными связями. Так сказать, знают ходы и выходы. Их можно использовать для легкой дестабилизации некоторых - весьма ограниченных - участков вражеского тыла. Но не более. Не более, Дунаев. На большее они не способны. Они изначально деморализованы и, по большому счету, всегда слабы. Внутри у преступника - сопли и деньги. И больше ничего.
      Однако я согласен с вами в главном: нужна подрывная диверсионная группа. Она нужна именно сейчас. Сейчас, когда впервые появляется возможность переломить ход войны и начать Великое Наступление на Запад. Пока советские войска отступали, не было простора для действий подрывной группы. Сейчас он может появиться. Группа. Подумайте об этом слове, Дунаев. Это немаловажное слово. Группа - это не отряд. Для того, чтобы переломить ход войны в Сталинграде, вам, Дунаев, нужна будет группа. Именно группа.
      Но тогда встает вопрос - из кого формировать группу? Кто, кроме уголовников, обладает опытом и традициями нелегального диверсионного существования? Ответ прост: интеллигенция. Принято считать, что интеллигенты слабы. Принято говорить о слабом, болтливом, нервном и вечно сомневающемся интеллигенте. Все это ложь. Эту ложь сама интеллигенция и распространяет о себе. Настоящая мощь всегда прикрывается подобной ложью. Знаете, что такое на самом деле интеллигент? Это железное чудовище, не ведающее сомнений, сметающее все на своем пути. Никто не хранит в себе столь обезоруживающего разрушительного потенциала, как тихий, скромный, образованный человек. Да и что такое образование - это вечное чтение, перелистывание книг? Это томление, вызываемое избытком сведений? Это всего лишь приемы, нагнетающие подспудную мощь. Эта мощь может так и не высвободиттся, но ежели ее высвободить, то лучшего вида оружия, чем русский интеллигент, не найти. Кому еще под силу было бы уничтожить Российскую империю?
      Если вы, Дунаев, желаете быть воином, то вам прежде всего следует думать об оружии. Настоящий воин думает только об оружии. Есть два типа оружия: безоружное и вооруженное. Нож или пистолет - это безоружное оружие. Они послушны, но своего собственного оружия у них нет. Вооруженное оружие во много раз мощнее, потому что оно обладает своим собственным оружием. Но именно поэтому оно не столь послушно - ему еще надо понравиться, заключить нечто вроде контракта. Вы помните одну из ваших московских галлюцинаций под названием "Интеллигентные люди в Раю"? Сколько там было человек?
      - Трое, - сказал Дунаев отчего-то вслух, но на него даже не посмотрели. Он был несколько подавлен той свободой, с которой Бессмертный распоряжался его памятью.
      - Очень хорошо. Троих будет и сейчас достаточно. Вы уже видели, каковы "интеллигентные люди в раю". Вскоре узнаете, каковы "интеллигентные люди на войне". Говорю вам, это берсерки, настоящие демоны врат. Настоящие тибетские демоны врат.
      - Тибетские-минетские! - неожиданно громко, вслух произнес Дунаев. На этот раз на него посмотрели. Двое дюжих санитаров, стоящих в углу, стали переговариваться, время от времени поглядывая на него.
      - Не отвлекайтесь. Главное, чтобы каждый из них сразу обрел свое Оружие. Он должен безошибочно выхватить его из тьмы вещей. Выбрать - выбрать молниеносно.
      - Молниеносная война! - вдруг пропел высоким, переливающимся, дурдомовским тенором сидящий рядом с Дунаевым псих - голубоглазый, хитровато-распахнутый парень. Он пел, а сам указывал на Дунаева пальцем.
      - Молниеносная война... Молниеносная война... - зашушукались за столом.
      - Отключись, блядь! - угрожающе повернулся к парню Дунаев. - Вырубай подслушивающую аппаратуру! Что, под трибунал захотел? Тебя в минуту поставят к стенке. За шпионаж. Не посмотрят там - псих, не псих.
      - Военно-интеллигентный женский друг! - пропел сумасшедший. Военно-интеллигентный молниеносно-женский друг!
      Он определенно подслушивал речь Бессмертного, которая звучала в дунаёвской голове. Подслушивал, но ничего не понимал.
      Краем глаза Дунаев заметил, что один санитар что-то сказал другому и вышел.
      Бессмертный не обращал на все это никакого внимания, сосредоточенно размешивая жидкий кисель в железной чашке. Дунаев продолжал слышать в своей голове его отчетливый голос:
      - За каждым из выбранных нами интеллигентов должен стоять кружок. Точнее, опыт кружка, память о кружке. Знаете эти маленькие, замкнутые кружки... Люди встречаются из года в год, десятилетиями, у них свои темы, обсуждения... Встречаются на какой-нибудь квартире, по определенным дням недели. Да. Вот такие кружки - их можно назвать "нагнетателями" или "аккумуляторами", если пользоваться техническим словарем. Мы ведь с вами маги - не так ли? А что такое магия, как не техника? Маг - это просто инженер-технолог. Вы согласны?
      Дунаев кивнул. Он уже плохо понимал Бессмертного. Атмосфера дурдома сильно действовала на него.
      - Когда будете думать о слове "группа", непременно подумайте также о слове "кружок". Кружки, кружочки... Нам без этого опыта не обойтись. Хотя бы потому, что Сталинград окружен. Почти окружен. А нам надо окружить окружение. Тогда Сталинград навсегда войдет в историю как место, где был осуществлен Великий Перелом в ходе Второй Мировой Войны. Я закончил. Есть вопросы?
      Бессмертный так неожиданно завершил свою речь, что Дунаев вздрогнул.
      - Вопросов нет, - сказал он вслух, снова забыв о том, что нужно пользоваться "внутренним голосом".
      - Сталин - гад! - вдруг завопил распахнутый парень слева, опять тыча пальцем в Дунаева. - Он сказал, что Сталин - гад. В головном поле сказал. Он сказал в головном поле, что Сталина его мать изнутри имеет в рот! Она его имеет в рот изнутри! Изнутри, каждый день!
      - Ну, ты доигрался, каличный, - сказал Дунаев, вставая. - За такое убивают насмерть! - И он уже размахнулся, чтобы ударить по воодушевленному, синеглазому лицу. Но чьи-то сильные руки схватили его. Не успел он оглянуться, как его уже вязали веревками и какими-то тряпками и тащили вон из столовой. За ним волокли орущего, брыкающегося парня. Бессмертный, даже не взглянув в их сторону, встал и, шаркая разношенными тапками, отправился вслед за пациентами, которые расходились по палатам.
      Дунаеву сделали укол (после которого сильно захотелось спать) и привязали к железной койке в узкой комнатке, похожей на тюремную камеру. К соседней койке привязали распахнутого парня. Он еще продолжал извиваться и петь:
      - Кружочки, кружочки, кружочки на воде... На водее, на водее...
      Кружочки по интересам, кружочки самодеятельности, казацкие круги на воде. Попали в окружение, а вся жизнь - круженье, круженье, круженье... В Инженерном Замке женщина жила - женская, женская женщина жизненно жила...
      Постепенно голос его становился тише. Наконец он перестал петь и серьезно, негромко произнес: "Синеглазый гигант обосрался". Помолчав, он тихонько продекламировал:
      Синеглазый гигант обосрался,
      Был он выше коричневых скал,
      И с зеленых вершин изумленных
      Целый день тек расплавленный кал...
      Дунаев действительно ощутил запах кала и сразу заснул. Видимо, потому, что не понимал, что с этим запахом делать.
      Люди, встречавшиеся у Радужневицких и у Радных, ничего не знали о небольшой компании, которая собиралась по субботам у Каменных. Хотя самих Каменных все хорошо знали. Они появлялись иногда и на радужневицких четвергах, а позднее стали обязательными участниками "пятниц" у Радного. Это были муж и жен - Арон и Ася (в девичестве Ярская). Арон и Ася поженились в 1928 году и с тех пор по субботам собирали у себя гостей. Супруги отличались красотой и здоровьем. Оба - высокого роста, спортивного сложения, бронзово загорелые, с "античными" лицами. Арон всегда ходил с наголо обритой головой. По профессии он был скульптор. "Надо оправдывать свою фамилию", - говорил он гостям с усмешкой, показывая предварительные изваяния, сделанные для начала "в глине". С ранней юности Арон любил Ницше и старался, как мог, приблизиться к ницшеанскому идеалу сверхчеловека. Вообще он много читал, увлекался философией, любил также исторические труды. Эти его увлечения отчасти помешали ему стать известным скульптором. Но он к художнической славе не очень стремился. Ему больше нравилось обсуждать различные философские проблемы или же заниматься атлетическими упражнениями. Он был настолько силен, что любил, в присутствии гостей, держать на одной вытянутой руке самовар, наполненный кипятком. "Держание самовара" - это был его, так сказать, любимый трюк. Еще более достопримечательным человеком была Ася Ярская. Она славилась, во-первых, удивительной красотой и тем, что в нее постоянно кто-то роковым образом влюблялся, полностью теряя голову. Были случаи, когда из-за нее кончали самоубийством. Но сама она любила только Арона. Она также известна была своим проницательным умом и талантами: превосходно рисовала, пела, писала стихи и прочее. Но главной страстью ее была архитектура. Она мечтала ехать в Москву, учиться на архитектора.
      В 1930 году у Каменных родился сын, которого в честь Горького назвали Максимом. Это был крепчайший, смуглый малыш, его часто выносили к гостям. Он восседал среди всеобщего восхищения молчаливо и величественно, как маленький божок, пока взрослые пытались привлечь его внимание подношениями в виде сладостей, свистулек, волчков и фруктов. Но он принимал только сочные астраханские арбузы. Эта скульптурность младенческого крупноголового тела Максима вдохновила Арона Каменного на создание одной их своих наиболее известных работ "Сын". Эта скульптура, сделанная в 1932 году из белого, слегка искрящегося камня, чем-то напоминающего сало, изображала мощного младенца с немного "скифскими" чертами лица, восседающего на горе фруктов. Скульптуру приобрел городской совет, и ее установили у входа в один из детских садов. В 1942 году изваяние погибло во время бомбежек. Затем Арон сделал скульптуру "С арбузом" - голый младенец Максим, стоящий с арбузом в руках. Эта скульптура также была приобретена городским советом, изменили только название. Она стала называться "Мальчик с мячом". В конце 30-х годов, когда Сталинград активно строился, заказов у Арона было много. Долго он работал над скульптурой "Волга", в которую вложил особенно много сил. Скульптура изображала обнаженную девушку с мощным и стройным телом, лежащую на спине, с лицом, обращенным к небу. Моделью для "Волги" послужила его жена Ася.
      По субботам собирались в студии Арона - в основном художники. Кружок небольшой, даже в самые оживленные времена не набиралось более десяти человек. "Заседания" держались в тайне. Говорили об искусстве, о философии, о будущем человечества. Подумывали о художественном объединении. Но для этого было поздно: прошло время художественных группировок и союзов с их манифестами. После 1934 года Каменные посещали "пятницы" у Радных. Там они старались держаться скромно, незаметно. Радные относились к ним почему-то не вполне серьезно - ласково подшучивали над ними, над их молчаливостью, называли "наши каменные гости". Если бы Глеб Радный знал, что у них имеется свой тайный кружок, все было бы по-другому. Но он прослышал об этом лишь под конец, когда от него ушла жена и он сам прекратил принимать у себя. Как-то раз он договорился приобрести у Каменного череп. Зашел без предупреждения в студию. То была суббота, и Радный застал всех членов кружка. Он заинтересовался, посетил несколько суббот, но потом отвлекся на свою работу и забыл о каменных субботах. Сейчас, когда перед ним откровенно поставили вопрос: "Кто может быть третьим?", он вспомнил о них.
      - Идеальным человеком был бы Арон Каменный, - сказал он Бессмертному и Дунаеву. - Очень силен, вынослив, очень смел, умен. Спортсмен. Физическая сила необычайная. Полный самовар, знаете ли, удерживал на одной руке. Но он, наверное, на фронте. А Ася с ребенком, надо полагать, в эвакуации.
      - А работы? - спросил Бессмертный.
      - Какие работы?
      - Ну, скульптуры вашего друга.
      - В основном, наверное, остались в мастерской.
      - Да? Ну что ж, надо зайти, посмотреть.
      Был полдень, когда четверо подошли к скульптурной мастерской, но тьма стояла, как в поздних сумерках, настолько дым и гарь заволокли небо. От мастерской осталась ровно половина - другую половину снесло взрывом. Они вошли через огромный пролом в стене. Разбитые оконные стекла хрустели под ногами. Впереди шел Бессмертный - почему-то он снова, видимо по привычке, принял образ Киры Радужневицкого. За ним следовали: Джерри с граблями, Радный с обломком весла и в ожерелье из черепов, Дунаев со своим полевым биноклем и "ослиным хвостом" в виде хлыстика. В полутьме плотно стояли скульптуры - в основном статные тела Аси Каменной - обнаженные или облепленные словно бы мокрым платьем, вытянутые в египетских позах или же расслабленно опирающиеся на пустоту.
      Бессмертный внимательно осматривал изваяния, остальные растерянно топтались, не зная, чем занять себя. Дунаев подошел к окну, сквозь кусок грязного стекла взглянул в полуобугленный сад.
      Джерри украдкой потрогал грудь статуи, изображавшей молодую девушку. Бессмертный с видом коллекционера выудил из толпы предварительных статуэток одну - она изображала женщину, видимо Асю, в движении, быстро идущую вперед. Платье на ней, как на знаменитой Нике, было смято ветром, и тело как бы мощно надвигалось, шло вперед, сквозь эти складки одеяния, летящего вспять. Лицо женщины было слегка повернуто назад, словно бы она оглядывалась, причем оглядывалась в гневе. В правой руке она сжимала высоко поднятый меч.
      - Это ранняя работа Арона, - сказал Радный. - Называется, кажется, "Месть" или "Возмездие". Точно не помню.
      - Отличная вещь. Я покупаю ее, - произнес Бессмертный и вынул из кармана серебряную монету - царский рубль 1913 года, выпущенный по случаю юбилея дома Романовых. - К сожалению, не могу, по нынешнему состоянию дел, заплатить больше.
      Он посмотрел, словно прощаясь, на гладкое, немного стершееся от множества прикосновений лицо Николая Второго, из-за плеча которого проступало лицо первого Романова. И аккуратно положил монету на столик.
      В этот момент в плотном слое копоти и дыма, который заслонял небеса, образовалась рваная бегущая дыра, откуда издали глянуло летнее небо. Солнечные лучи проникли в разрушенную мастерскую и в сад за большими разбитыми окнами. Дунаеву показалось, в саду что-то сверкнуло. Сверкнуло еще раз. И вдруг он увидел расхристанную фигурку, которая, пригибаясь, убегала сквозь кусты. Фигурка держала что-то сверкающее.
      - Вор! - заорал Дунаев. Он перепрыгнул через огромного глиняного рабочего, который лежал в проломе стены, распавшись на большие куски, и бросился догонять вора. Он настиг его у самой ограды - схватил и сразу вывернул ему руку, заломив ее за спину.
      - Ой, дяденька, больно! Отпустите! - завопил тонкий голос.
      Оказалось, мальчишка лет десяти, с грязным лицом, вымазанным черным пеплом. Одет в тряпье. В свободной руке он сжимал большой серебряный поднос.
      - Отпустить? Ну уж хуй тебе! - ответил Дунаев и, повернувшись в сторону мастерской, крикнул: - Я беспризорника поймал!
      Остальные подошли.
      - Чужим имуществом балуемся? - спросил Радный, кивнув на поднос.
      - Это не чужое. Это наше, семейное. Я же Максимка Каменный! Вы что, не узнаете меня, вы же у нас в гостях бывали, - пацан указал на Радного.
      - Хорош трепаться! - вскипел Дунаев. - Дайте-ка мне маузер, ребята. Сейчас я этого пассажира успокою навеки.
      - Погодите, Дунаев. Зачем лютовать попусту? Вы себя как фашист ведете.
      Радный присмотрелся к лицу пацана.
      - Действительно - Максимка! - изумленно воскликнул он. - Как же ты здесь очутился?
      - Мать с отцом на фронт ушли. А меня тетке оставили. Тетка эта - дура. Ну, я ноги сделал. Что я, маленький, что ли, в какую-то деревню ехать, когда все воюют? Я тоже воевать хочу. Я - Рыцарь Чудовищного Образа. Я - Каменный! Я сто миллиардов немцев один убить могу.
      - Да ты, я погляжу, бравый парень! - усмехнулся Радный. - А зачем тебе поднос?
      - Настоящий воин должен присмотреть себе меч. Я тоже ищу меч. Но, пока что, я вспомнил об этом подносе. Он годится в качестве щита. Мой отец очень силен. Одной рукой удерживает на весу полный, раскаленный самовар. Этот самовар всегда ставили раньше на этот поднос. Так что это подставка под знак силы моего отца.
      - Очень хорошо, - вдруг сказал Бессмертный. Он подошел к пацану, держа статуэтку "Возмездие". - Значит, ищешь меч? Хорошо. Такой меч тебе по душе, как у этой женщины?
      - Это моя мама, - сказал мальчик, искоса взглянув на статуэтку.
      - Тем лучше, - кивнул Бессмертный. - Изволь выслушать стихотворение! неожиданно перебил он себя. - Это мой перевод из Рильке. Или из Стефана Георге. Не помню точно. Кажется, из Рильке все-таки. Малоизвестное стихотворение. - И он прочел. Кстати, стихи он читал внятно, с присутствием необходимой доли холодного пафоса:
      ...И ландыш, и вода...
      Ни чаша сока смокв, ни блюдо волчьих ягод,
      Ни плод бесплодия, ни ветхий Пан лесов,
      Ни медноглазой Пейфо верещанья
      Не смогут взмах руки отяготить,
      Когда мечом делю твои угодья,
      Их рассекая надвое...
      Клянусь:
      Не для того, чтоб умыкнуть поболе
      Смокв, волчьих ягод, волчьих шуб иль специй,
      Но чтоб владенья наши ближе к морю
      Переместить. Чтоб темной и соленой
      Водой наполнилась расщелина меж нами.
      И если скажешь: "Смерть", то я отвечу: "Море".
      Пускай Персей не голову Медузы
      В змеином венчике, с остекленелым взглядом,
      Но голову прекрасную Нарцисса
      На свежесрезанном стебле - по центру
      Щита зеркального умело укрепит.
      Самовлюбленность - мать самозабвенья.
      И взгляд в себя ушедших, сонных глаз,
      Навеки слившихся с речной водой и эхом,
      Быстрей и резче будет умерщвлять
      Врагов, чем белый лик Медузы,
      Что сам себе - вуаль и склонен год от года
      Быть все прозрачней, все желеобразней...
      Тем более когда прилив. Когда тепло и мутно.
      В моря вливаются истерзанные реки
      Так руки вспять спешат к плечам округлым,
      Чтоб влиться в них. А пальцы - ручейки,
      Источники для остального тела,
      Что скромно затерялись в темной чаще
      Мхов и лесов далеких. Там и ландыш.
      Он не нарцисс. В нем ни любви, ни яда.
      Одна лишь свежесть. И она - смертельна.
      От Каспия - на север. Волком русским
      Бегу по ягоды, чтоб шубу уберечь.
      А где-то ангел точит нож кривой.
      И грузный бог ручья играет с телом нимфы...
      И если скажешь: "Сон", то я отвечу: "Слово".
      Пока Бессмертный читал, Дунаев отчего-то все более впадал в бешенство.
      "Развели беспризорников, блядь! Вот из-за такого разгильдяйства и войну выиграть не можем! - думал он. - От них и воровство, и мародерство, и грязь! А тут им, паразитам, еще стишки читают!" Он заметил, что Радный заслушался, а кобура у него на поясе расстегнута. Незаметно он вытянул из кобуры Радного наган и, отступив на шаг, стал целиться в затылок Максимки. От злобы его так трясло, что дуло нагана прыгало как сумасшедшее. "Пришью паразита!" - думал он. Но этому не суждено было совершиться.
      В тот момент, когда Дунаев приготовился уже выстрелить, Максимка вдруг слегка развернулся и сделал малозаметное движение локтем. Что-то свистнуло, сверкнуло, и Дунаев вдруг почувствовал такую резкую боль в руке, как будто его ударили топором. Пистолет взлетел и выстрелил уже в воздухе, описывая дугу. Дунаев свалился на землю с воплем. Оказалось, Максим Каменный метнул в Дунаева поднос - да так точно, что едва не отрубил Дунаеву кисть руки.
      - Что, срезал, дядька?! - звонко крикнул Максимка. - То ли еще будет!
      "Как же он увидел? Я же сзади стоял!" - думал парторг. И только потом сообразил, что мальчонка наблюдал за ним с помощью зеркального подноса. Поднос и был для него "зеркальным щитом Персея".
      Бессмертный, Радный и Джерри зааплодировали.
      - Отныне ты - воин, - сказал Бессмертный мальчишке. - Реакция у тебя хорошая. Оружие свое ты уже приобрел. Поднос будет тебе и щитом, и мечом. И зеркалом.
      Дунаев, несмотря на дикую боль в руке, тоже был восхищен. Его злоба куда-то исчезла. Он догадался, что злобу на него навеял Бессмертный, чтобы создать для Максимки ситуацию боевого испытания.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8