Портал - Хранитель ключа

– Живы? – спросил Евгений, протягивая руку Чугункину.

Комиссар растерянно кивнул. Клим лежал в яме, прислушиваясь к своим чувствам. Да, безусловно, он был жив. И будто даже не ранен. Это расстраивало больше всего. Хоть бы плевая царапина, кожанка, порванная бандитской пулей, шашкой. Уж на совсем крайний случай сгодился бы и перелом. Но нет, все конечности были целы…

– Теперь вы понимаете, что я имел в виду, когда говорил о вероятном направлении прорыва? – скупо улыбнулся комбат.

Чугункин еще раз кивнул. Отчего-то он ожидал, что Аристархов будет произносить обличительные речи, затем пристрелит его. Вместо этого Евгений вытянул Клима из ямы:

– Ну вставайте же… Осень, земля, поди, холодная. Простудитесь еще.

У Клима проскочила мысль: простуда приговоренных к смерти мало заботит. Значит, пока казнь отменяется.

– Где-то вы были правы, – рассуждал Аристархов. – Здесь не помогли бы ни три пулемета, ни дюжина. Я сам палил из пистолета. С таких расстояний обычно не промахиваются, но даже я никого не ранил.

Клим наконец поднялся. Черная кожанка была украшена рыжими пятнами глины. Комиссар попытался их оттереть, но только больше размазал.

– Вот вам и ваши пули, – пробормотал Клим.

– Поверьте опыту: штыковой удар тут бы тоже не помог. Видите, скольких шашками посекли?

Чугункин опять кивнул.

Кто-то оставался еще в поле, но большая часть батальона, во главе с комбатом и комиссаром, входила в деревню. Крестьяне проявили чудеса расторопности, и над зданием, где полчаса назад квартировала банда, реял красный флаг. Сами селяне сочли за лучшее попрятаться по домам. В подобном положении все хаты вдруг оказывались с краю. Но центральная площадь не была пуста. На ней стояла сгорбленная фигура. Еще держалась на ногах, но шаталась, словно нетрезвая. В одной руке фигура держала саблю, во второй руке – обрез.

– Пьяный, что ли? Проспал прорыв? – спросил Аристархов. И крикнул стоящему на площади: – Эй, бросай оружие!

Вместо этого фигура подняла обрез и, не целясь, пальнула в сторону комбата. Несмотря на численное превосходство противника, инсургент не собирался сдаваться. Комбат дал знак: остановиться.

– Не стрелять! – крикнул он.

Но сам тут же отобрал у рядом стоящего солдата винтовку, оттянул затвор, осмотрел магазин, ствол. Дослал патрон, приложил винтовку к плечу, прицелился любовно и нежно. Будто на стрельбищах, одновременно с выдохом, нажал на спусковой крючок. За мгновение пуля пролетела через площадь, ударила в грудь врагу. Тот вздрогнул, но устоял. Аристархов передернул затвор, звякнула гильза. Опять прицелился, выстрелил. Фигура в прицеле снова вздрогнула, но не упала.

– Что за черт!

– Это, наверное, вредительство, – зашептал Чугункин. – С завода нам прислали неисправные пули. Я извещу кого надо! Виновные будут наказаны!

Аристархов покачал головой. В это же время противник пальнул еще раз, его пуля ушла в белый свет как в копеечку, никого не задев. Теперь Аристархов целился долго. Невыносимо долго, кому-то показалось даже, что комбат и не думает стрелять, любуется миром через прорезь прицела. И прозвучавший выстрел оказался для многих неожиданностью. Стоящий на площади мотнул головой и стал медленно оседать. Сначала упал на колени, затем рухнул лицом в пыль. Аристархов перебежал небольшую деревенскую площадь, выбил ногой из рук упавшего обрез, саблю. Осмотрелся по сторонам: не появится ли еще кто. Тихо… Стали подходить солдаты. К стоящему посреди площади Евгению приблизился Клим.

– Ну что, он мертв? – спросил комиссар.

Человек на земле выглядел мертвее мертвого – последний выстрел Аристархова снес мятежному пол-лица. Но такой уж был день – во все что угодно поверишь. Аристархов нагнулся, коснулся рукой распростертого тела.

– Мертв. Думаю, уже два дня. Он совершенно холодный…

– Не понял?.. – спросил подошедший Чугункин.

– А что тут понимать. Эти две раны, – Аристархов штыком коснулся тела, – вчерашние. Кровь запеклась. А это… – штык коснулся двух других отверстий, маленьких, почти незаметных на грязной и дырявой рубахе, – это мои пули. Я стрелял по трупу.

– У нас горячка? – Чугункин, кисло улыбаясь, коснулся рукой своего лба.

– Дурацкий день, – согласился Аристархов. – Ну отчего у меня такое впечатление, что я не проснулся.

Батальон входил в деревню. Аристархов глядел на свое войско, стоя на крыльце избы, в которой еще пару часов назад квартировали Костылев и его подручные. На солдат нельзя было смотреть без содрогания. Бойцы ободранные, одетые в тряпье, вероятно содранное где-то с пугал. Иногда бинты намотаны прямо поверх шинелей. Обувь – ботинки с обмотками, латаные сапоги, порой даже лапти. Солдаты напоминали не регулярную армию, а банду. Неделю они гонялись за этим бандитским эскадроном, ночевали в поле, на голой земле, не жгли костров. Почти загнали зверя… А догнать пешему конных – дорого стоит. Но за четверть часа труд, страдания недели идут прахом, противник уходит. Уходит без потерь, зато тебе приходится собирать раненых да убитых. Евгений тяжело вздохнул и зашел в избу. В доме после костылевцев было тепло и накурено. Иных трофеев не имелось, зато сидели Чугункин и пленный. Клим пытался расколоть последнего, но получалось это не весьма. Евгений как раз застал конец реплики пленного:

– …Только давайте условимся. Расстреливать два раза законы не велят.

Аристархов подошел, кивнул и даже улыбнулся:

– Ну хорошо, положим, от пули ты заговорен… А как насчет прочих неприятностей? Я ведь могу попросить у кого-то шашку тебя пощекотать. Или, что еще дешевле, – найти веревку и подходящее дерево. Извини, мыла не предлагаю. Я бы и рад, но нету…

Пленный поежился. Комбат продолжил:

– В общем, я не знаю, как тебя звать, и знать не хочу. Выходов у тебя два. Один – на дерево. Второй: ты признаешь, что до сего момента заблуждался, но отныне прозрел и готов бороться за власть Советов. Товарищ Чугункин и я тебе поверим, примем в ряды рабоче-крестьянской армии. Но ты должен оправдать наше доверие. Рассказать мне, своему командиру, что происходило в той банде, в которую ты попал, разумеется, по недоразумению. И советую тебе поторопиться.

Пленный надулся:

– Куда торопиться? Вашему слову поверить – себя обмануть. Ведь вздернете…

– Еще никто не сказал, будто Евгений Аристархов не сдержал своего слова, – отметил комбат. – А торопиться тебе надо из тех соображений, что скоро обед. И если ты к нему не управишься, я не успею поставить тебя на довольствие, соответственно обеда ты не получишь. Будешь голодать до ужина.

Пленный задумался, но не так чтоб крепко – скорей, просто для порядка. Вероятно, он давно уже решил стать разговорчивей, но ждал еще одного аргумента. Наконец, согласился:

– Хорошо, вы меня убедили…

Аристархов довольно кивнул:

– Логика – вообще страшная сила. Убийственная просто.

И пленный стал рассказывать… Говорил сбивчиво, быстро, словно торопился на все тот же обед. Его не перебивали, слушали внимательно. При этом Аристархов улыбался и кивал, а Чугункин демонстративно сохранял спокойствие и серьезность, иногда проверяя, на месте ли наган.

Из речей пленного выходило, что он действительно попал в смутное войско совершенно случайно. Ни в каких грабежах-бесчинствах, разумеется, не участвовал, и даже не слышал о таковых. Получалось, что этот повстанец святее патриарха Московского и всея Руси Тихона и дышит непосредственно в нимб апостолам. Но Аристархова и Чугункина интересовали иные показания: про тех, кто командовал прорвавшимся эскадроном. Эти показания выглядели еще сказочней повествований о праведности пленного. Но вот беда – совсем недавно батальон Аристархова попал именно в сказку. При этом сказку выбрали пострашней…

На своем непосредственном командире пленный почти не остановился, зато немало поведал о колдуне. Впрочем, иное из его рассказа Аристархов и Чугункин видели собственными глазами: эскадрон заговоренных от пуль, восставший из мертвых.

– …Этот человек – чудь, не то карел, не то финн, – пыхтел пленный про Лехто. – Его все боятся! Даже Афанасий, командир-то наш. И я боюсь его сильней, чем Афанасия. Афанасий-то что? Пошумит, посулит зуботычин да расстрелов, но к утру все забудет. А этот не говорит ничего, сразу бьет! Рукой махнет – человек отлетит через площадь или вот заживо загорится ярким пламенем!

Когда пленный выговорился, долго сидели молча. Каждый думал о своем. Солдат притих, сдерживая дыхание, пытался выглядеть кротким, незаметным. Но через пару минут молчания не выдержал:

– Ну так как… – начал осторожно и замолк.

Аристархов задумчиво махнул рукой:

– Можешь быть свободен. Скажешь, что я распорядился тебя накормить.

Когда пленный ушел, снова молчали. Аристархов все так задумчиво смотрел куда-то в угол. Клим поднялся и прошелся по избе, остановился у окна. Проговорил:

– Надо распорядиться все же пустить его в расход.

– С каких это делов? – опешил Евгений.

– Ну он же бандит! Его, вероятно, есть за что расстрелять.

– Вероятно, расстрелять всех есть за что. Меня за происхождение, за мои погоны. Вас – за то, что сегодня утром бежали с поля боя.

Это был удар ниже пояса – Чугункин ожидал, что утренний бой забыт. Хотя Клим и подготовил довод, к данному времени он за ненадобностью забылся. Пришлось быстро вспоминать его:

– Но бежали все!

– Бежали все! Но после команды! И, кроме вас, почти все бежали в нужную сторону!

Комиссар молчал, подбирая нужный довод, но Аристархов махнул рукой:

– Лучше скажите, что будем писать в рапорте об операции. Почему ушел неприятель?

– Ну, что-нибудь придумаем, – пожал плечами комиссар. – Скажем, что не успели полностью окружить, и противник выскользнул в щель.

– Я этого не подпишу.

– Отчего?

– Оттого, что это ложь. Скажите, вы что, государство рабочих и крестьян тоже на лжи строить будете?

Комиссар было потянулся к револьверу, но вспомнил – комбат выхватывает свой кольт гораздо быстрей и стреляет лучше. По событиям нынешнего дня он мог запросто пристрелить комиссара дважды, заявив, что последним овладели демоны. И целый батальон подтвердит: да, в этот день происходило непонятно что. Климу приходилось искать иные пути.

– А что писать-то?

– Правду, – отрезал Аристархов. – Что же еще?

– Да после нее нас за умалишенных примут!

– Пусть меня лучше примут за умалишенного, нежели за преступника, который упускает бандитскую сотню…

* * *

Аристархов оказался верен своему слову: написал такой доклад, от которого кто-то смеялся, кто-то крутил пальцем у виска. Рапорт Евгения, сочиненный к тому же хорошим, грамотным языком, переписывали и давали читать друзьям, разумеется под строгой тайной. Конечно же, и комбата, и комиссара взяли на карандаш, начали расследование. Однако все свидетели-красноармейцы или ничего не видели, или подтверждали показания. Единственный пленный также подтверждал слова Аристархова, от себя добавляя, что он ныне сознательный красноармеец, а вот раньше попал под колдовство этого самого не то финна, не то карела. К слову сказать, вчерашний пленный вел себя тише воды ниже травы, политзанятия посещал…

Были бы Клим да Евгений преступниками, разговор был бы с ними коротким. А так, что с убогих взять? До особого решения и комбата, и комиссара отстранили от службы. Батальон получил новых командиров. Казалось, на их карьере можно было поставить крест.

Вскорости Чугункину доверили партийную ячейку на местном заводишке, Аристархов пристроился инструктором физкультуры в местном пехотном училище.

В училище Аристархов друзей не нажил, но в дежурства старался заступать вместе с пулеметным инструктором. Тот хоть и был известным отшельником, Евгения не избегал. Сидели обычно вдвоем, но каждый сам по себе. Пили водку без закуски, без тостов и даже вразнобой. Оба старались не смотреть друг другу в глаза. Инструктор любопытных взглядов не любил оттого, что лицо его было исполосовано жестокими сабельными шрамами, не хватало уха, трех пальцев и глаза. Это была странная пара, не менее странным было место их прогулок. Маленький дворик здания, в котором размещалось пехотное училище, с трех сторон был огражден высокими стенами. Каждый день в дворике дул ветер. Может быть, дело было в улочках этого городка – в любую погоду они разворачивали ветер в пространство между корпусами училища. Потому в дворик народ обычно не собирался. Наоборот, все обходили его стороной или старались миновать быстрей, подымая воротник. Уже неизвестно, зачем тянуло во двор инструктора пулеметного дела… А Евгению этот бесконечный ветер отчего-то был симпатичен.

После занятий Евгений обычно возвращался в свою комнатенку и, не имея иных дел, засыпал. Снился ему всегда один и тот же сон: стройная фигура, одетая во все черное.

Во сне Евгений ей улыбался…

6. Драка в трактире

В смутное время и деньги были смутные. Ассигнации с орлом двуглавым, коронованным, керенки опять же с орлом, но уже без короны. Деньги советские снова с орлом, но под свастикой. Норовили расплатиться даже билетами военного займа, теми самыми: под пять и одну вторую процента… Хозяин придорожного трактира не оставался в долгу – в его заведении кормили отвратно. Мясо было подгорелым, пиво разбавляли нещадно. В общем, не еда, а сплошное расстройство желудка. И народец здесь обращался не самый изысканный. Руки перед трапезой не мыли, ели быстро, не обращая внимания на правила приличия. Ввиду того, что часто обедали здесь в первый и последний раз, посетители старались удалиться по-английски. Не прощаясь и не расплачиваясь. Но было еще это бедой небольшой – за последние два месяца трактир три раза поджигали, в основном неудачно, но один сарай все же сгорел. Неизвестно отчего владелец не бросал свое занятие вовсе. Наверное, думал, что хуже быть просто не может и не сегодня завтра дела пойдут лучше. Но приходил новый день и снова удивлял неприятно. Хозяин подсчитывал убытки, мечтал о небьющейся посуде и мебели, которую невозможно поломать.

Пятница вроде была спокойной. Означало это, что клиентов было немного. Возле окна, опершись на бутылку пива, сидел человек уже не первой молодости, но не седой. Свой стол, рассчитанный на шесть персон, он узурпировал безапелляционно: на части помещалась его недоеденная трапеза и недопитое пиво, на остальной столешнице валялась шляпа и безобразным горбом возвышался видавший виды макинтош. В обеденном зале было предостаточно места. Но ясно было с полувзгляда – даже если трактир набьется под завязку, этот человек все равно не уберет ни плащ, ни шляпу и будет заканчивать трапезу чинно и в одиночестве. Ближе к кухне спешно поглощала свой обед девушка. Казалось, все нормально. Эти шуметь не будут, вероятно, расплатятся по счету. Возможно, некоторые проблемы могли возникнуть с мужчиной. Но владелец трактира уже был ученым и отлично знал, когда и до какой степени настаивать и где отступиться.

…Но такие уж времена – беда явилась без предупреждения. На большой дороге загрохотал перестук конских копыт. Трактирщик затаил дыхание: а вдруг обойдется? Но нет – конные остановились, спешились. Хлопнула дверь, открытая ногой. Зашли четверо, щедро теряя грязь со своих сапог. По трактиру прошли грозно, шумно, словно не жаль им было этой тишины, а также пола, помытого женой трактирщика только вот этим утром. Гости не подошли к мужчине. Лишь посмотрели на него зло и сурово. Тот почувствовал, но не стал прятать глаза, а сам холодно взглянул на входящих. Те не выдержали, отвернулись. Мужчина снова занялся прерванным обедом. Дольше и совсем иначе смотрели на девушку, но пока оставили ее в покое. Выбрали столик в самом центре зала. Расселись каждый у своего края стола, так, чтоб видеть весь трактир.

– Хозяин! Выпить и закусить! И не боись, не жлобься, расплатимся!

Трактирщик стал метать на стол. Делал это не шибко весело, отлично понимая, что обещание расплатиться – не более чем красивое слово, не имеющее с реальностью ничего общего. «Конечно, – думал трактирщик, – можно их напоить вдрабадан, а потом обобрать». Но, во-первых, может статься, что у них столько финансов не имеется, и драбадан так просто не окупится. Во-вторых, придя в себя, гости могут начать права качать. Но этого можно было избежать, устранив гостей. «А что, дело житейское – времена нынче неспокойные… Этих уж точно никто искать не кинется. Позвать кого-то на помощь? – рассуждал трактирщик. – Так ведь потом с помощниками не расплатишься. А это ведь стреляные ребятки: расселись так, что врасплох не захватишь. Кого ни попадя звать нельзя. Как будет времени за полночь, надо будет сыпануть им в пиво яду да закопать рядом с предыдущими. Дорог нынче яд, да что поделать… Нет, определенно, сплошные убытки». Размышляя так, трактирщик, тем не менее, накрывал на стол. Под видом водки в запотевшем штофе подали очищенный самогон. К нему – квашеную капусту, затем на первое – щи со сметаной и чесноком, на второе – кашу с тушеным мясом.

Прибывшие выпили по первой. Алкоголь попал на старые дрожжи, стало веселей. Главарю вовсе показалось, что он просто неотразим. Ах, как восхитительно от него пахнет чесноком, как умело, как виртуозно он умеет ругаться матом. Он уверен в себе и своей силе. Такие определенно нравятся бабам. А если не нравится – то его такие мелочи волнуют не сильно. Захотелось главарю любить и быть любимым. Надумал потребовать, чтобы хозяин трактира позвал свою жену, но заметил, что совершенно кстати в помещении уже имелась какая-то дама. Правда, как на его вкус, худая. Наверное, институтка, а может, даже графиня. Но разнообразия ради можно… Не очень смущал и посторонний мужчина у окна. Возможно, бывший офицер, выглядел он уж чересчур интеллигентно, чтобы быть опасным. Да что там, дабы произвести на барышню большее впечатление, этого хлыща можно и пристрелить. По залу главарь прошелся вальяжной походкой, задев по пути ни в чем не повинный стул.

– Нельзя ли пригласить мадемуазель к нашему столу? – спросил развязно у девушки.

– Нельзя, – ответила та и вернулась к своему супу с лапшой.

– Может, все же вы будете столь любезны и согласитесь…

– Не буду, уж простите…

Тяжелая рука легла на плечо Ольги и подняла ее со стула.

– Будешь, – прошептал бандит. – Тебе понравится с нами! Сама потом будешь проситься.

Девушка стояла перед главарем – такая маленькая, такая хрупкая рядом с ним. Сотоварищи отвлеклись от еды и наблюдали за действом, похохатывая.

…И тут произошло нечто странное, непонятное. Девушка крутанулась на месте, освобождаясь от руки на плече, выскользнула волчком из-под ладони. Бандит попытался ее схватить, но поймал лишь воздух. Потерял равновесие, но будто выровнялся и получил несильный удар по спине. Мгновением позже, когда он уже лежал, прижатый лицом к столешнице, промелькнула мысль, что надо бы набить хозяину морду, чтобы тщательней вытирал столы. Попытка распрямиться не удалась – тут же взорвалась болью рука, заломанная за спину. Его приятели вскочили на ноги, и положение тут же изменилось – руку отпустило. Главарь развернулся на каблуках, уверенный в том, что теперь-то он не попадет впросак. Но в нос ему тут же ткнулся ствол пистолета.

– Руки вверх, – произнесла девушка почти нежно.

Она не говорила, что будет стрелять. Это было понятно без слов. Скосив глаз, главарь смог рассмотреть оружие. Это был не дамский револьверчик, а вполне порядочный почищенный и смазанный немецкий Parabellum. Пистолет этой марки имел ту неприятную особенность, что его ствол не был заключен в ствольную коробку. Лишь на конце ствола имелось утолщение с мушкой. И теперь главарь чувствовал, как ствол вползает, вдавливается в его ноздрю. И прицел с утолщением совсем его не спасет, а скорей наоборот. Трое оставшихся сделали было несколько осторожных шагов, обходя место драки полукругом. Но из кармана дамской курточки появился еще один пистолет, маленький, жилетный. Из такого можно было сделать лишь пару выстрелов, а потом пришлось бы долго перезаряжать. Однако отчего-то нарваться на эти две пули не хотелось.

– Ни с места… И руки… Если вы будете держать руки так, чтоб я их видела, ваши шансы остаться живыми резко возрастут.

Огромные маузеры, где-то более похожие на винтовку, чем на пистолеты, оставались в своих огромных деревянных кобурах. Они выглядели устрашающе, били далеко и точно, да вот беда – выхватить и взвести такую махину быстро было невозможно.

– Ну давай, скажи что-то, чтобы у меня был повод разнести тебе голову вдребезги!

Вместо того чтобы разговаривать, главарь перестал дышать.

– А жаль… Твоя смерть была бы неоценимым уроком для твоих товарищей. Наверное, обойдемся без морализаторства. По той причине, что значения этого слова вы не знаете. Засим буду кратка. Если вам удастся выйти из этого помещения живыми – садитесь на своих лошадей и скачите, пока те не падут. А затем идите пешком. Потому что если я увижу ваши морды еще раз, то посчитаю, что вы меня преследуете. И перестреляю без разговоров. Я понятно излагаю?

Трое кивнули. Четвертый по-прежнему не дышал. Девушка кивнула:

– Будем считать, что молчание – знак согласия. А теперь быстренько, тихонько – вон отсюда, чтоб не было мучительно больно за руки, которые я вам сейчас поотрываю!

Ствол Parabellum’a вышел из ноздри хлопком, будто выдернули хорошо притертую пробку из небольшой бутылки. И тут же все четверо сделали шаг назад, отступили, словно какой-то станцованный кордебалет.

– Стоять! – одумалась Ольга. – За обед расплатитесь!

Из чьего-то кармана появилась серебряная монета, большая, как чайное блюдце.

– Достаточно ли? – спросила девушка.

Трактирщик только кивнул. Горло пересохло, в нем застревало дыхание, не то что звуки.

– Вон пошли! – распорядилась девушка.

Четверо были рады стараться. Еще через две минуты за окнами простучала дробь копыт четырех лошадей. В трактире стало мучительно тихо. Так тихо, что можно было различить, как под половицей скребется мышь. И тут Ольга услышала, что за ее спиной кто-то хлопает в ладоши. Она обернулась. Ей неспешно рукоплескал второй посетитель этого забытого богами трактира. Еще он давился беззвучным смехом:

– Браво, мадемуазель, ей-богу, браво! Снимаю перед вами шляпу, и между прочим – лишь немногие удостаивались такой чести. Вы мне определенно симпатичны!

Шляпа по-прежнему лежала на столе, но мужчину это не смутило. Незнакомец поднял ее со стола, надел только для того, чтобы тут же поднять, словно в знак почтения.

– Рихард Геллер, – представился он. – К вашим услугам.

– Ваши услуги мне не были лишними минут пять назад.

Новоявленного собеседника это не смутило:

– Да бросьте вы! Вас прикрывали двое.

– Двое?

– Двое… Я и мой «Шошет».

Геллер немного поправил макинтош. Под ним был ручной пулемет. Отчего-то именно так и назвал Геллер свое оружие, на какой-то непонятно-щегольской манер: «Шошет». Все остальные обычно звали оружие более экономичными тремя буквами.

– «Шош», – узнала Ольга пулемет, – хорошая машинка, сравнительно легкая. Только последние три патрона хронически заклинивает.

– И снова браво! Обожаю дам, которые разбираются в оружии… Не пересядете ли ко мне? Здесь так неуютно и тоскливо.

– Спасибо, – ответила Ольга, впрочем убирая пистолеты. – Но, если одиноко и тоскливо вам, зачем пересаживаться мне? И предыдущий случай вас ни на какие мысли не наводит?

– Хорошо, – согласился Геллер. – А если я к вам пересяду, вы меня убьете сразу? Или дадите немного насладиться вашим обществом.

– Смотрю, от вас так просто не отвяжешься. Ладно, чего уж тут, присаживайтесь. Но если чего пойдет не так, как вы себе надумали, – уж не обессудьте.

Рихард кивнул и стал переносить свои вещи. Сделал это в два захода – сначала перетащил свой пулемет, потом все остальное. Наконец, набросил макинтош поверх пулемета.

– К слову, – сказал Геллер, хотя последнее слово было произнесено минуты три назад, – к слову, а как вас зовут?

– Ольга.

– Очень приятно, Ольга! А чем в данный исторический момент вы занимаетесь?

– Приблизительно ничем.

– Ну надо же! Мы с вами, оказывается, коллеги!

Вокруг стола суетился трактирщик: запоздало вытирал пыль, переставлял приборы. Всем своим видом пытался показать свою услужливость.

– Да не дрожите вы так – этой банде каюк, – попытался успокоить его Геллер. – На следующем привале они друг друга порешат. Ну не допустят те трое, чтоб ими командовал кто-то проигравший ба… pardon, очаровательной даме. Ну а тому будут колоть глаза, что его опозорили…

– Не изволите чего-то заказать еще? – не унимался хозяин заведения.

– Когда изволим, брат, мы тебя пренепременно позовем. А пока – ступай, не мельтеши…

Трактирщик действительно удалился. Геллер посмотрел в окно, вздрогнул. Отвел взгляд.

– Простите за вопрос, – Рихард с деланым наслаждением втянул воздух. – Ваши духи… Это, кажется, цветы померанца? Возможно, «Цветок невинности», фабрикации братьев Ферье?..

Ольга кивнула.

– Я говорил, что вы мне нравитесь? – продолжал Геллер.

Ольга кивнула:

– Да.

– Ну, скажу еще раз. Лишним не будет. Могу повторить и третий раз – гулять так гулять… Вы вдохните воздух на улице. Если не отвлекаться на календарь – чистая весна! Слушайте, у меня есть великолепная идея – а давайте объединимся! Попутешествуем вместе, приглядимся друг к другу. Не будем ни спешить, ни медлить. Но думаю, из нас выйдет отличная пара.

– Объединимся для чего?

– А! Это неважно! Какая-то работа для нас обязательно найдется.

– Нет, спасибо, я предпочитаю работать в одиночестве.

Из кухни через дверную щель в обеденную залу протерлась кошка. Осмотрелась, решила, что сойдет за хозяйку. Прошла затем через весь зал, подошла к столику, где сидели Геллер и Ольга, и не то зевнула, не то беззвучно мяукнула. Понятно было: кошки в этом заведении ловить мышей разучились давно и жили исключительно с подачек поваров и посетителей. Рихард, так чтоб не видела Ольга, показал кошке кукиш. Дескать, уходи, ничего тебе здесь не обломится. Кошка, как ни странно, все поняла и, подняв хвост трубой, не теряя достоинства, отправилась обратно на кухню. Геллер вернулся к разговору:

– Я тоже, как видите, люблю одиночество.

– Вы знаете, меня раздражают такие люди…

Геллер удивленно вскинул бровь:

– Какие?..

– Есть определенный тип людей, которые говорят: «Я люблю одиночество». Но начинаешь вникать в вопрос, оказывается, что у них семья, дети, работа. Эти люди никогда не ели одиночество полной ложкой. Не знают, как это – встречать одному свой день рождения, Рождество с Новым годом. Как жить, когда до ближайшего человека верст двести.

– Вы мне не верите? – Геллер сделал вид, что обиделся.

– Нет, – не стала врать Ольга. – Вы похожи на человека поверхностного. Вам признаться в любви – все равно, что убить человека.

– Уж не пойму, комплимент это или оскорбление… Просто вот такой я есть – стараюсь все решать сразу, брать быка за рога. Если человек мне нравится – я прямо говорю об этом. Если он меня раздражает – сразу стреляю. Ибо, вероятно, я его тоже раздражаю, и он тоже собирается выстрелить…

Ольга промолчала. Сделала вид, что суп с лапшой увлекает ее больше собеседника. Потому говорить снова пришлось Геллеру:

– А в самом деле, чем я плох для вас? Я в воде не тону, в огне не горю!

– Сие есть достоинство сомнительное. Смею заметить, что навоз коровий также не тонет и горит крайне неважно.

– Экая вы злая! Давайте я вас поцелую и расколдую. Вы станете доброй и еще более красивой.

Ольга улыбнулась донельзя печально.

– Не думаю, что поцелуй тут может что-то изменить, тем более ваш.

– А давайте все же попробуем! Ведь поцелуй поцелую рознь. О поцелуе одного человека забываешь на следующий день, о другом поцелуе помнишь всю жизнь, вспоминаешь о нем на смертном одре, рассказываешь про него внукам, детям, если таковые имеются. О некоторых поцелуях ходят легенды.

– Например, об иудином поцелуе…

– Ну зачем вы так, – обиделся Геллер. – Вот на вашем поцелуе я бы смог работать многие месяцы – на самом деле я неприхотлив. Давайте условимся: вы меня поцелуете, а я целую неделю не буду никого убивать без крайней на то нужды. Разве вам не хочется так просто спасти чью-то жизнь? А может, это любовь, поздняя как осень?

– Нет, – покачала головой Ольга. – Это не любовь. Это флирт… Этакая полулюбовь как средство от полуодиночества.

Вновь появился трактирщик. Поставил перед Ольгой чашку чая, блюдечко с нарезанным лимоном и плюшкой. Затем принялся убирать со столов ненужную посуду, протирать их. Геллер, понял, что это дело одной минутой не ограничится. Потому сказал Ольге:

– Простите, я вас оставлю ненадолго.

– Отхожее место на улице, справа за углом, – услужливо подсказал трактирщик.

Геллер покраснел, словно курсистка, попавшая по недоразумению в мужскую баню.

– Странный вы все же человек, Рихард. – В первый раз за разговор Ольга назвала Геллера по имени. – Я вижу, вам проще убить человека, чем признаться девушке, что хочется в туалет.

– Нижайше прошу прощения… Давно хотелось, – оправдывался сконфуженный Геллер. – Но сначала думал посидеть, потерпеть, пока на улице немного потеплеет. Затем ваше представление отвлекло.

– Да идите уже… До весны-то вам все равно не получится дотерпеть.

Нужник, как и трактир, был убогим. И, выйдя из него, Геллер закурил папироску. Пока курил – прохаживался, иногда нюхая рукав кителя. На улице было холодно, но Рихард не спешил. Ему все казалось, ткань пропиталась вонью нужника. И теперь Геллер ждал, пока она хоть немного выветрится. Когда же Геллер вернулся, за его столом никого не было. От девушки простыл и след. В воздухе медленно таял аромат ее духов. Первым делом проверил пулемет – тот стоял на месте. Затем спросил трактирщика:

– А где дама?

– Она изволила откланяться. Расплатилась и уехала.

– Верните мне ее деньги. Немедленно и все до копейки.

В то время копеек в ходу уже не было, но суть фразы оказалась понятна трактирщику. Ему подумалось: сейчас этот посетитель заберет деньги, сам не расплатится… Казалось, совсем недавно трактирщик избежал беды гораздо большей, чем два не расплатившихся клиента. Но и теперь хозяина заведения уколола жадность. Впрочем, все обошлось. Геллер спросил: