Портал - Хранитель ключа

– Нет, ну я же их предупреждал! – частил старик. – Совершенно честно предупреждал.

На дороге паслись четыре лошади. Выглядели они так, словно во дворе ничего особенного не случилось, их не испугали ни выстрелы, ни кровопролитие. Они были привычными. Но глупо было думать, что ничего не произошло. Что достаточно закопать покойников, присыпать кровь песком, и все вернется на круги своя. Нет, не вернется. Эти четверо, пусть и не ехали именно к нему, здесь оказались не просто так. Они не были разбойниками – во всяком случае, в примитивном смысле этого слова. Их наверняка хватятся, и сюда прибудет сорок, четыреста, четыре тысячи – сколько надо, чтоб установить здесь свой порядок. Может, некоторым удастся противостоять – собака уложит в пыль еще десятки, а может, сотни. Но все равно найдется кто-то достаточно умный, чтоб не дать убить себя, но уничтожить собаку и убить старика. Геддо это совершенно не устраивало. Следовало бежать – и, чем скорей, тем лучше. Но что делать с плодами трудов своих?

* * *

– Федот! Федот! – звал Геддо со стороны болота. – Ты где?!

Зашумела трава за спиной. Старик быстро обернулся, а Федот уже стоял, будто вырос из-под земли или из-под воды. А может, именно так оно и было.

– Ты звал меня?

– Федот… – начал Геддо и замолчал.

Что говорить? Что в его дворе лежит четыре покойника? Что их задрала собака. Что?

Федот сам пришел на помощь:

– Ты весь в крови… Это твоя кровь?

– Нет.

– Недавно в деревню приехали. Они…

Федот кивнул: спокойно, без осуждения. Дескать, ничего неожиданного, он догадывался, что тем и закончится.

– Это сделала твоя собака?

Теперь пришла очередь кивнуть Геддо.

– Вот, оказывается, отчего она на меня не кидалась. Она тоже нечисть. Что ты будешь делать?

– Я ухожу сейчас, – ответил Геддо. – Пока этих хватятся, пройдет дней пять. Но мне нельзя терять время.

– Может, пока укроешься у нас на болотах?

– Нет, – ответил Геддо быстро, так что понятно стало: обдумывал он и этот вариант, да ничего в нем хорошего не нашел. – Нет, мне надо уходить дальше.

Немного подумав, Федот кивнул:

– Ну что же. Если решил уходить – уходи. Останавливать не буду.

Однако Геддо не торопился.

– Что-то еще? – спросил Федот.

– У меня будет к тебе просьба…

– Говори.

– То, что я посадил перед домом, надо убрать. Может быть – вместе с домом.

– Боишься, что твои труды попадут в злые руки?

– Зачем в злые? Достаточно просто в неумелые. Я сниму обереги, выставлю самогон за порог, разожгу в печи огонь… Сделаешь?

Федот кивнул.

4. Царь всея Руси… Ну или какой-то ее части

Солнце из-за леса поднималось крайне неохотно. Сперва осторожненько выглянуло поверх макушек деревьев – от этого мира нынче можно ожидать всего что угодно. Затем осмотрелось – а стоит ли мир солнечных трудов, не следует ли подремать где-то за облачком? Но как назло ни одного облачка рядом не оказалось, и солнце поползло выше, по-осеннему лениво обогревая землю. Проверило, все ли на месте. Мир оставался прежним. Реки все так же текли к морям. Деревья по-прежнему росли вверх, хотя некоторых и не хватало.

Рассвет неспешно добрался до деревни. Здесь все оставалось будто на месте, но за ночь что-то изменилось. Ленивая дорога, по которой хорошо если раз в день кто-то проезжал, сейчас была разбита сотнями копыт. Да и сама деревня преобразилась, затаилась: народец местный просыпался обычно рано, а сегодня носа из дому не казал, собаки жались по будкам, все больше скулили, нежели лаяли. Лучи солнца осветили крыши, заглянули в окна. Стали будить людей, которых еще вчера в деревне не было. Пришлые, похоже, к побудкам до рассвета были не приучены. Дремали часовые на крылечке, сонно ожидали своего часа кони, что протоптали дорогу к этой, казалось бы, богом забытой деревушке. Во дворе хаты рядышком стояло две тачанки. В самой большой избе отходил ото сна Афанасий Костылев – командир этого войска. Пытался уцепиться за обрывки сна, кутался под теплым одеялом. Вроде оно и хотелось, но сон не шел. Афанасий поднялся, недовольно осмотрелся, глядя, на ком бы сорвать злость, но в комнате он был один. День начинался определенно неудачно. Хотя, с одной стороны, нынче имелась крыша над головой, с иной – оставаться в деревне более чем на сутки было опасно. Дел на сегодня было запланировано много, и Костылев стал лениво надевать сапоги. Необходимо решить, куда отряду двигаться дальше. Жаться по лесам, перебиваясь мелкими деревушками? Или рискнуть и захватить какой-то городишко? Хорошо, если б там был банк, чтоб его, значит, экспроприировать. Или арсенал с винтовками. Но если в городе есть оружие, значит, атака будет отбита… Следовало также придумать какое-то название себе, да и своему отряду. Назваться атаманом? Батькой? Нет, не то – атаманов нынче по два на версту. Афанасий скривился: со вчерашнего вечера крутило живот, мучили газы. Последнее было не так уж и страшно ночью, в одиночестве. Но перед коллективом становилось как-то неудобно. С утра привычно заболела голова – обидно, что вчера не шибко и пили-гуляли. Так, приняли с дороги. К тому же заныл зуб. В порядке лечения Костылев прополоскал зуб самогоном. По завершении процедуры продукт сей принял вовнутрь, то есть просто проглотил. Затем взбил пену, стал бриться. Пока лезвие снимало щетину, поглощенный самогон впитался в желудке, растекся теплыми ниточками по телу. Становилось легко. Последняя полоса пены была сбрита, плеснув на руки все тот же самогон, Афанасий растер лицо. Кожа приятно охладилась, защипало над губой – похоже, бритвой срезал прыщик. После бритья угостился еще рюмочкой. Сделалось легко, жизнь стала налаживаться. Посмотрел на себя в зеркало. Остался определенно доволен.

– Ну чем я не царь? – спросил Афанасий у своего отражения.

Возражений не последовало. Отражение кивнуло вслед за хозяином. Мысль, сдобренная самогоном, показалась ему не такой уж и вздорной. Афанасий несколько раз прошелся по избе, примеряя мысль так и этак. Мозг, разгоряченный алкоголем, ответы давал быстрые, хотя и не совсем логичные. Все удивительно сходилось. Стране никак нельзя без царя. А он чем плох для высокой должности? Ну ведь ясно, что ничем не хуже прочих. Оставался сущий пустяк – необходимо было поставить в известность и остальных подданных. Разумеется, начать нужно со своих, потом растолковать это всей волости, затем губернии, а после – всему миру. Сделать это толково, с расстановкой – что называется по-царски, соответствующим приказом. Но в первую голову надо известить эскадронного колдуна о том, что тот произведен в придворные маги. Посоветоваться с ним опять же не мешало. Афанасий вышел в соседнюю комнату. За столом в тумане дешевого табака его люди пили не менее дешевый чай и играли в засаленные карты.

– Ребята, а узнаете ли вы во мне природного государя всея Руси Афанасия Первого? – спросил Костылев.

Ребята смерили своего командира недолгим взглядом, молча кивнули, дескать, все нормально, узнаем. Царь – так царь. Только в карты не мешай играть.

Афанасий вышел на улицу. Услышав скрип двери, вздрогнул и принял надлежащую стойку дремавший доныне часовой. Новоявленный царь расслабление заметить не успел, но на всякий случай показал часовому кулак.

Эскадронный колдун занимал маленький домишко напротив того, где поселился Костылев и его штаб. При этом квартировал отдельно, отказался даже от охраны, которую предлагал ему Афанасий. Как и у штаба Костылева, у дома колдуна еще днем ранее имелись иные хозяева. Но если Афанасию и его подручным пришлось выгонять прежних хозяев прикладами, то колдун Арво Лехто просто что-то шепнул своим предшественникам, и те чуть не побежали из хаты. Первым делом, войдя в деревню, Лехто уточнял, имеется ли в распоряжении селян колдун или знахарь. Врачи и фельдшеры с дипломом его совершенно не интересовали. Если таковой находился, Лехто брал свой саквояжик и шел к нему в гости. Иногда Лехто возвращался в деревню в сопровождении своего коллеги, не столь мрачный, сколь обычно, и будто даже выпивши. Но чаще Арво приходил в одиночестве и серьезным. А местный волхв закрывал в своей избушке двери, прятался в подпол, а то и вовсе сбегал на недельку в лес… Но бывали случаи, когда Лехто возвращался один, а местного колдуна находили мертвым. Об этом бойцы эскадрона узнавали заранее – в такую ночь небо над избушкой местного знахаря наполнялось сполохами, подымался ветер, на местном жальнике ярче разгорались синие огоньки. Говорили, будто это два колдуна дерутся, и многие бы желали, чтоб Лехто проиграл и сгинул. Порой ведуны попадались матерые, здоровые, но итог всегда был один. Местный – убит, убит жестоко. Иной раз выпотрошен, порой – оторваны, отрезаны конечности. Казалось, местного пытали, хотя Лехто не брал с собой никакого оружия. В самом деле – не мог же топор или сабля поместиться в его маленьком чемоданчике. Колдуна боялись. Победа Лехто над сельскими колдунами внушала некую гордость – все-таки эта деревенщина не чета эскадронному волшебнику.

Возле двери Афанасий остановился и постучал. Ответа не последовало. Формально Лехто был его подчиненным, но реально в это верилось только в приступе сильного оптимизма. На самом деле Костылев вряд ли вошел бы без приглашения в дверь, за которой находился Лехто. Так запросто можно было узнать на собственном примере, что именно происходит с туземными колдунами. Потому, не дождавшись ответа, Костылев постучал еще раз: дольше, громче и настойчивей.

– Войдите! – послышался ответ.

Афанасий не успел еще притронуться к двери, та распахнулась сама. Колдун в это время стоял в другом конце комнаты и что-то неспешно рассматривал. Костылев вошел в хату. Лехто был не один. На лавке у окна Оська Дикий колол лучину. Делал это неспешно, со взглядом совершенно отсутствующим. Было это извинительно: у солдата отсутствовало ухо, часть скальпа с головы была просто срезана и утеряна неизвестно где. Рубаха Оськи оказалась не заправленной, грязной и дырявой. Грязь и дырки были связаны: на теле солдата имелось два пулевых отверстия. Как Оське удалось в одном бою схлопотать одновременно сабельную и пулевые раны, Афанасий не вникал. Но твердо знал следующее: после взятия деревни имелось трое раненых. И Оська в их число не входил. Его отнесли к часовне, полагая сегодня зарыть. Костылев присмотрелся – несмотря на то что Оська двигался и колол осину, живым он не выглядел.

– Но он же мертвый… – прошептал новоявленный самодержец.

Оська поднял голову от работы и удивленно посмотрел в сторону Афанасия: дескать, тут и так с утра чувствуешь себя убитым, а тебе что-то говорят, отвлекают. Тогда вмешался Лехто, зашептал:

– Тише, тише… Не расстраивайте его. Ну умер человек – с кем не бывает…

И рукой показал на соседнюю комнату: дескать, следуйте за мной. Вчера в этой комнате размещалась лаборатория колдуна. Ничего особенного: пробирки, склянки, походный перегонный куб. Сегодня почти все инструменты были запакованы и спрятаны в баул. Остались только хрустальный шар и жаровня, на которой стоял кофейник. За закрытыми дверями Лехто заговорил быстрей, громче.

– Хотите кофе? – спросил колдун.

Афанасий покачал головой.

– Ну, как хотите.

Строго говоря, сей напиток колдун заваривал только для себя, не ожидая гостей. Да и вообще – кофе ноне дорог. В маленькую чашечку Лехто налил ароматную коричневую жидкость, добавил сахара – немного, лишь на кончике ложки. Размешал, сделал первый глоток. Благостно улыбнулся.

– Я вас слушаю.

Афанасий боялся колдуна. Часто спрашивал – отчего тот пристал к его сотне. Ведь мог запросто обойтись сам по себе. Но нельзя было не согласиться – с Лехто жить было намного проще. Собранный баул наводил на мысль, что колдун куда-то засобирался. Впрочем, подумал Костылев, с этим можно и подождать. Наверняка, если сказать про пост придворного мага, он передумает. Афанасий открыл рот, чтобы заговорить, но поперхнулся, вспомнив про сидящего в соседней комнате Оську.

– Э-э-э, – пробормотал он, кивнув в сторону дверей.

– Ах, это… Вчера мне попалось довольно интересное заклинание. Не смог побороть искушение попробовать. Думал, это какая-то нелепица, но нет, сработало…

Афанасий воскликнул:

– Да ведь это можно такое войско поднять! Нынче в могилах ведь миллионы…

– Но-но, – осадил его Лехто, – я не говорил, что подыму миллионы. Я и десятка не подыму – заклинание дорогое. А толку от мертвецов мало: лошади их боятся…

– Жалко.

– Что поделать, – колдун сделал еще один глоток. – Надеюсь, вы не имеете ничего против моих экспериментов?

В ответ Афанасий категорично замотал головой: опыты Лехто обычно не были бесплодными и часто помогали.

– Я так понимаю, вы пришли не за этим? – спросил колдун.

Афанасий набрал воздуха побольше и выдохнул:

– Я – царь!

Лехто это не удивило, он даже не изменился в лице.

– Великолепно. И давно это с вами? Я, признаться, ожидал чего-то подобного, но вот так сразу…

Костылев смутился: нет, не то… Слишком резко ляпнул, не подготовил человека. Надо учесть на будущее. Немного подумав, продолжил:

– Я вот что подумал… А не объявить ли себя царем? Многие пытались.

– Пытались, – кивнул Лехто. – Да плохо кончили. Емельян Пугачев. Три Лжедмитрия… У первого еще что-то получилось, год поцарствовал.

– Ну, мне бы хоть годочек по-царски пожить.

Лехто посмотрел в глаза претенденту на престол так, что тот отвел взгляд. Афанасий понял, что сболтнул лишнего, потому затараторил быстро, дабы скрыть свою растерянность:

– Ведь страна, империя, отчего рухнула? Оттого, что царь слабину дал! Эвон, Иван Грозный, Петр Первый головы рубили, а страна крепла, росла. Потому что народец страх Божий имел! А вот дал Александр Второй слабину, отменил крепостное право – вынул хребет из страны. И поползла всякая гниль! Свобода!.. Распоясались до того, что царя убили, который, к слову, это самое крепостное право отменил. Страна начала расползаться! Сначала продали Аляску. Дальше – хуже. В Польше – Маннергейм, в Финляндии – Пилсудский.

– Наоборот…

– Неважно! О чем я?.. Основой страны должна быть крепкая самодержавная вертикаль! Демократия нам вредна. Ибо выборы – это треволнения, а нашему народу волноваться нельзя ни в коем разе. Надобно чтоб без выборов – от сына к отцу. Вернее, наоборот. Для этого перво-наперво надобно восстановить крепостное право!

– За этим никто не пойдет, – покачал головой Лехто.

– Как это не пойдут?! – искренне возмутился Костылев. – Пойдут бывшие помещики-крепостники. Ну и будущие тоже… мы пообещаем тем, кто придет сейчас, душ по пятьсот. А кто позже – только по двести. Крепостнический строй – самый человечный. Только при нем человек это главное богатство.

– Помещиков мало.

– А помещики приведут своих будущих крепостных крестьян!

– А тем-то что обещать будешь?

– «Тем-то» это кому? Крестьянам? А мы им воли пообещаем! Как в Отечественную войну, в тысяча восемьсот двенадцатом. Ну и царя твердого… Да пойдут! Никуда не денутся! Все продумано.

– Все равно как-то странно. Зачем им бороться за то, чтоб их закрепостили, а потом освободили? Ведь они и без того свободны?

Колдун горько вздохнул: с какими идиотами приходится работать.

– В Европе нас не поймут-с… – сказал он.

– А нам Европа – не указ. У нас эта… Суверенная страна.

Костылев был явно рад тому, что вспомнил этакое редкое слово: «суверенная». Ну что попишешь – царь все-таки. Газеты читаем!

Лехто вздохнул еще раз. Одним глотком допил уже остывший кофе. Завернул чашку в припасенную суконку – чтоб не разбить. Спрятал ее в баул. «Все же уезжает», – подумал Костылев.

– Ну а вас, я так думаю, первым же указом надо назначить придворным магом…

Убийственный, по мнению Афанасия, аргумент прозвучал совсем не так, как задумывалось. И сначала Афанасий решил, что колдун его вовсе не расслышал. Собрался повторить свой аргумент снова, уже царским голосом, но Лехто покачал головой:

– Пост придворного мага мне совершенно не нужен. Но соглашусь, какая-то правда в ваших словах есть. Пожалуй, мы возьмем их за основу. Впрочем, – продолжил маг после паузы, – давайте поговорим о делах.

– О делах? – удивился Афанасий.

А о чем же они говорили только что?

– Сегодня утром нас окружили.

– Кто? Сколько?.. Ну вот… А так хорошо день начинался.

– Кажется, красные, силами от батальона до двух. Думаю, около полудня пойдут на приступ. Потому я отдал распоряжение где-то к десяти часам готовиться к прорыву.

Афанасий немного опешил: если колдун отдает его сотне распоряжения, тогда какой из него, Костылева, царь? Лехто, похоже, угадал мысли Афанасия:

– Да полно вам! Я просто не стал вас будить, беспокоить. Подумал, что вы заняты вопросами глобального планирования.

На столе рядом с жестянкой каши, куском хлеба в треноге стоял еще не убранный хрустальный шар. Лехто щелкнул пальцами – внутри хрусталя поплыли картины: их село со стороны. Люди с винтовками, в дрянном обмундировании. Звезды на фуражках… Мелькнул пулемет. Вот человек, видимо командир, но отчего-то в солдатской шинели, смотрит через бинокль. Рядом с ним другой, одетый в кожанку.

5. Прорыв

– Воевать надо по-суворовски, не числом, а умением. Тем паче, – Клим Чугункин хохотнул, – численное превосходство у нас имеется.

– Ну и где вы видите численное превосходство? – печально спросил Аристархов.

При этом комбат смотрел в свой трофейный бинокль в ту сторону, где, вероятно, находился противник. Но Чугункину показалось, что его собеседник вопрошает: где это самое преимущество? Где, я вас спрашиваю? В бинокль его рассмотреть не могу! И сказано это было так спокойно, что комиссар смутился:

– Ну как же… Вы сами говорили, что у нас семьсот штыков… А у противника – полторы сотни.

– Полторы сотни конных да две тачанки. А конный пешему, знаете ли, не товарищ. У них, можно сказать, классовое неравенство. К тому же фронт окружающего всегда длинней фронта окруженного.

На этот довод ответа не нашлось. Все же военным специалистом был не Клим Чугункин. А вот комбат Аристархов служил еще в царской армии, прошел если не всю империалистическую, то значительную ее часть. А он…

– Суворов вообще оказывает дурное влияние на командиров и солдат, – продолжал Аристархов. – Чего стоит его глупое выражение насчет дуры-пули и молодца-штыка. Попробуй повоевать нынче штыком – много побегаешь? Я так думаю, что до первого исправного пулемета.

– Ну, тогда были другие войны…

– Ничего подобного. Вы не слышали про то, как убили адмирала Нельсона? Жили они, кстати, с Суворовым в одно время. Адмирал во время битвы прохаживался по своему кораблю, а какой-то солдат, не читавший генералиссимуса Суворова, но достаточно меткий, опознал Нельсона по ордену и всадил в него пулю. Отсюда вывод нумер два: если не хочешь попасть на прицел какой-то деревенщины, не читавшей умных книжек, – не выделяйся. Лучшая форма командира та, которая не отличается от формы рядового.

Комиссар замолчал в растерянности: казалось, что Суворов вполне благонадежный легендарный командир, сродни богатырям былинным. Возможно, за критику светлого образа полководца Аристархова следовало бы заподозрить в инакомыслии. Однако последний тезис об униформе как нельзя лучше соответствовал приказу об отмене знаков различий и званий.

Появился денщик Аристархова. Конечно, после революции номинально он перестал быть прислугой офицера. Но, тем не менее, свои старые обязанности продолжал выполнять прилежно. Чугункин было думал сделать выговор военспецу, но денщик быстро пришел к выводу, что комиссар – тоже начальство, стал прислуживать Климу. И комиссар довольно скоро проникся скромным обаянием буржуазии. Оказалось, что денщик чай готовит вкусный, одежку стирает чище, штопает лучше. Ну в самом деле – каждый должен заниматься тем, что у него лучше получается, в чем есть необходимость. Ведь никто не требует, чтобы денщик готовил лекции о международном положении, следил за моральным состоянием вверенной части. Кстати, о части… Клим напустил на себя строгость и серьезность. Дескать, он, комиссар, выше всей этой демагогии военспеца:

– Товарищ военный специалист! Изложите, пожалуйста, диспозицию.

Комбат потер подбородок:

– А что тут излагать. Все просто до безобразия. Деревня, из нее два пути. Одна из дорог ведет на лесопилку, другую мы сейчас оседлали. Если они уйдут в лес, то тем лучше – выбраться на конях они оттуда не смогут. Останется только прочесать массив.

Дорога из деревни лежала меж двумя холмами, как раз на одном из них они сейчас и находились. Чугункин осмотрелся, прищурившись: он видел перед собой поля, дорогу и деревушку в ее завершении.

– А если они постараются обойти нас полем? – спросил комиссар.

– Они не пойдут через поле. Часть его перепахана, как видите. В этом случае им придется оставить тачанки и двигаться медленно. А потом все равно выбираться на дорогу. Я поставил пикеты, на случай подобного маневра. Если оный случится – мы перегруппируемся!

В голове у комиссара Чугункина запылало. Как это так – выставить почти весь батальон в одном месте, а в остальных – лишь слабые пикеты? Это что, называется окружить противника? Правильно его предупреждали: надо быть бдительным, а то, что творится сейчас, – это заговор военных специалистов!

– Правом, данным мне Революционным советом Республики, приказываю произвести перегруппировку немедленно!

– Хоть пулеметы оставьте на месте! – воскликнул Евгений.

– К слову, а где наши пулеметы?

Аристархов прикусил язык. Если бы помалкивал, глядишь, все и обошлось. Но приходилось отвечать:

– Один стоит меж холмами. Оба других – на высотах. То бишь на холмах. В случае прорыва противника по дороге мы откроем фланкирующий огонь…

Евгений кивнул и показал головой на стоящий рядом «Льюис».

– Да вы что! Вы же форменный вредитель!!! Немедленно распределить пулеметы равномерно по всему фронту! – распорядился Чугункин. Потом, подумав, что враг может ударить и через холмы, смягчился: – Впрочем, один пулемет оставьте при нас. Мало ли что взбредет в голову этим бандитам – вдруг решат прорываться по дороге…

– Смею вас заверить, что именно сюда они и ударят, – сказал Аристархов.

– Почему?

– Потому что это единственное не противоречащее здравому рассудку решение. В остальных местах или нельзя прорваться вовсе, или прорвешься в место еще хуже этого.

– Именно потому, что это кажется вам очевидным, они поступят как-то иначе. Исполняйте мои распоряжения!

«Ну а как ты такие распоряжения выполнишь? – думал Аристархов. – С таким друзьями не надо никаких врагов. Как распределить три пулемета на фронт в десять верст? Как размазать целый батальон на этой дистанции?» Новые приказы Аристархов раздавал быстро и максимально непонятно для штатского комиссара. Люди забегали. Чугункин действительно ровным счетом ничего не понимал в этой беготне, но вида не показывал, считая, что так и надо. Впрочем, пулеметы с холмов пришлось убрать – оставили только один, закрепленный на телеге, которая перегораживала дорогу. Аристархов ругал себя чуть не вслух – и как его угораздило ввязаться в эту историю? Внутренний голос отвечал: а что, разве были варианты? Да нет, признаться, выбор был. Можно было, к примеру, податься в карательный отряд. Работы там было много: в губернии шумят мужички, то и дело кого-то вырезают. Крестьяне ведь очень недовольны продразверсткой. Недовольны, что зерно, собранное часто на крови, потом попросту сгнивает. Не знают люди пришлые, что с зерном делать, как его хранить, распределять. Оно-то как было: крестьяне везли в город еду, получали в обмен мануфактуру или скобяные изделия, к примеру. А сейчас заводы стоят, а рабочие заняты революцией, то есть не работают. Спрашивается: за кой ляд кормить бездельников? Вместе с продразверсткой часто приходят агитаторы, которые объясняют, что это-де временные жертвы во имя мировой революции. Агитаторы вообще были забавными, наивными людьми, над ними можно бы вволю посмеяться и вытолкать за околицу. Только за их спинами стояли люди иные, с винтовками и лицами суровыми. Ведь если они не отнимут этот хлеб, то голодными останутся уже их собственные дети и жены в городах. Воевать с крестьянами было не в пример легче, чем, скажем, с белогвардейцами, не говоря уж про немцев. Но слезы доведенных до отчаяния селян били прямо в сердце больней, чем все пулеметы мира. Потому, когда появилась задача найти и ликвидировать банду Костылева, Аристархов вызвался сам. Казалось, что это задание хоть и не сильно простое, но более привычное: найти и уничтожить. Однако довольно скоро выяснилось, что власти у него не больше, чем у свадебного генерала. Любой его приказ может отменить комиссар, да и к тому же солдаты в батальоне, особенно из последнего пополнения, довольно часто имели собственное мнение.

– Жаль, что у нас все пулеметы – «Льюисы», – задумчиво проговорил Аристархов. – Хоть бы один «Максимка» был…

– Любите отечественную технику? – улыбнулся Чугункин. – Вы патриот?

– Патриот… Но к оружию это отношения не имеет. У «Льюиса» диск маленький. У «Максима» укладка же на две с половиной сотни патронов.

– Товарищ Аристархов, простите, но вы перестраховщик! Вы же сами говорили – противник имеет сотню сабель. Хватит одного пулемета системы «Льюис»! Всего два диска да винтовки солдат, и с врагом будет покончено!

– Кстати, пулемет «Максим»…

Но комбат прервался. В деревне явно что-то происходило. Меж домов, сараев то и дело мелькали всадники. Вот из деревни показалась колонна – пресловутая сотня и две тачанки. Аристархов сбежал с холма вниз, к телеге с пулеметом. Комиссар следовал за ним. На лице Чугункина легко читался испуг: он никоим образом не ожидал прорыва здесь. Но, к его счастью, испуга этого никто не приметил. Все, кроме него, через прорези прицелов смотрели на наступающую кавалерию. «Хватило бы, вероятно, одного выстрела шрапнелью, – думал Аристархов, – чтобы покончить с бандой. Ан нет, прут как на параде». Создавалось впечатление, будто знают, что здесь только один пулемет и людей с сотню…

От деревни бандитский эскадрон шел на рысях. И только когда до холмов оставалось с четверть версты, пустил лошадей в карьер, рассыпавшись неширокой лавой. Даже за грохотом копыт было слышно, как сотня шашек вышла из ножен. Кто-то пальнул из винтовки. Кажется, промазал. Оглянулся на комбата. Тот посмотрел на стрелявшего и покачал головой: рано. Все ближе и ближе: полторы сотни саженей, сотня… Когда до лавы осталось саженей семьдесят, Аристархов скомандовал:

– Огонь!

Закашлял «Льюис», ударили винтовки, сам Аристархов палил из своего пистолета. Казалось, вот сейчас живая масса столкнется со свинцовым ливнем, споткнется, рухнет наземь. Погибшие на полном скаку лошади сомнут траву, вспашут землю. Мгновение, второе. Сейчас… Но нет, лава неслась дальше. Кто-то из солдат беспокойно оглядывался, перезаряжал винтовку. Пулеметчик косился на пулемет. Выпущенные пули не убивали и даже не ранили никого из бандитов. Когда до противника оставалось саженей двадцать, комбат отдал приказ:

– Отходить на холм! Уйти с дороги!

Впрочем, не будь этого приказа, через мгновение солдаты побежали бы сами. Да что там: за грохотом копыт, оружия и сердец не все и слышали тот приказ. И бежали по собственному разумению. Кто-то лез под телеги, кто-то, совершенно испуганный, бежал по дороге. Остальные оттягивались на холмы, готовясь к круговой обороне. Но высоты совершенно не интересовали бандитов – они просто выходили из окружения. По ним все еще стреляли, но пули по-прежнему никому не причиняли вреда. Один солдат, не поняв в чем дело, поднес руку к стволу, нажал спусковой крючок… И завопил от боли: пуля пробила руку. От конницы рванул и Клим, побежал по дороге, как и большинство солдат, молодых, необстрелянных. Было это неправильным решением – конники легко догоняли бегущих, рубили шашками. Все заканчивалось быстро. Блеск. Сталь. Удар! Крик!!! Хруст, кровь! Горячее дыхание – не разобрать чье. На мгновение Чугункин обернулся, и это спасло ему жизнь. Он не заметил канаву, увидев которую, он бы наверняка перепрыгнул. И уже за ней бы его достала сабля. Но нет, Клим споткнулся, рухнул в придорожную яму, конь пролетел над ним. Уже занесенная сабля рассекла воздух. Только потом совершил еще одну глупость: высунул голову из ямы. Тут же едва не схлопотал копытом от следующей лошади, но испугаться забыл.

Сотня уходила. Мимо пронеслись две тачанки. На второй Клим увидел кроме возницы и пулеметчика еще какого-то человека, совершенно неуместного на гражданской войне. Этот пассажир носил очки, имел бороду-эспаньолку, одет был в приличный костюм, на голове – котелок. Картину довершал баул, стоящий на сиденье рядом, и маленький саквояж непосредственно на коленях у таинственного пассажира. Выглядело так, будто врач, практикующий в данной волости, едет по делам. Сотня прорвалась, потеряв лишь одного человека пленным. Да и тот оказался таковым лишь по досадному недоразумению. Конь споткнулся и рухнул на землю, его всадник скатился на землю. Конь, испуганный стрельбой, умчался. Палили и по нему, стоящему на земле в паре саженей, но каким-то непостижимым образом промахивались. Вероятно бы, истыкали штыками, но пленный счел за лучшее отбросить винтовку и поднять руки вверх.

Аристархов спустился с холма. Вокруг все были испуганы и растеряны, лишь Евгений выглядел спокойным и серьезным. Его вид успокаивал солдат. Говорили, будто году в пятнадцатом или шестнадцатом германский снаряд угодил в блиндаж, где находился Аристархов и еще несколько человек. Остальных попросту не нашли, думали, что не выжить и капитану. Но хирург и дежурное божество были в хорошем настроении – Аристархова вытащили с того света. Из тела вынули сколько-то там осколков, но самый крупный из груди извлечь не удалось. И якобы он до сих пор был возле самого сердца Аристархова. Говорили, именно эта сталь охлаждала сердце комбата, и потому командир всегда спокоен. Шрамы на теле Евгения имелись, но только историю про осколок он ни опровергал, ни подтверждал.

По полю боя ходили солдаты, собирали раненых, считали убитых. Комбат подошел к кювету, в котором лежал комиссар.