Сколково. Хронотуризм - Проект «Сколково. Хронотуризм». Сталинский сокол

Александр Логачев, Владислав Жеребьёв, Татьяна Михайлова

Сколково. Хронотуризм. Сталинский сокол

ИСТОРИЯ 1.0

Однажды в Суоми

Январь 1940 года. Место действия: финский хутор посреди заснеженных просторов Суоми.

1.

Ярви Коскинен хорошо помнил те времена, когда он ездил в Петербург на русские святки – катать на санях горожан. Русские считали, что в святки непременно нужно хотя бы раз прокатиться на чухонском извозчике: в деревянном возке с резной спинкой, с расстеленными на дне тулупами, который тащила маленькая, но сильная чухонская лошадка с лентами в гриве.

В русской столице собиралось в те дни много извозчиков-чухонцев. Они хорошо зарабатывали на праздниках. Очень хорошо. Однако Ярви не смог бы сказать, что больше привлекало его в святочных катаниях – деньги или дети. Не меньше, чем подсчитывать ежедневную выручку, ему нравилось катать детей. Он любил детский восторг, просьбы «погладить лошадку», счастливые лица с красными «яблоками» на щеках. Для того чтобы дети выбирали именно его лошадку, он повесил на хомут колокольчики, а возок расписал цветными зверями, невообразимыми зверями, которых придумывал, когда водил кистью по бортам собственноручно сколоченных саней. Это были счастливые времена.

А потом мир сошел с ума. Ярви понял это, когда зимой восемнадцатого года увидел, что люди делают с людьми. Когда увидел трупы русских солдат и трупы финнов, уложенные на обочину дороги, чтобы наводить ужас. Когда увидел насажанные на колья головы с вырезанными на лбу звездами. Когда стали вырезать целые русские семьи, проживавшие с ним по соседству[1].

Ярви знал, что в мире не первый год идет война, но только когда она пришла в Суоми, ему стало ясно: мир неизлечимо болен. Слишком он перегружен людьми, вдобавок они не расселялись по земле равномерно, а скапливались в одних и тех же местах. Мир стал напоминать челн, в котором набралось больше пассажиров, чем он может выдержать, вдобавок они сгрудились кучей у одного борта, ругаются между собой и толкают друг друга. Челн раскачивается, черпает воду бортами и вот-вот должен перевернуться.

Тогда Ярви взял жену и дочь и перебрался из города в лес. Они зажили отшельниками на хуторе, от которого до ближайшего поселения было больше полусотни километров. Он строил, пахал, сажал, ухаживал за скотиной, огородом и садом. Он брал честную дань с леса: охотился, собирал ягоды и грибы. Он ловил рыбу в небольшом озере, формой похожем на блюдце, а чистотой – на младенческую слезу. Дни текли, как облака по тихому небу. Ярви опять был счастлив.

Потом дочь выросла и ушла к людям. В городе Кякисальми она нашла себе мужа и поселилась в его доме, с его семьей. Жена Ярви была у них на свадьбе, а Ярви остался на хуторе: кто-то же должен был следить за хозяйством. Свадьба дочери – единственный случай, когда Ярви хотел покинуть хутор, но не получилось. Жена – да, она иногда ездила на их лошади в ближайшее поселение кое-что продать и кое-что купить.

Они с женой остались вдвоем на лесном хуторе. Иногда, обычно раз в год на Рождество, дочь навещала их. Вскоре Ярви узнал, что у его дочери никогда не будет детей, а, значит, ему никогда не увидеть внуков. Не сразу, но Ярви примирился и с этим.

Потом жена умерла. Он похоронил ее над озером, там, где камни высоко поднимали землю, а сосны стояли плотной стеной, оберегая от ветров. Ярви навещал жену каждый день и разговаривал с ней подолгу, как никогда не разговаривал, когда она была жива. Ярви давно уже не был счастлив, он просто жил.

Потом дочь стала приезжать к нему чаще и задерживаться на хуторе на недели, а то и на месяцы. Он ни о чем не спрашивал ее, она ни о чем не говорила. Но ему и так было понятно, что дочери плохо живется с мужем. А однажды дочь сказала, что останется жить на хуторе. Ярви вытащил изо рта короткую трубку и кивнул:

– Хювя он[2].

Ярви продолжал охотиться, ловить рыбу, ухаживать за огородом, садом и скотиной. Теперь ему в этом помогала дочь.

Однажды зимним днем он колол перед домом дрова и сначала услышал гул, а потом увидел самолеты. Их было много. Они летели со стороны города, в который он когда-то ездил на святки катать детей. С тех пор самолеты появлялись каждый день. А скоро они с дочерью стали слышать, как бьет артиллерия. И ночью, и днем. Отдельные выстрелы, залпы и целые канонады. Звуки пальбы доносились с той стороны, где, по рассказам дочери, финские солдаты долгие годы возводили какие-то укрепления.

«Война», – понял Ярви. А он надеялся, что умрет раньше, чем в Финляндию придет новое кровопролитие. Но может быть, ему повезет и он умрет раньше, чем война доберется до их хутора?

Война добралась до их хутора быстро. Однажды ранним утром Ярви, собравшись проверить петли, которые ставил на зайцев, услышал в лесу голоса и решил дом не покидать. Он ходил от окна к окну и наконец увидел, как на поляну перед домом по проложенной им лыжне выкатываются один за другим люди в белых одеждах и при оружии.

Они не спросили разрешения войти, они вошли. Ярви не стал их пересчитывать, но их было около тридцати. Дом, привыкший к тишине, наполнился голосами, финской и шведской речью. Через сени стало не пройти от наваленных там лыж, и сильно пахло смолой от смазанных полозьев. По всем комнатам заскрипели половицы под ногами, обутыми в пьексы[3]. Приклады стучали о пол, бряцало оружейное железо. Гости стаскивали белые куртки и штаны, вешали на печь и раскладывали возле нее на просушку. Туда же добавились, превратив печь в невиданного зверя (вроде тех, что Ярви рисовал когда-то на санях), перчатки, варежки, шарфы, лыжные шапки, подшлемники, ушанки и форменные кепи. К печным камням гости прислоняли пьексы, оставаясь в одних носках.

Ярви, который сперва решил, что к нему пожаловали солдаты, вскоре засомневался, увидев под снятыми белыми куртками и штанами самую разнообразную одежду. Кто-то был в меховых куртках, кто-то в полушубках, крытых сукном и нагольных, кто-то только в свитерах, а кто-то и в военных куртках мышино-серого цвета, сидевших мешковато. То же самое и со штанами: и суконные форменные бриджи, и ватные штаны, и лыжные спортивного покроя, и не пойми какие.

У многих из этих людей над левым локтем был пришит бело-синий щит с большой буквой S, увенчанной, как короной, тремя еловыми ветвями[4].

Вооруженные гости изумились, обнаружив на хуторе его обитателей.

– Почему вас не эвакуировали? – спрашивали у Ярви.

А он пожимал плечами. Что тут говорить, кто о них вспомнит, кому они нужны? Ярви ни тогда, ни после того, как гости ушли, не спросил у дочери, почему же ее муж не приехал забрать ее. Наверное, думал, что их эвакуируют власти, решил Ярви.

Гостей пришлось кормить. Ярви зарезал несколько кур, пока дочь варила уху из пойманной вчера рыбы.

За столом гости рассказали Ярви, что происходит в мире и в Финляндии, рассказали, когда началась война и кто в ней побеждает.

– Коммунисты слабы, – говорил курносый блондин в свитере с оленями. – Мы не пустим их в Суоми. Они уткнулись в линию Маннергейма и дальше им не пройти. Ты слышал о Маннергейме, старик? Это наш главнокомандующий. Великий человек. Он научил нас, как разбить коммунистов. Знаешь, как мы их бьем? Они топчутся у линии Маннергейма, а мы, такие отряды, как наш, заходим им в тыл и во фланг, наносим кинжальный удар в бок, – рассказчик поднял руки и с силой одной ладонью чиркнул по другой, – и тут же отходим, чтобы выскочить в другом месте. Они не могут нас преследовать, коммунисты не умеют ходить на лыжах. Еще мы разрезаем их войска на мотти[5] и неторопливо отстреливаем, как уток из камышей. Мы не даем им подвозить снаряды и еду. Мы держим под нашими прицелами дороги. Я предлагаю выпить за нашего маршала! За нашего великого полководца!

Второй раз появилась над столом фляга в суконном чехле. У Ярви в доме не хватило посуды на всех нежданных гостей, и разбавленный водой спирт они пили по очереди, пуская по кругу флягу и один стакан. Дочь Ярви, накрыв стол, ушла в дальнюю комнату и оттуда не выходила.

– Ты здесь сидишь, как филин в дупле, и не знаешь, сколько великих побед одержала наша маленькая Суоми, – выпив и закусив тыквенной кашей с сушеными грибами, продолжал говорить блондин в «оленьем» свитере. – Мы уничтожаем коммунистов целыми дивизиями. Полковник Талвела начал сражение у Толвоярви и за два дня отогнал коммунистов к Аиттойоки, захватывая танки, машины и оружие, заставляя их солдат разбегаться по лесам и там замерзать. У нас теперь есть танковые батальоны из русских танков. О, ты же не слышал, старик, о победе у Суомуссалми! Мы захватили полсотни танков и еще больше орудий[6]. В лесах вокруг Суомуссалми ты на каждом шагу будешь натыкаться на замерзшего насмерть русского.

Довольно скоро Ярви определил, кто у них за старшего. Лет тридцати, высоченный, под два метра, курчавый здоровяк в военной куртке с темно-зелеными петлицами в золотистой рамке, в центре которой размещалась небольшая розочка[7]. У тех же, кто тоже был в военных куртках, петлицы были пустые. Но чина старшего Ярви так и не узнал, потому что другие обращались к нему по прозвищу – Лось.

Лось много ел, улыбался, общался жестами и не проронил за столом ни слова. Шведы, а их в нагрянувшем на хутор отряде было ровно половина, сидели вместе и переговаривались между собой на шведском.

Зато курносый блондин в свитере с оленями говорил охотно, больше всех.

– А недалеко от тебя, тоже на хуторе… как его… там четыре дома…

– Я знаю, – сказал Ярви, выпуская дым из короткой трубки. Он знал об этом хуторе по рассказам жены: она ездила туда за табаком, солью, мукой, тканями и другими товарами, а отвозила на обмен шкуры и мясо.

– Там сейчас в нашем кольце их крупная танковая мотти. Вопрос дней, старик. Танки будут наши. Их машины, их пулеметы будут наши. Мы тоже участвовали в окружении этой мотти, старик. Давай, выпей с нами, старик, за победу финского оружия!

Ярви выпил. Он не стал объяснять этим молодым людям, что оружие победу принести не может. У оружия два ствола, оно убивает и того, кто стреляет. Победой может считаться только излечение от всеобщего кровавого безумия, от которого Ярви так и не смог надежно спрятаться.

Переночевав, наутро они ушли. На прощанье сказали, что могут прийти еще. И действительно пришли. Этим же вечером. Худшим вечером в жизни Ярви…

2.

Ярви не ждал нападения, не мог ждать. Его застали врасплох, и он ничего не сумел сделать…

Его вчерашние гости вернулись затемно. Вернулись радостно возбужденные. Они обсуждали подробности нападения на коммунистов. Как смог понять Ярви, отряд, которым командовал человек по прозвищу Лось, напал на русскую колонну, подкараулив ее на дороге и взорвав мост через реку. «Вот она, война, подумал Ярви, мост строили не один месяц, выкладывая камень к камню, досочка к досочке, а меньше чем за минуту его не стало. Так же и с людьми. Человека рожали, оберегали, отдавали ему все из души и из кошелька, может быть, катали на моих санях, учили его, а не стало человека с одного выстрела. Не стало коммуниста или финна, или шведа».

Но шведам повезло почему-то больше. Вчера вечером и сегодня утром Ярви не пересчитывал гостей, но приблизительно их было около тридцати. Сегодня же он подсчитал, потому что это стало проще сделать. Шестнадцать. И девять из них – шведы. Воюют они лучше или, наоборот, прячутся, когда финны ведут бой? Ярви не стал искать отгадку. Ему безразличны были подробности убийства под названием «война». Он не задал ни единого вопроса.

А гости продолжали свое возбужденное обсуждение. Они говорили о сотнях погибших коммунистов, об упавшем в реку танке и жалели, что взорвали мост с опозданием и не уничтожили второй танк. Они говорили, что отряду какого-то Ангела не повезло, а ведь могло бы не повезти им.

У одного из шведов была прострелена кисть. Рану тут же принялись обрабатывать и перевязывать. Молодого курносого блондина, который так любил поговорить, среди вернувшихся не было.

– Накрывай на стол, старик, – к Ярви подошел двухметровый командир в сером мундире с зелеными петлицами.

– Еды мало, а зиму жить, – сказал хозяин хутора.

Командир по прозвищу Лось навис над Ярви.

– Ты должен был эвакуироваться. Ты не выполнил приказа правительства. Значит, ты должен понести наказание. Хотя бы жратвой. Так что шевелись!

Ярви не понравилось, как разговаривает с ним этот молокосос, которому едва ли было намного больше тридцати лет. А Ярви прожил на свете уже шестьдесят один год, у него дочь старше, чем этот парень, его дочери уже скоро будет сорок. Но Ярви ничего не стал говорить, он покачал головой, закурил свою короткую трубку и пошел резать кур.

За столом сегодня было свободнее. Зато больше, чем вчера, вливалось в глотки спирта.

– Надо помянуть павших товарищей, – сказал Лось и после этого появилась первая фляга в суконном чехле. Потом еще и еще.

Ярви не стал ждать, сколько будет этих фляг. Из вежливости выпив за павших товарищей, он встал, чтобы уйти.

– А где твоя дочь, старик? – ухватил его за рукав Лось.

– Ей нездоровится, – ответил Ярви.

Его дочь не вышла из своей комнаты, услышав голоса вчерашних гостей. Она была здорова, когда отправлялась в свою комнату, а раз не вышла, значит, так считает нужным. Он, Ярви, сам сделает всю работу.

Ярви отошел от стола и перебрался в угол этой же комнаты, отгороженный ширмой. Он засел за работу, от которой его оторвали гости, которых не прогонишь. Он сел на лавку, взял в одну руку пууко[8], в другую – заготовку и продолжил вырезать деревянные игрушечные сани.

Со стороны стола доносились голоса, становящиеся все пьянее. Говорили и по-фински, и по-шведски, и на ломаном финском. Иногда Ярви отрывался от работы и вслушивался, но ему быстро надоедало. Перебивая друг друга, гости вспоминали свои попадания, переходили к обсуждению войны на всех фронтах, хвалили Маннергейма, говорили о планах на завтра (собирались где-то пополнить запасы и устроить коммунистам веселую ночь), потом пошли анекдоты и песни. Ярви качал головой и возвращался к санкам.

Никаких часовых они выставлять не собирались. Впрочем, и вправду, откуда тут взяться кому-то! Ярви годами не видел здесь чужих людей. А столько гостей разом как вчера и сегодня, – никогда.

Гости между тем сильно напились и шатались по дому, налетая на стены. Ширму отдернули и Ярви увидел Лося.

– О, какая вещь. – Двухметровый командир протянул руку и вынул из ладоней старика его поделку, в которой уже можно было угадать сани. – Развлекаешься? Правильно. Ты можешь продавать их, старик.

Лось вернул хозяину деревянную игрушку. Ярви хотел сказать, что это не на продажу, но тут…

О том, что гигант в серой куртке нараспашку с короткого размаха всадил свой увесистый кулак ему в затылок, Ярви понял уже потом. Уже после того, как пришел в сознание…

Выплыв из темноты – это напоминало подъем со дна к поверхности озера – Ярви сначала понял, что не может открыть глаза. Он пытался это сделать, но голова разрывалась всполохами боли, а в глазницы словно сыпали угли из печи. Рот распирала тряпка, вонявшая маслом. Он попытался вытолкать ее языком, но не получилось. Языком – потому что руки и ноги оказались связанными. Лодыжки и запястья были перетянуты ремнями (не иначе, взяли вожжи, висевшие у двери) и вдобавок связаны между собой за спиной.

Наконец Ярви удалось ненадолго распахнуть веки и увидеть, что он лежит в небольшом закутке между двумя деревянными перегородками – местечко неподалеку от входа, здесь он держал лыжи, силки, сети, веревки и прочие вещи, которыми часто пользовался. Отсюда он не мог видеть обеденный стол, не мог видеть комнату – мешала ширма.

Серп! Здесь должен быть серп.

Ярви заворочался, пытаясь определить, что он может сделать в таком положении, до чего способен дотянуться…

И получил чувствительный пинок ногой под ребра.

– А ты прыткий старик, – раздался над ним знакомый голос. – Почему же ты не показывал свою прыть русским, а? Из-за таких, как ты, русские и думают, что могут победить нас. Из-за тех, кто хочет отсидеться в своих норах, пока другие умирают. Кому все равно, под какой властью быть. Такие твари, как ты, думают так – власть все равно не доберется до моей глуши.

В голосе Лося звучала неподдельная злоба.

– Мои люди сегодня жертвовали собой, умирали, теряли своих боевых товарищей. Они заслужили награду как честные солдаты. Они захотели твою дочь и они ее получат. Им завтра снова в бой и кто-то из них не вернется. Так пусть этой ночью кто-то из них получит последнюю радость в жизни. Так я решил. Я оставлю вас в живых. Но будешь дергаться, старик, убью тебя и дочь. Учти, я всегда держу слово. И запомни, ты сам виноват во всем, хуторянин.

Ярви услышал тяжелый, удаляющийся скрип половиц: Лось возвращался к своему пьяному отряду. А потом он услышал другие звуки, страшные. Кричала его дочь. Она, конечно же, отбивалась, она звала на помощь. Она надеялась на своего отца – на кого же еще ей надеяться тут? – но он ничем не мог ей помочь.

Будь все проклято, будь все проклято! Слезы текли уже не от рези в глазах. «Господи, – взмолился Ярви, – сделай так, чтобы я снова потерял сознание, чтобы я не слышал этих криков, если все равно я ничего не могу сделать». Но господь не мог сотворить для Ярви даже такую малость…

Крики дочери перешли в мычание – конечно, это ей тоже заткнули рот кляпом.

– Не дергайся, сука, а то будет хуже! – Донесся злобный окрик на ломанном финском. Это кричат его дочери, кричит один из шведов.

Что же делать, что же делать?

От бессилия заныло сердце… сердце, которое его никогда не подводило. И безостановочно текли из глаз слезы.

И тут вдруг Ярви сквозь пелену сознания отчетливо расслышал скрип. И то был скрип двери его дома, от которой он сейчас был недалеко.

Разве он мог перепутать? Много-много лет он безвылазно жил на этом хуторе и знал голоса всех предметов на хуторе. Да много ли их здесь, этих предметов?

Ветер открыть дверь не мог, на улице полное безветрие. А часовых они не выставляли. Или же кто-то выходил, пока он валялся в беспамятстве? Тогда почему дверь открыли так осторожно, а не распахнули уверенно, нагло, по-хозяйски? Почему не топают, как кабаны, а крадутся?

Да, крадутся! Ярви расслышал тихое поскрипывание половиц. Шаги – и без того чуткий слух лесного жителя обострился до предела – приближались к нему. А потом…

А потом из-за деревянной перегородки выступил человек, которого Ярви не видел в отряде Лося. Да и вообще никогда в жизни не видел. К тому же и одет был человек весьма странно, вроде бы в военную форму, но только чья эта форма? Ни финская, ни русская, ни шведская, ни немецкая (последнюю Ярви видел на фотографиях).

Незнакомец пробежался взглядом по Ярви, с удивлением покачал головой. Прислушался к шуму и возне, доносящимися с той, скрытой от глаз ширмой, части дома. Наморщил лоб, задумавшись. Потом кивнул каким-то своим мыслям. И – показал Ярви открытую ладонь. Этот жест Ярви помнил по своим поездкам в Петербург: так русские (обычно те, кто выпил лишку) показывают, мол, все нормально, чухонец, все будет путем.

Незнакомец быстро стянул с себя толстую куртку с меховым воротником. Странную куртку, раскрашенную под цвета леса. Под курткой оказалась полосатая рубашка, какую носят моряки (у Ярви вдруг всплыло в памяти вроде забытое им навсегда русское слово «тельняшка»), ее крест-накрест пересекали ремни, на них под мышками висели кобуры с пистолетами, а на поясе – гранаты. Незнакомец снял с пояса одну из гранат. Подмигнул Ярви и улыбнулся.

Что он задумал? Он хочет бросить гранату туда, где среди пьяных негодяев находится и его дочь? Нельзя!

Ярви замычал и задергался, извиваясь, насколько позволяли путы.

Незнакомец сделал успокаивающий жест, после приставил палец к губе, как бы призывая к молчанию, повернулся, направился к ширме. При этом вроде бы что-то выдернул из гранаты. Спокойно вышел из-за ширмы, постоял недолго, водя головой, словно пересчитывая людей и запоминая, кто где находится. И – метнул гранату.

А потом резко повернулся и… закрыл глаза, крепко сжав веки.

Раздался хлопок, будто в доме лопнул огромный воздушный шар. И тут же – у Ярви в глазах разорвалось солнце.

Ослепленный Ярви вспомнил уличных фотографов и приспособление в их руках, с помощью которого они производили вспышки. Вот словно такая вспышка сейчас полыхнула прямо у него перед глазами.

А в доме началась и не смолкала пальба. Говорили пока только два ствола. Бах, бах, бах – с равными и очень короткими промежутками. Но вот в ответ огрызнулось другое оружие и еще одно… Но больше эти голоса не звучали. Зато продолжали звучать те первых два ствола. Они затихли всего лишь на миг, чтобы снова заговорить столь же уверенно.

А потом все стихло. К этому времени радужные круги в глазах улеглись, зрение вернулось, и Ярви увидел над собой блестящий металл длинного и широкого, похожего на охотничий, с загнутым острием клинка. Нож держал в руке тот самый незнакомец в тельняшке.

– Очухался, папаша? Проморгался? – «моряк» легко, демонстрируя силу рук, перевернул Ярви на живот. – Это тебе не хлопушка на Новый год, это светошумовая граната. Понимать надо. У вас, поди, таких еще нет.

Ярви узнал язык. Русский. Он узнавал отдельные слова. Правда, понять, что ему пытается сказать русский моряк, был не в силах.

– Полтора часа плутал по вашей тайге, как олень. – Русский резал путы на ногах и руках Ярви и продолжал о чем-то говорить. – А тур-то взял всего на два часа, прикидываешь, папаша. Андестэнд? Ну а тут форменная засада. Сплошняком леса и сугробы, ни хрена не видно. Потом углядел огонек твоей хаты. Зашибись, думаю, все-таки не зря смотался. И тебе тоже подфартило, чухня, вовремя я подвалил. Впрочем, ты все равно ни хрена не понимаешь. Откуда тебе…

Русский распрямился, привычным движением вогнал нож в ножны на поясе. Ярви тоже поднялся, растирая затекшие запястья. Он хотел сказать незнакомцу «спасибо» на русском языке, но пока вспоминал позабытое слово, русский уже успел отойти. Ярви двинулся следом.

Обогнув ширму, Ярви замер. По всему дому валялись убитые финны и шведы из отряда Лося. В самых разных позах. На полу, под лавками, навалившись на стол. Одетые и полуодетые. Кто-то сжимал оружие в руках… Все шестнадцать бойцов сводного финско-шведского отряда были мертвы. Как же русский сумел их так легко перебить и остаться целым и невредимым? Впрочем, Ярви тут же нашел ответ. Вспышка гранаты ослепила не только его, но и всех остальных в доме. Их даже сильнее, ведь граната упала прямо рядом с ними. Кто-то из них сумел на ощупь выхватить оружие, но стрелял наугад. И не попал.

Странные, противоречивые ощущения охватили Ярви, он путался в них, как рыба в сети. А вроде бы должен сейчас испытывать радость, одну только радость избавления. Ведь русский спас их от… если не от смерти то от жгучего позора, от раны на всю оставшуюся жизнь, раны, которая зачастую хуже самой смерти. Но это же русский, а они, финны, сейчас воюют против них. Нет, Ярви не воюет, но как объяснишь это русскому? Даже если поймет, поверит ли? Даже если поверит, нужны ли ему эти объяснения? Что у него на уме, у этого русского?

Тем временем русский моряк перешагнул труп человека, который носил при жизни прозвище Лось, и подошел к столу. Без малейшей брезгливости взял в руки флягу в суконном чехле, поболтал, положил на место. Взял другую. А вот в этой что-то оставалось, русский обтер рукавом тельняшки горло фляги, приложился к ней. Заходил кадык, голова запрокидывалась все дальше. Наконец моряк оторвался от фляги, крякнул смачно, поднес рукав тельняшки к носу и шумно втянул воздух ноздрями.

Потом передернул плечами:

– Эх, хороша, зараза! Спиртяга знатная.

Он вновь вытащил свой устрашающего вида нож, отхватил им кусок лосятины, положил его на ломоть хлеба.

– Это кто ж такие-то? – заговорил он с набитым ртом. – Горячие финские партизаны? А чего своих тогда терроризируют? Или типа махновцев что-то? – русский стащил с головы вязаную шапку (он оказался светловолосым, коротко стриженным), утер ею лицо и шею, бросил на лавку. – Кстати, девчонка твоя, папаша, в комнату умотала. Плакать, переживать. Понял, чучело? Гёрл нах хауз гоу-гоу.

По взмахам руки незнакомца Ярви догадался, что тот хочет сказать. Что дочь убежала к себе в дальнюю комнату. Конечно, пусть придет в себя. Ярви и сам чувствовал дрожь в коленях. Чувствовал и даже слышал, как колотится до сих пор его сердце.

Он всегда успокаивал себя трубкой. И сейчас прибег к испытанному средству. Достал из кармана свою любимую короткую трубку, набил и раскурил ее.

– Ух ты! – воскликнул русский, оторвавшись от поедания вареной картошки с солеными грибами и взглянув на наручные часы. – Мать честная, минута всего осталась! Даже перекусить не успеваю. Вот вроде плотно покушал перед отправкой, а проголодался. Ноги выдергивать из ваших сугробов и снова в них втыкать – тот еще фитнесс-шмитнесс.

Русский еще отхлебнул из фляги, утер губы ладонью.

– Ну все, пора. Не буду вас тут пугать колдовскими штуками. У вас и без того на сегодня впечатлений до хрена.

И двинулся к двери. Подобрал куртку, закинул, не надевая, на плечо. Вдруг остановился, хлопнул себя по лбу.

– Блин, опять назад с пустыми карманами, что ли! Не, на этот раз сувенир прихвачу. Охотничий, блин, трофей.

Русский закрутил головой вокруг себя. «Что-то потерял, обронил?» – подумал Ярви.

Незнакомец задержал взгляд на на Ярви. Потом шагнул к нему, вырвал изо рта дымящуюся трубку. И быстрым шагом направился к двери. У двери остановился, вскинул согнутую в локте руку со сжатым кулаком:

– Сколково форева, папаша! Ферштейн?

И быстро вышел на улицу, хлопнув дверью[9].

– Куда пошел этот русский, отец? – Совершенно опешивший Ярви не сразу сообразил, что рядом с ним стоит дочь. – Ночью? Один? В мороз? Папа, смотри, он ушел без шапки!

Дочь протянула ему шапку русского. «Да-да, конечно. Надо догнать, сказать, что он может остаться ночевать. Я вспомню русские слова, я объясню. Если откажется, то надо просто отдать ему шапку».

Ярви бросился к выходу. Открыл дверь, шагнул на крыльцо. Лицо обдало морозом. И сегодняшняя ночь тоже обжигает холодом. И вообще эта зима выдалась жутко холодной, словно природа обиделась на людей за развязанную войну… Лица Ярви коснулась снежинка. Со вчерашнего вечера шел снег. Как обычно бывает в морозы – мелкий, колючий и жесткий.

От крыльца, отлично видимая в лунном свете на свежевыпавшем снегу, тянулась цепочка следов и… обрывалась в нескольких метрах от дома. Слева и справа – нетронутая снежная целина.

«Куда же делся русский? Пятился назад, точно ступая по своим следам? Но он бы сейчас все равно был во дворе. Я же сразу побежал за ним! Не взлетел же он птицей!»

Ярви опустил взгляд на шапку, что сжимал в руках. «Очень плотная вязка, не ручная», – отметил он машинально. Потом заметил, что на шапке выведено какое-то словно. Он распрямил шапку…

Написано было не русскими буквами. А буквами латинскими. Слово было незнакомым, ни о чем Ярви не говорило. Но он его запомнил. И теперь – он знал это точно – всегда сможет воспроизвести эти пять букв в любое время дня и ночи: ZENIT.

– Эге-гей! – закричал Ярви, приложив ладонь ко рту рупором. И еще раз: – Эге-гей!

Но молчанием ответили ему хвойные леса Суоми…

ИСТОРИЯ 2.0

Тавтология

Российская Федерация, Санкт-Петербург. 7 сентября 20… года.

«Украсть украденное. По сути – верно, но звучит как-то нелогично». С этими мыслями Петр Васнецов вставал и ложился вторую неделю подряд. Монументальный письменный стол, доставшийся в наследство от деда, сейчас был завален всевозможными папками и документами. Личные дела давно умерших людей, копии протоколов допросов, схемы дорог и конструкторские чертежи бронированного автомобиля «форд» выпуска тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. На первый взгляд, между вышеупомянутыми мыслями и всеми этими предметами связи не могло существовать, но она была.

Случайный человек, оказавшийся в квартире Петра Васнецова, был бы немало удивлен. Интересы хозяина жилища были весьма разносторонними. Солидная библиотека, уникальные и редкие издания, расставленные на полках массивных книжных шкафов. Тяжеловесные напольные часы в дубовом корпусе отделяли обширную коллекцию бело-синих делфтских фаянсовых мельничек, домиков и колокольчиков в стеклянных шкафах-витринах от стойки с аппаратурой класса hi-end.

На столе стояла полуавтоматическая печатная машинка с истертыми клавишами. В век компьютеров и электроники она могла показаться инородным объектом, анахронизмом, но было видно, что на ней до сих пор работают, и за механизмом тщательно следят.

В гардеробе владельца квартиры ровными рядами висели деловые костюмы, дорогие галстуки и сорочки. Добротная кожаная обувь, удобная и легкая, занимала несколько полок. Наручные часы всевозможных форм и размеров лежали каждые в своей ячейке, на специальной полочке. Стальные и золотые браслеты, тонкие изящные стрелки и сухие информационные табло японской электроники, – все это говорило о пристрастии хозяина к красивым качественным вещам, его вкусе и чувстве стиля.

Биография Петра Александровича, дослужившегося в свои неполные тридцать пять до майора, была блистательна, но в то же время окутана некоей таинственностью. Окончив школу и поступив в институт, по юношескому неразумию и горячности молодой Васнецов нагрубил декану, попал в армию и там бесславно провел два года, отсчитывая дни до дембеля и постигая азы военной науки.

Отдав долг родине и окончательно убедившись в том, что ученье – свет, а неученье – чуть свет и на работу, Петр с рвением взялся за свое образование. Прежде всего, он поставил перед собой цель добиться уважения, статуса и веса в обществе. Международные отношения, МИФИ, Москва, столица – вот о чем он мечтал.

Упорство и пытливый ум помогли ему с блеском сдать вступительные экзамены в учебное заведение мечты, и он переехал в столицу. Одного лишь не учел отслуживший в армии юный и наивный Александр: не все то золото, что блестит. Многие абитуриенты даже не догадывались, что за карьера и в каком из ведомств может ожидать их в будущем. Суровые парни из СВР пристально следили за бесшабашными студентами, оценивая их шансы и выбирая лучших.

Именно внешней разведке приглянулся Петр Александрович Васнецов. Он был завербован и взят в разработку. Если зайти на официальный сайт СВР (да, на бескрайних просторах интернета есть и такой!), то можно увидеть следующие строки:

«СВР России – современная специальная служба, в которой работают талантливые, целеустремленные, преданные Родине и воинскому долгу люди. Основным направлением деятельности Службы является своевременное выявление угроз национальной безопасности России».

Так ли это было на самом деле, сказать сложно, но впоследствии данные строчки стали лозунгом, который Петр пронес через всю жизнь. По окончании института Васнецов начал свою дипломатическую карьеру в качестве второго секретаря посольства в Польше. Он проработал там два года, поднял давно законсервированную сеть осведомителей и добился расторжения договора о предоставлении территорий для размещения средств противовоздушной обороны Соединенных Штатов. Заслужив тем самым лестные отзывы руководства, он продолжил восхождение по карьерной лестнице, заняв пост первого секретаря посольства в Китае. Там он пять лет получал и переправлял на родину все сведения о ядерных разработках азиатского соседа. Но пиком его карьеры стали Нидерланды.

Что может заинтересовать наше государство в этой северной европейской стране, прослывшей рассадником порока? Ответить можно одним словом – Эйндховен. Промышленный шпионаж, вот чем пришлось заниматься Петру. Делал он это легко и изящно. Вербовал агентов, подкупал госслужащих, сулил деньги, любовь прекрасных женщин и новые возможности… Пока в один прекрасный момент на пороге его квартиры не появились двое в штатском.

Один из них, хмурый высокий брюнет в добротном костюме-«тройке» и длинном сером плаще, достал из кармана тонкий конверт и вручил его хозяину квартиры. После прочтения послания Петру не оставалось ничего другого, как спешно покинуть Голландию. В строках сухого официального письма он объявлялся persona non grata.

Быть отставным дипломатом грустно, оказаться отставным агентом еще печальнее. Возможность выезжать за рубеж Петр потерял. Ни одна страна, – а слухи в дипломатической среде распространяются с фантастической скоростью, – не готова была оформить визу потенциальному шпиону.

Конечно, у Васнецова имелись связи и капитал, способные помочь ему создать какой-нибудь неплохой бизнес на родине, но все естество Петра восставало против подобного рода существования. Васнецов искренне хотел приносить пользу людям и не желал становиться простым дельцом или перекупщиком, человеком, в его понимании пустым и никчемным.

Майор внешней разведки сам поднял себе планку, а когда попытался преодолеть заказанную высоту, был грубо выбит из игры беспринципными конкурентами. Как и в чем он потерпел крах, работая на внешнюю разведку, стало ясно спустя десять лет, когда один из агентов службы безопасности, работавший в ту пору в Эйндховене, напечатал свои мемуары. Там он на протяжении тридцати с лишним страниц смаковал, как ловко и непринужденно уложил на обе лопатки русского медведя. Пожилой агент в красках описал всю операцию, но упустил тот факт, что провал Васнецова стал возможен из-за нелепицы, непредвиденного стечения обстоятельств.

Один из членов посольства, имея при себе некие бумаги, был сбит автомобилем при переходе улицы. Почему и как у него оказались эти бумаги, осталось загадкой. За рулем сидел пьяный подросток, укравший у отца ключи от машины. Но не это главное. Дело, наверное, не приобрело бы столь широкий резонанс, если бы внимательный полицейский не ознакомился с пакетом документов, найденным у потерпевшего, а затем, разобрав их содержание, не сообщил куда следует.

Итак, Петр находился на распутье и пытался определить новые жизненные ориентиры. Но прежде всего он решил как следует отдохнуть. Ну, и, как вы думаете, что он выбрал в качестве вспомогательного средства? Правильно, алкоголь.

– Ваша фамилия Васнецов?

Маленький щуплый человек в костюме мышиного цвета и с пухлой кожаной папкой под мышкой появился на пороге ровно в шесть вечера. Резкая трель дверного звонка выдернула отставного агента из пьяного угара. Открыв глаза, Петр уставился в потолок и несколько секунд пытался сообразить, кто он и где сейчас находится. Три бутылки коньяка, выпитые накануне, давали о себе знать. Алкоголь не желал отпускать Васнецова, представляя все в каком-то вычурном нелепом свете. Запах молодецкого перегара и табачного дыма, заполнивший комнату, заставлял усомниться в том, что тут живут приличные люди.

Определив, наконец, источник раздражения, кряхтя и постанывая, Петр оторвал от подушки чугунную голову и, нацепив на ноги шлепанцы, совершил подвиг – встал с кровати. Звонки в дверь не прекращались, а продвижение к двери давалось с переменным успехом. Васнецову мешало все. Большая доза алкоголя в крови, старый персидский ковер, коварно цепляющийся за шлепанцы и норовивший повалить своего владельца на пол, танцующий дверной проем…

Трель дверного звонка не умолкала ни на секунду. С трудом преодолев коридор, хватаясь за стены и полки, заставленные техническими журналами, Васнецов, наконец, подошел к двери и вставил цепочку в паз. Обычная предосторожность от незваных посетителей и нежеланных гостей. Солидный немецкий замок негромко щелкнул, и в образовавшуюся щель Петр увидел неизвестного субъекта.

– Так ваша фамилия Васнецов? – поинтересовался тот, с сомнением изучая помятую фигуру хозяина квартиры.

– Он самый, – пьяно усмехнулся Петр. – С чем пожаловали, любезный?

Какое-то время гость в замешательстве переминался с ноги на ногу и морщился от запаха алкоголя и табака, затем, наконец, произнес:

– Если вы действительно Петр Васнецов, извольте к завтрашнему дню протрезветь и привести себя в божеский вид. В три часа дня жду вас на Сенной, вот адрес кафе.

Маленький картонный прямоугольник с написанным от руки адресом перекочевал из руки незнакомца в карман тренировочных штанов Петра. Незнакомец развернулся на каблуках и, бормоча себе что-то под нос, устремился прочь по лестнице.

– Что хотели-то хоть? – крикнул вдогонку таинственному незнакомцу Васнецов. Тот на секунду остановился, снова окинув хозяина квартиры брезгливым взглядом.

– Вас нам рекомендовали. Говорили что вы профессионал экстракласса, специалист по Нидерландам. Предстоит работа, сложная и творческая, а главное, светит за нее неплохой гонорар. Не разочаруйте нас, – с этими словами он исчез за поворотом.

Сказать, что появление таинственного незнакомца взволновало Петра, значит не сказать ничего. Закрыв дверь, он несколько минут изучал полученную от гостя карточку с адресом общепита. Вроде бы ничего особенного не произошло. Самый обычный человек позвонил в дверь и, зная (секретом это, конечно же, не было), что Васнецов несколько лет проработал в Амстердаме, трудясь на ниве международных отношений, вполне мог предложить что-то связанное с переводами, трактовками законов и прочей бумажной волокитой. Вот только не станет обычный наниматель являться к потенциальному работнику на дом и тем более приглашать в кафе на рандеву. В наше время достаточно телефонного звонка, письма на электронную почту или простого СМС. Ну, а затем последуют обсуждение договора и выбивание благ… Схему эту Петр знал отлично. Так, или примерно так, он сам вербовал ключевые фигуры для своей игры. Являясь к потенциальному шпиону на дом, обескураживал его внезапностью визита и вываливал весь тот компромат, который успел до этого накопать. Иногда получалось с первого захода, иногда со второго, но все попытки, как правило, оказывались удачными. Случались, конечно, и провалы, после которых потенциальный информатор вдруг оказывался зарезанным в пьяной драке или неудачно падал с лестницы и ломал шейные позвонки. Но подобные инциденты можно было пересчитать по пальцам.

Затуманенный алкоголем мозг мешал Петру трезво оценить ситуацию, поэтому прежде всего он направился в ванную комнату.

Не потрудившись снять с себя одежду, он встал под душ и выкрутил вентиль холодной воды до упора. Ледяная, обжигающая, она хлынула на хмельную голову, смывая последствия алкогольного опьянения. Постепенно мысли становились яснее, свет вокруг ярче, а углы и изгибы реальности вновь превращались в самые обычные коридоры, дверные косяки и предметы интерьера.

– Завтра, – пробормотал себе под нос Петр, вытирая голову полотенцем. – Завтра в кафе, а пока спать. Посмотрим, что это за работа. А то еще неделя такого «отдыха», и сопьюсь к чертовой бабушке.

Питерское утро было как всегда серым и дождливым. Проснувшись по привычке в шесть утра, Петр сел в кровати и с недоумением осмотрел некогда опрятную и чистую комнату. Упаковки из-под готовых обедов, пластиковые тарелки с недоеденным куриным филе и пустые бутылки из-под различных по крепости напитков делали квартиру больше похожей на комнату в студенческом общежитии, что он имел честь занимать десять лет назад. Срочно требовалось привести в порядок и себя, и свое жилище.

Расчистив перед кроватью свободное место, Васнецов упал на пол и сделал ровно пятьдесят отжиманий. Раньше, когда он служил в посольстве в Амстердаме, физические упражнения заменяла утренняя пробежка. Но там воздух, зеленые насаждения и чистый морской воздух. Тут же гарь, смог и вечно хмурые лица соотечественников, которые, вступив в новую эру рыночной экономики и демократии, получив иллюзию свободы и права выбора, так и не научились улыбаться.

Далее пошли наклоны и приседания, и к концу комплекса Петр был мокрым как мышь. Контрастный душ принес желаемое облегчение. Растертое махровым полотенцем тело горело, в голове роилось множество мыслей и планов. Жажда деятельности, терзавшая его еще со школьной скамьи, наконец вырвалась наружу.

Без малого час пришлось потратить на уборку квартиры. Ревел, надрываясь, мотор пылесоса. Большие мусорные пакеты громоздились в широком, заставленном тренажерами и стеллажами коридоре. На кухне негромко урчала посудомоечная машина и гудела стиралка.

Петр решил выбросить все, что подходило под понятие «лишнее». В жадно разинутую пасть мусорного пакета летели старые газеты, черновики бизнес-планов, карандашные наброски логотипа и десятки страниц, испещренные всевозможными слоганами и призывами.

Вторая пирамида выросла из пустых бутылок из-под коньяка и шампанского, эдакий памятник побежденной депрессии. Васнецов никогда не занимался самобичеванием, не жалел себя и был способен держать удар. Даже в самые плохие и неудачные дни он лишь качал головой и, хитро улыбаясь, просто отодвигал пораженческие настроения в сторону.

Закончив с уборкой и удовлетворенно осмотрев плоды своих трудов, он вытащил из кармана размякшую от воды визитку, разорвал её на мелкие кусочки и смыл обрывки в унитаз. Ему не требовалось иметь подобное при себе. Тренированная память услужливо сохранила полученные данные. Оставалось выяснить, что же все-таки нужно было этому странному типу.

Великобритания. Лондон. 4 марта 1972 года.

Паб «Папская индульгенция»

Габриель Кларк, авантюрист и охотник за острыми ощущениями, всегда следовал одной избитой истине, которую узнал в раннем детстве: «Я люблю свою страну, но ненавижу свое государство». Кларк, как радикально настроенный ирландец, был согласен с ней на сто процентов.

Рыжие волосы и плотная фигура Габриеля как нельзя лучше указывали на его происхождение и были замечательной приманкой для «бобби» всех мастей. Ищут карманника – Кларк первый кандидат. Устраивают облавы после очередного беспредела фанатских группировок? Вот он – ирландец, выйди на шаг вперед.

Святым Кларк, конечно, не был и к преступному миру имел непосредственное отношение. Вот только банальным вором или мошенником назвать его было нельзя. Он был виртуозом авантюры, гением многоходовых комбинаций, мастером запудривания мозгов и королем мистификаций. Любая задача, попахивающая криминалом, была ему по плечу, но брался он отнюдь не за все скользкие операции. Многие предложения ирландец отбрасывал сразу. С первых слов останавливал возможного нанимателя и, рассыпаясь в любезностях, исчезал за порогом. Некоторым он давал добро, почувствовал их потенциал в разработке, и лишь единицы, показавшиеся ему забавными, брал под свое начало. Венцом коллекции криминального гения был план, по итогам которого случились памятные события, произошедшие восьмого августа тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, когда Скотланд-Ярд получил сильный щелчок по носу.

Из королевского поезда, перевозившего фантастическую для того времени сумму (два с половиной миллиона фунтов стерлингов) пропала вся наличность. План был прост и гениален одновременно. Сигнал семафора, регулирующего движение поездов, изменили. Пятнадцать человек, воспользовавшись замешательством машиниста, под руководством Кларка отцепили два вагона, а потом, не спеша, вскрыли их, как консервные банки, и выпотрошили до основания.

«Бобби» рвали и метали, удар по их репутации был сокрушительный. Вся общественность требовала от полицейских найти и примерно наказать преступников. Сделали они это спустя год, посадив на скамью подсудимых тринадцать из пятнадцати правонарушителей. Заранее подготовив план отступления, не афишируя своего имени и происхождения, Габриель попросту не попал в поле зрение придирчивых сыщиков. Один из членов банды, Ронни Биггз, которому впоследствии приписали руководство операцией, смог бежать за границу.

Сам Кларк материальной выгоды от этого предприятия не получил, но моральное удовлетворение, что он испытал, читая газетные заголовки и видя на фотографиях растерянные физиономии больших полицейских чинов, не шло ни в какое сравнение с любыми деньгами мира. Единственное, что омрачало его радость, это то, что он не смог уберечь своих людей от тюрьмы. Ни подкупы, ни угрозы, ни хитрые диверсии не помогли освободить грабителей.

Сидя за дальним столиком, Габриель не торопясь потягивал любимое темное из пузатой глиняной кружки и с интересом смотрел на худого бледного типа в твидовом пиджаке и котелке. Если бы не азиатский разрез глаз, его внешность точно соответствовала бы хрестоматийному образу английского джентльмена, то есть человека, любящего конные прогулки, охоту на лис и свято чтящего «файф-о-клок». Но это было явно не так.

Гость нервничал, то и дело вытирал бледный лоб большим клетчатым платком, ерзал на стуле и явно находился не в свой тарелке.

– Это было так необходимо, Кларк? – зло процедил он сквозь зубы, в очередной раз вытирая лоб. – Зачем нам эта забегаловка? Встретились бы у меня в гостинице, обговорили все детали. Тут же народу тьма тьмущая, а бармен, мерзкая подозрительная харя, пялится на меня, и глаза у него такие недобрые.

– То, что глаз не сводит, – усмехнулся Габриель, – объяснить легко. Вы находитесь в пабе уже десять минут, и до сих пор не позаботились о выпивке. Люди тут отдыхают, обсуждают футбольные матчи и последние сплетни. Кстати, о сплетнях: как вам война во Вьетнаме? Поддерживаете ли вы милитаристскую политику кабинета Никсона? Как вам его заявление о космической ракете-самолете?

– Не несите чушь! – негодующе рыкнул бледнокожий азиат. – А что если нас заметят? Может быть, за мной слежка, а мы сидим тут у всех на виду!

– Если бы вы не нарядились, как ощипанная английская курица, – поморщился криминальный гений, – было бы проще. Вы, очевидно, решили слиться с толпой, но малость промахнулись веком. По поводу многолюдности не беспокойтесь – чем больше свидетелей, тем больше им на нас плевать. Люди вокруг заняты своими делами и не станут прислушиваться к чужим разговорам. Да, ради всего святого, Томсон, закажите же себе выпивку. Бармен скоро подумает, что у нас тут свидание.

Заказав наконец пинту светлого, Томсон открыл свой саквояж и вытащил оттуда толстую кожаную папку, стянутую шнурками.

– Это материалы предстоящего дела, Кларк. Мне, а точнее, моему шефу порекомендовали вас как профессионала и признанного эксперта в подобного рода делах.

– Материалы – это хорошо, – вяло улыбнулся ирландец и сделал солидный глоток хмельного напитка. – Но если у вас есть рекомендации касательно моей скромной персоны, то, очевидно, вас известили, как я веду дела?

– О, да, – оживился Томсон и, как китайский болванчик, закивал головой. – Вас нужно заинтересовать. Вам нужны интрига и приключения. Уверяю, вы не будете разочарованы. Сама идея, конечно, может показаться абсурдной, но если вы выполните поручение, вам выплатят сумму, которая навсегда освободит вас от финансовой зависимости.

– Предполагаются сложности?

– Да сколько угодно. Прежде всего, хочу предупредить, что действовать вам придется не на просторах Соединенного королевства. На исполнение – несколько часов. Не уложитесь в срок – второго шанса не будет.

– Предмет искусства? Культовый? Уникальный?

– Как вы догадались?

– Очень просто, – Кларк с улыбкой кивнул в сторону пухлой папки с документами. – Из кипы материалов, что вы мне собираетесь всучить, торчит край принципиальной схемы, больше похожей на устройство второго, а то и третьего контура тревожной сигнализации Маерса. Некоторое время назад мне довелось столкнуться с плодом его труда и могу заверить, задумка мастера почти удалась. Сложная и чувствительная, аналоги подобных схем есть всего в трех местах. Первая стоит во Франции, в Париже, в здании на Королевской площади, и охраняет более пятидесяти тысяч предметов вожделения любого коллекционера.

– Вы имеете в виду Лувр? – тут же предположил собеседник.

– Именно, – подтвердил догадку Габриель. – Вторая находится в соборе святого Петра в Ватикане. Третья же…

– Нидерланды, – в первый раз за вечер бледный азиат улыбнулся и, расслабленно откинувшись на спинку стула, глотнул из своего бокала. – Вы меня поражаете, Кларк. Когда мой босс рассматривал кандидатуры возможных участников, он даже не догадывался о ваших способностях.

– Кража из музея – банальность, – пожал плечами Габриель.

– Кражи из музея не будет. – Томсон уставился на свою папку и несколько секунд молчал. – Шедевр нужно изъять тонко, аккуратно, не возбудив подозрений и не вызвав лишних вопросов. Шумиха, активность Интерпола и громкие газетные заголовки моему хозяину без надобности. Маурицхейс представляет собой неприступную крепость. Три независимых друг от друга пояса охраны, спутниковое слежение военных и четыре, я повторяю, четыре сигнальных контура могут сорвать все дело.

– Вот с этого и надо было начинать. – Взъерошив пятерней волосы на затылке, Кларк посмотрел на собеседника и пододвинул к себе папку. – Гонорар?

– Любая понравившаяся вам сумма, – расплылся в улыбке Томсон, отставляя опустевший бокал. – Вещь настолько уникальна, что адекватной цены ей просто нет.

– А если я захочу миллиард?

– Будет вам миллиард.

Перед ирландцем возникла очень сложная дилемма. Деньги он любил, хоть зачастую и отказывался от своей доли, наслаждаясь вызванным в обществе резонансом. С другой же стороны, красть произведение искусства, достояние человечества, которое обречено навсегда исчезнуть в темной кладовой неизвестного коллекционера, казалось ему неправильным. Наконец жадность взяла свое, и тонкие изящные пальцы Габриеля легли на толстую папку.

– Хорошо, мистер Томпсон, вы меня убедили… Но я должен просмотреть материалы, и только потом дам окончательный ответ.

Российская Федерация, Ленинградская область.

6 сентября 20… года.

К пятидесяти годам за плечами полковника Виноградова было с десяток горячих точек, множество наград и благодарностей от генштаба, а также имелась богатейшая армейская биография, некоторые моменты которой могли вызвать у обывателя шок. Добросовестный вояка, делом жизни которого были военные операции и тайные вылазки в тыл противника, каждый свой удачный поход отмечал своеобразным сувениром. Сувениром обычно служила гильза, размер и форма которой менялись от случая к случаю. Но истинной страстью полковника были ножи. Маленькие и большие, метательные и тактические, длинные и короткие. Все, что способно было резать и колоть, неизменно привлекало его. Взяв оружие в руки, он с первого раза мог определить марку стали, страну изготовления и регулярность эксплуатации.

Примечания

1

В январе восемнадцатого года финские социалисты предприняли попытку захватить власть и создать республику рабочих и крестьян по примеру России. Гарнизоны русских солдат, находившиеся на территории Финляндии, встали на их сторону. Вспыхнула скоротечная, но кровопролитная гражданская война, в которой финско-русские «красные» потерпели поражение. Во время этой войны русские в Финляндии подвергались геноциду, который, впрочем, тут же прекратился, едва война закончилась.

2

Хорошо – финск.

3

Пьексы – финские национальные лыжные сапоги с крючком на носке, чтобы нога не вылетала из крепления.

4

Нарукавный знак Шюцкора (оборонный союз, добровольное ополчение в Финляндии). «Шюцкоровцев» отличал повышенный антикоммунистический настрой и гораздо большая жестокость, чем у солдат регулярных частей финской армии. Иностранные добровольцы (в основном, это были шведы и норвежцы) зачислялись именно в Шюцкор.

5

Мотти – так финны называли окруженные группировки Красной Армии.

6

Под Суомуссалми была окружена и разгромлена 163-я дивизия. Одна из крупнейших побед финнов в Зимней войне. Правда, финские трофеи были несколько скромнее, чем сказали Ярви: 11 танков, 25 орудий, 150 автомашин.

7

Прапорщик егерского батальона.

8

Пууко – финский нож.

9

О предыдущих похождениях этого героя читайте: «Сколково. Хронотуризм. Книга вторая». Истории 1.0 и 1.1.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.