1.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Примулы отцвели. И до самой границы леса, где начинался открытый луг, который полого спускался вниз к заросшему куманикой рву у старой изгороди, только несколько выцветших их островков все еще желтели среди пролесок и меж корнями дубов. Дальше за изгородью вся верхняя часть луга была изрыта кроличьими норами. В траве зияли проплешины, повсюду лежали кучки сухого помета, после которого не растет ни одна трава, кроме крестовника. Еще ниже ярдов на сто, прямо под склоном, бежал узкий, шириной фута в три, не больше, ручей, заросший калужницей, водяным крессом и голубой вероникой. Проселочная дорога перебиралась через кирпичный мостик на соседний холм и бежала прямо к воротам из пяти жердин, темневшим в колючем кустарнике живой изгородки. От ворот начиналась тропинка.

Майское солнце уже садилось в багровые тучи, и до сумерек оставалось еще с полчаса. Кролики высыпали на склон — одни щипали жиденькую траву возле нор, другие спустились вниз посмотреть, не остался ли там одуванчик или, может быть, первоцвет. На каждой муравьиной куче сидел кролик и, навострив уши, держа нос по ветру, наблюдал за округой. Но на опушках спокойно пели дрозды, сообщая, что в лесу никого нет, и в полях за ручьем, где местность просматривалась прекрасно, тоже было спокойно и пусто.

На вершине склона, у дикой вишни, на которой пел дрозд, расположились несколько нор, еле видные сквозь заросли куманики. В одной из них, на пороге, в зеленоватом сумраке бок о бок сидели два кролика. Тот, что побольше, собрался наконец с духом и под прикрытием куманики помчался по склону вниз, через ров в поле. Чуть погодя за ним последовал и второй.

На припеке первый кролик остановился и принялся быстро-быстро чесать задней ногой за ухом. Хотя ему был всего год от роду и он не набрал пока полного веса, смотрел он прямо, без той вечной тревоги, что стоит в глазах любого «задворника», если нет у него ни аристократических предков, ни выдающейся силы или роста. Рядовые кролики-первогодки всегда живут на задворках, как могут, незаметные старшим, и многие часто обходятся даже без нор. Этот же, судя по виду, умел о себе позаботиться. И когда он присел потереть нос передними лапками, взгляд у него был сметливый и жизнерадостный. Начесавшись вдоволь, кролик прижал уши к спине и принялся за траву.

Другой, похоже, был не совсем уверен в себе. Маленький, с большими внимательными глазами, он так вскидывал голову и оглядывался, что в этом сквозил не столько страх, сколько всегдашняя настороженность. Нос его непрерывно двигался, а когда за спиной из цветка чертополоха с жужжанием вылетел шмель, он подпрыгнул да так завертелся на месте, что два приятеля, пасшиеся неподалеку, кинулись к норам, правда, один, черноухий, сразу узнал прыгуна, вернулся и снова принялся за еду.

— А-а, — сказал черноухий, — опять этот Пятик от мух шарахается. Так о чем ты там говорил, Листик?

— Пятик? — переспросил второй кролик. — Это еще что за имя?

— Это значит «Маленький пятый». Он, знаешь ли, родился последним и самым маленьким. Знакомые его штучкам не удивляются. А я всегда говорил: лиса на него не позарится, а человек попросту не заметит. И уж кто-кто, а он себе укромное местечко всегда найдет — это точно! [2]

Малыш тем временем, высоко подбрасывая длинные ноги, приблизился к первому кролику.

— Пошли лучше отсюда, — сказал он. — Знаешь, Орех, мне сегодня весь вечер кажется, будто у нас тут что-то неладно, хоть и не пойму, в чем дело. Давай спустимся к ручью?

— Хорошо, — ответил Орех, — и ты найдешь мне первоцвет. А если не найдешь — значит, их уже вовсе нет.

Он первым помчался по склону, и за ним поскакала длинная тень. Добежав до ручья, кролики засновали по обочине дороги в поисках еды.

Пятик нашел, что искал, довольно быстро. Первоцвет у кроликов считается деликатесом, и обычно там, где есть хоть несколько нор, к концу мая этих цветов почти не остается. Цветок, который нашел Пятик, еще не распустился, и листья, плоско лежавшие у земли, почти совсем закрывала высокая трава. Но не успели приятели приняться за еду, как тут же попались на глаза двум старшим, бежавшим с другой стороны луга, от коровьего брода.

— Первоцвет? — поинтересовался один. — Прекрасно — дайте сюда. Ну-ка, ну-ка, быстро, — добавил он, когда Пятик замешкался в нерешительности. — Ты что, не слышал?

— Это Пятик нашел его, Ленок, — сказал Орех.

— А съедим мы, — ответил Ленок. — Все первоцветы — для Ауслы, ты когда-нибудь слышал об этом? Если нет — мы живо объясним. [3]

Пятик уже сбежал. Орех догнал его у канавы.

— Сыт я по горло, — сказал он. — Всегда одно и то же. «У кого когти — тому и первоцвет». «У кого зубы — тому и нора». Знаешь, если я когда-нибудь попаду в Ауслу, я буду относиться к «задворникам» все же помягче.

— Тебе-то хоть надеяться можно, что когда-нибудь тебя туда возьмут, — откликнулся Пятик. — Вон ты как потолстел, а мне и мечтать нечего.

— Ты же знаешь, я тебя одного не брошу, — сказал Орех. — По правде говоря, иногда я думаю, не сбежать ли отсюда. Ну да ладно, давай-ка плюнем на все и попробуем поднять себе настроение. Может, сбегаем за ручей? Там почти никого нет — отдохнем немного. Если, конечно, ты скажешь, что это не опасно, — добавил он.

И Орех, и Пятик говорили так, словно давным-давно решили, кто из них двоих умней.

— Нет, опасности там нет, — ответил Пятик. — Если вдруг почую неладное, я скажу. Но, похоже, там не опасность, а что-то еще. Это ну не знаю… что-то грозное, словно гром: не знаю что, но что-то есть. Все равно пойдем.

Они перескочили через канаву. Трава у ручья была густой и влажной, и они побежали вверх поискать местечко посуше. Солнце садилось за противоположный склон, где уже побежали тени, и Орех, которому очень хотелось найти теплый солнечный пятачок, добежал почти до самых ворот Туг он остановился и вытаращил глаза:

— Что это, Пятик? Смотри!

Перед ними, в нескольких шагах, была развороченная площадка. На траве лежали две кучи земли. Два толстых столба, от которых несло краской и креозотом, возвышались над изгородью, словно два священных дерева, а прибитая к ним доска отбрасывала длинную, до края поля, тень. Рядом со столбом валялись забытый молоток и несколько гвоздей.

Высоко подпрыгивая, кролики подскакали к доске и спрятались в кустах крапивы, морща нос от запаха брошенного в траву сигаретного окурка. Вдруг Пятик испуганно задрожал:

— Орех! Это — отсюда! Я уже понял — что-то очень плохое! Что-то ужасное — совсем близко.

Он захныкал от страха.

— Что? Что ты имеешь в виду? Ты, кажется, говорил, что тут все в порядке.

— Я не знаю, что это, — ответил Пятик с несчастным видом. — Сейчас все спокойно. Но опасность — она приближается отсюда, да, отсюда. Орех! Смотри! Поле в крови!

— Не валяй дурака, это просто закат. И хватит, не говори ты так — страшно!

Пятик сидел в крапиве, дрожа и плача, а Орех пытался привести брата в чувство, силясь понять, отчего же он так перепугался. Если тут прячется что-то страшное, почему тогда Пятик не бежит в безопасное место, как всякий благоразумный кролик? Но тот ничего объяснить не мог, а только смотрел все несчастней и несчастней. Наконец Орех сказал: — Пятик, ну не сидеть же тут и плакать. Темнеет, в конце концов. Пора возвращаться.

— Возвращаться? — простонал Пятик. — Не надейся — оно и туда придет! Говорят же тебе, поле в крови…

— Ну хватит, — твердо сказал Орех. — Теперь буду я решать. Беда бедой, а пора в нору.

Он помчался вниз, через ручей, к коровьему броду. Пятик, беспомощный, со всех сторон окруженный спокойствием летнего вечера, от страха не мог двинуться с места и не сразу бросился догонять. А дома, куда он все же добрался вслед за Орехом, отказался было лезть в нору, и Ореху пришлось втащить его чуть не силой.

За вершиной противоположного склона село солнце. Ветер похолодал, посыпался дождь, и меньше чем через час стемнело.

В небе погасли все краски, а большая доска у ворот слегка поскрипывала от ночного ветра (будто бы говоря, что она не растаяла в потемках, а крепко держится там, куда ее приколотили), хотя некому было прочесть четкие острые буквы, врезавшиеся в белую древесину, как черные ножи. Буквы гласили:

ИДЕАЛЬНОЕ МЕСТО ДЛЯ ПОМЕСТЬЯ.

ШЕСТЬ АКРОВ.

ВЕЛИКОЛЕПНАЯ СТРОИТЕЛЬНАЯ ПЛОЩАДКА.

РАЗРАБОТКА ПРОЕКТА ЖИЛЫХ ЗДАНИЙ ЭКСТРАКЛАССА

ФИРМЫ САТЧ И МАРТИН,

ЛИМИТЕД, НЬЮБЕРИ, БЕРКС.

2.

СТАРШИНА

В теплой темноте Орех неожиданно проснулся, пиная и толкая кого-то задними лапами. Кто-то на него наседал. Но ни хорьком, ни лаской не пахло. Инстинкт прочь не гнал. В голове прояснилось, и Орех сообразил, что в норе только он да Пятик. И это Пятик, царапаясь и цепляясь, пытается в страхе перелезть через него, словно через проволочную ограду.

— Пятик! Пятик, проснись ты, балбес! Это я, Орех. Ты меня поцарапаешь. Проснись!

Орех стряхнул с себя Пятика. Тот забил в воздухе лапами и проснулся.

— Ох, Орех! Какой мне приснился сон. Кошмар! Я и тебя видел. Мы сидели прямо на воде и плыли вниз по темной глубокой реке, а потом я понял: мы плывем на доске — такой же, как в поле, только белой с черными полосками. Плывем мы не одни — все прыгают, веселятся. А я посмотрел под ноги и увидел, что доска эта из проволоки и костей; тогда я закричал, а ты сказал: «Поплыли — все поплыли», а потом я искал тебя и хотел вытащить из какой-то дыры, но ты сказал: «Старшина должен идти один» — и уплыл в темный водяной тоннель.

— Бока, во всяком случае, ты мне расцарапал. «Водяной тоннель» — надо же! Чушь какая! Может, все-таки дашь мне поспать?

— Орех, беда! Дело дрянь. «Это» не ушло. Оно здесь — рядом. И не говори, чтобы я выбросил все из головы и ложился. Надо уходить, пока не поздно.

— Уходить? Ты хочешь сказать, уходить из дому? С наших лугов?

— Да. И побыстрее. Неважно куда.

— Вдвоем?

— Нет, все вместе.

— Все племя? Не валяй дурака. Никто и с места не двинется. Решат, что ты просто спятил.

— Пусть, но я считаю, надо пойти к Старшине, можешь сам ему все рассказать. Или я попробую. Вряд ли, конечно, он будет в восторге.

Орех первым бежал по склону вниз, потом снова вверх, туда, где темнел куманичный полог. Верить Пятику он не хотел, а не верить боялся.

Время было чуть позднее «на-Фрита», то есть после полудня. Кролики спрятались в норах, почти все спали. Пробежав немного поверху, потом через широкий открытый ход, вырытый на песчаной проплешине, Орех и Пятик помчались по замысловатым тропкам, пока не углубились в лес футов на тридцать и не оказались меж дубовых корней. Тут их остановил крупный, грузный гвардеец из Ауслы. Шерсть у него на макушке смешно нависала над глазами, что придавало ему забавный вид — будто на голове был шлем. За это его и прозвали «Тлайли», что на нашем языке означает «Мохнатая шапка», или, как еще можно сказать, «Шишак»

— Орех? — сказал Шишак, принюхиваясь в глубоких стоявших под деревьями, сумерках. — Ты ведь Орех? Что тебе здесь понадобилось? Да в такое время? — На Пятика, который ждал, не подходя, на тропинке, внимания он не обратил.

— Нам нужно увидеть Старшину, — сказал Орех. — Это важно. Помоги, пожалуйста.

— «Нам»? — сказал Шишак. — Он что, тоже идет к Старшине?

— Так надо. Поверь, Шишак. Я ведь не каждый же день прихожу сюда вот так «поболтать» Разве я когда-нибудь спрашивал разрешения увидеться с ним?

— Что ж, я сделаю это для тебя, хотя наверняка получу по макушке. Скажу, что ты научился предсказывать. Он, конечно, и сам тебя знает, да вдруг по старости запамятовал. Подожди туг, понятно?

Шишак пробежал чуть вперед по тропинке и остановился у входа в большую нору. Он что-то сказал — что именно, Орех не расслышал, — а потом его, наверное, позвали внутрь. Два брата остались ждать в тишине, которую нарушало лишь нервное ерзанье Пятика.

Старшину звали — вернее, величали — Треарах, что означает «Лорд Рябинового Дерева». Почему-то его называли еще и «Тот Самый Треарах», может быть, потому — так уж вышло, — что рядом с городком рос один только «треар» — рябиновое дерево. Звание Старшины Треарах заработал еще в молодости — он и тогда был не только силен, но рассудителен, замкнут, уравновешен, чем очень отличался от большинства кроликов, которые частенько действуют по настроению. Все прекрасно знали — ничто не заставит Треараха впасть в панику: ни слухи, ни реальная опасность. Он хладнокровно — а кое-кто поговаривал даже: «холодно» — вел себя во время обрушившегося на городок миксоматоза, выдворяя из городка каждого, кто показался ему больным. Тогда Треарах устоял перед соблазном всеобщего переселения, обеспечил полную изоляцию племени и таким образом почти наверняка спас его от вымирания. Это именно Треарах справился однажды с одним необыкновенно назойливым горностаем, уведя его с риском для жизни к птичнику, под пули хозяина фермы. Теперь Треарах, как сказал гвардеец, начинал стареть, но ум у него оставался достаточно ясный. Когда Ореха и Пятика впустили внутрь, Старшина встретил их вежливо. Это гвардейцы из Ауслы, вроде Ленка, могут нагрубить или пригрозить. «Тот Самый Треарах» обходился и без этого.

— А-а, Фундук. Ты ведь Фундук, не так ли?

— Орех, — сказал Орех.

— Орех, да, конечно Орех. Как это мило с вашей стороны зайти в гости. Я хорошо знал твою мать. А твой приятель…

— Это мой брат.

— Твой брат… — повторил за ним Треарах, и Орех услышал в голосе еле заметный намек: «Больше ты меня исправлять не будешь, понял?». — Располагайтесь поудобнее. Хотите немного салата?

Салат для Старшины ребята из Ауслы таскали с огорода, который был за полем, в трех милях от городка. «Задворники» салат видели редко, а кое-кто и вовсе никогда. Орех взял маленький листик, вежливо куснул, а Пятик отказался и сел с несчастным видом, хлопая ресницами и ушами.

— Ну теперь можно и поговорить. Как ваши дела? — сказал Старшина. — Чем могу быть полезен?

— Сэр, — довольно неуверенно начал Орех, — это все мой брат, Пятик. Он всегда успевает предупредить меня, если что-то неладно, и каждый раз оказывается прав. Вот, например, прошлой осенью он заранее знал, что нас затопит, иногда угадывает, где проволока. Теперь же он говорит, что чувствует большую беду для всего нашего городка.

— Большую беду? Что ж, понятно. Какая жалость, — сказал Старшина, но вид у него при этом был нисколько не огорченный. — А что за беда, интересно знать? — Он посмотрел на Пятика.

— Я не знаю, — сказал Пятик. — Н-но беда очень большая. Она т-так-кая б-болыпая! — Он замолчал, вконец расстроившись.

Треарах несколько минут вежливо подождал, а потом сказал:

— Ну и что же нам делать, хотел бы я знать?

— Уходить, — твердо сказал Пятик. — Уходить. Всем. Сейчас же. Сэр Треарах, всем надо уходить.

Треарах опять помолчал. А потом произнес удивительно проникновенно:

— Но мне никогда не приходилось сталкиваться с переселением. Ведь задача непростая, не так ли? Как сам-то ты думаешь?

— Сэр, — сказал Орех, — дело в том, что мой брат не умеет объяснять свои чувства. Он просто чувствует — и все. Я, наверное, говорю непонятно. Я уверен в одном: решить, что делать, можете вы один.

— Что ж, очень мило с твоей стороны. Надеюсь, так оно и есть. А теперь, дорогие мои, давайте минуточку порассуждаем вместе — согласны? Сейчас у нас май, не так ли? Все заняты, почти все наслаждаются жизнью. На целые мили вокруг нет никаких врагов, по крайней мере, насколько известно мне. Все здоровы, погода хорошая. И вы хотите, чтобы я сказал всему племени, будто этот юный… э-э… юный… э-э… что у твоего юного брата предчувствие, и все мы должны пуститься куда-то — Бог знает куда, — рискуя навлечь на себя всевозможные бедствия? Как вы думаете, что мне на это скажут? Все ведь обрадуются, не так ли?

— Вам они не посмеют перечить, — неожиданно твердо заявил Пятик.

— Очень любезно с твоей стороны, — снова сказал Треарах. — Что ж, может, не посмеют, а может, и посмеют. Но в любом случае мне нужно все как следует обдумать. Конечно, это чрезвычайно серьезный шаг. И потом…

— Но, сэр Треарах, у нас нет времени, — пробормотал Пятик. — Я чувствую опасность — она как проволока на шее… как проволока… Орех, помоги! — Он пронзительно вскрикнул, упал на песок и забился, словно в силках. Орех прижал его к полу передними лапами, и Пятик затих.

— Прошу прощения, Старшина, — сказал Орех. — Иногда с ним такое случается. Через минуту он будет в порядке.

— Какой стыд! Какой стыд! Бедняга, ему, наверное, лучше пойти домой да прийти в себя. Вот именно, и отведи-ка его сейчас же. Что ж, чрезвычайно любезно с твоей стороны, Фундук, прийти навестить меня. Очень тронут. А твои слова я обдумаю, будь уверен. Шишак, ты не мог бы задержаться на минутку?

И пока огорченные Пятик с Орехом бежали по тропинке прочь от норы Треараха, до них доносился набравший теперь резкость голос Старшины и отрывистое «Да, сэр» и «Нет, сэр».

«Предчувствие» Шишака оправдалось — он уже получал по макушке.

3.

ОРЕХ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

— Дело в том, Орех, что ты и сам не верил, будто Старшина тебя послушается, ведь не верил? Чего же ты тогда хотел?

Снова наступил вечер, и Орех с Пятиком и еще два их приятеля щипали в лесу траву. Черничка, кролик с черными пятнышками на кончиках ушей, тот самый, который днем раньше испугался Пятика, внимательно выслушал рассказ Ореха про доску с объявлением и заметил, что, по его мнению, люди оставляют такие штуки — вроде знаков или посланий — так же, как кролики, когда надо отметить тропинку или дырку в ограде. Второго кролика звали Одуванчик — это он завел разговор о равнодушии Треараха к Пятаковым страхам.

— Да не знаю я, на что надеялся, — сказал Орех. — Я никогда раньше даже не подходил к нему близко. Но я подумал: «Пусть. Пусть он вообще не захочет нас выслушать, но, по крайней мере, никто потом не сможет сказать, будто мы не сделали все, что в ваших силах, и никого не предупредили». — Тогда, значит, ты и в самом деле думаешь, что нам надо чего-то опасаться?

— Уверен. Я, знаешь ли, хорошо знаю Пятика.

Черничка открыл было рот, собираясь ответить, но тут из густого подлеска выскочил еще один кролик и с шумом свалился в яму под куманикой. Это был Шишак.

— Привет, Шишак, — сказал Орех. — Сдал дежурство?

— Сдал, — сказал Шишак, — и, похоже, что навсегда.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ушел я из Ауслы, вот что.

— Не из-за нас ли?

— Может, и из-за вас. Треарах, когда его будят после «на-Фрита», быстро выходит из себя, особенно если решит, что разбудили из-за пустяка. И он отлично знает, кого как задеть за живое. Я знаю немало таких, кто жил бы себе спокойненько да думал только о том, как бы не потерять звания «правой лапы» Старшины, но боюсь, для меня — слишком много чести. Я сказал — меня мало волнуют привилегии Ауслы, настоящий кролик сумеет добыть себе все, что нужно, и без нее. Он посоветовал мне не поддаваться порыву и решил, что этого достаточно, но я все-таки ухожу. Никогда не считал, что таскать салат да стоять возле его норы на карауле — цель всей моей жизни. И настроение, я бы сказал, у меня прекрасное.

— Скоро никто здесь не будет таскать салат, — спокойно сказал Пятик.

— А-а, это ты, Пятик? — сказал Шишак, впервые обратив на него внимание. — Вот и отлично — я как раз шел посмотреть на тебя. Я все думал о том, что ты сказал Старшине. Слушай, а ты, часом, не решил всех нас разыграть, чтобы прославиться? Или правду сказал?

— Правду, — ответил Пятик. — Хотел бы я, чтобы это был розыгрыш.

— Значит, вы уходите?

Прямота Шишака ошеломила всех. Одуванчик пробормотал:

— Уходим? Ой Фритрах!

А Черничка шевельнул ушами и очень внимательно посмотрел сначала на Шишака, потом на Ореха. И Орех ответил.

— Мы с Пятиком уходим сегодня ночью, — подумав, сказал он. — Не знаю точно куда, но если кто хочет, может отравиться с нами.

— Отлично, — отозвался Шишак, — тогда берите с собой и меня.

Меньше всего Орех рассчитывал на столь серьезную поддержку. В голове мелькнула мысль, что Шишак, конечно, в трудную минуту пригодится, но ладить с ним будет нелегко. И уж конечно, ни за что гвардеец не захочет делать, что ему скажет — пусть даже и не приказывая — какой-то «задворник» «Да какое мне дело, был он в Аусле или нет, — подумал Орех. — Если мы уйдем вместе, я никому не позволю своевольничать. А может, и идти не стоит?» Но вслух сказал только:

— Отлично. Мы тебе рады.

Он оглядел остальных — они не сводили глаз с него и с Шишака. Первым нарушил молчание Черничка.

— Кажется, я тоже пойду, — сказал он. — Я еще не совсем понял, из-за тебя это, Пятик, или нет. Но, так или иначе, нас в городке сейчас слишком много, а если ты не попал в Ауслу, приятного в этом мало. Забавно — ты боишься остаться, я — боюсь идти. Лисы, ласки, посредине Пятик — и ни минуты покоя!

Он сорвал привядший листик и принялся медленно жевать, изо всех сил пытаясь скрыть страх, потому что весь его опыт предупреждал об опасностях, подстерегающих кроликов в неизведанных землях за пределами городка.

— Если мы Пятику верим, — сказал Орех, — значит, считаем, что уходить надо всем. Так что с этой минуты и до отхода каждый должен уговорить как можно больше наших. — Думаю, в Аусле тоже стоит кое с кем побеседовать, — сказал Шишак. — Если мне удастся кого-нибудь убедить, вечером приведу с собой. Но за Пятиком не пойдет никто. Никто не захочет за здорово живешь потерять звание гвардейца, да и я бы не захотел. Чтобы поверить в Пятика, надо услышать его собственными ушами. Как я. Ясно, ему было что-то вроде послания, а в таких штуках я не сомневаюсь. Не понимаю, почему не поверил Треарах.

— Потому что Треараху не нравится все, что пришло в голову не ему, — ответил Орех. — А второй раз не обратишься. Мы попытаемся собрать как можно больше кроликов и встретимся снова в час «фа-Инле». Тогда же и тронемся: времени в обрез. Беда — какой бы она ни была — ближе с каждой минутой. И еще, Шишак, Треараху вряд ли понравятся разговоры с гвардейцами. Капитану Падубу, думаю, тоже. Они, конечно, не станут возражать, если отсюда уберутся ошметки вроде нас, но тебя терять не захотят. На твоем месте я бы думал, с кем говорить.

4.

УХОД

Час «фа-Инле» на языке кроликов означает «час восхода луны». Кролики, конечно, понятия не имеют ни о точном времени, ни о точности. В этом отношении они очень похожи на первобытных людей, которым частенько требовалось несколько дней на то, чтобы только собраться, а потом еще несколько дней, чтобы заняться делом. В те времена людям, чтобы действовать сообща, нужно было некое чувство вроде телепатии — телепатическая волна словно захватывала их и несла к назначенной минуте. Тот, кому доводилось видеть ласточек и стрижей в сентябре, видеть, как они собираются на телеграфных проводах, щебечут, описывая маленькие круги, в одиночку или же группками, над голыми, убранными полями, возвращаются, чтобы сделать потом круг побольше, потом еще и еще, над пожелтевшими изгородями вдоль улочек, — все эти сотни разрозненных птичек, которые собираются, мельтеша, со все возрастающим нетерпением, в стаи, а стаи свободно и совершенно без всякого порядка сливаются в одну огромную шевелящуюся массу — плотную посередине, рваную по краям, — которая постоянно меняется, перестраивается, как облака или волны, и так до тех пор, пока все (но отнюдь не каждый) не почувствуют, что пора, и тогда они снимутся с места, начиная еще один гигантский перелет на юг — перелет, который переживут не все; тот, кто видел как поднимается эта волна, захватывающая всех, кто считает себя в первую очередь частью целого, и только потом — во вторую очередь — личностью; видел, как волна эта поднимает, захватывает их, не нуждаясь ни в сознательной мысли, ни в сознательной воле; тот, кто видел это, видел деяние того самого ангела, что погнал в Антиохию крестоносцев и сгоняет леммингов в море.

После восхода луны прошло не меньше часа, но до полуночи оставалось еще довольно много времени, когда Пятик с Орехом снова выбрались из норы под кустами куманики и поскакали тихонько по дну канавы. С ними бежал еще один кролик, приятель Пятика, Хлао, или Плошка. («Хлао» означает всякое углубление, где может скапливаться влага, — например, чашечку в листьях одуванчика или чертополоха.) Плошка тоже был маленький, невероятно робкий, и большую часть своего последнего вечера в городке Орех с Пятиком потратили, уговаривая его отправиться с ними в поход. Плошка согласился довольно неохотно. Он страшно боялся опасностей, поджидавших их за пределами городка, но потом решил, что главное — это держаться поближе к Ореху и точно выполнять все его команды, а там будь что будет.

Не успели они выбраться из канавы, как Орех услышал наверху какое-то движение. Он быстро выглянул.

— Кто здесь? — сказал он. — Одуванчик?

— Нет, это я, Дубок, — сказал кролик, глядя на них сверху вниз, и спрыгнул, тяжело опустившись на лапы. — Ты не помнишь меня, Орех? В прошлом году мы с тобой жили до первой пороши в одной норе. Одуванчик сказал, будто вы сегодня уходите. Если это правда, возьмите и меня.

Орех сразу вспомнил Дубка, медлительного тугодума, пять дней с которым, проведенные под землей во время снежных заносов, показались ужасно тоскливыми. «Но, — подумал он, — нечего крутить носом да выбирать. Даже если Шишаку и удастся уговорить парочку гвардейцев, все равно большинство придет не из Ауслы. Согласятся только „задворники“, которым терять нечего». Орех перебирал в памяти знакомые лица, и тут появился Одуванчик.

— По-моему, чем скорее мы двинемся, тем лучше, — сказал он. — Не очень мне все это нравится. Я только успел уговорить Дубка и собирался подойти еще кое к кому, как увидел, что за мной по тропинке бежит Ленок. «Ну-ка, говори, что тебе тут надо», — сказал он, а когда я объяснил, что просто пытаюсь выяснить, не хочет ли кто пойти с нами, он, по-моему, не поверил. Он хотел точно знать, не пытаюсь ли я устроить какой-нибудь заговор против Треараха, а мой ответ только рассердил и насторожил его. По правде говоря, я так испугался, что уговорил одного Дубка, и все.

— Я тебя не виню, — сказал Орех. — Даже странно, обычно он сначала собьет с ног, а потом приступает к расспросам. И все-таки подождем немного. Вот-вот подойдет Черничка.

Время шло. Кролики, каждый свернувшись клубочком, сидели молча, а лунные тени ползли по траве к северу. Наконец, когда Орех уже побежал было вниз к жилищу Чернички, он увидел, как тот появился из норы, а за ним еще трое. Одного, которого звали Плющом, Орех хорошо знал. И обрадовался — это был крепкий, выносливый кролик, и все думали, что, как только он наберет вес, его сразу же примут в Ауслу.«Вот уж кому, видно, не терпится, — подумал Орех, — старшие потрепали, а он и обиделся. Впрочем, с ним да с Шишаком по крайней мере не страшно ввязаться в любую драку».

Двоих его спутников Орех не знал, и даже когда Черничка назвал обоих по имени — Алтейка и Желудь, — это ему ничего не сказало. Появлению их он и не удивился — обыкновенные «задворники», тощие полугодки, по недоверчивому и напряженному взгляду которых сразу ясно — кто-кто, а они пока знакомы только с тонким концом розги. Новички с любопытством смотрели на Пятика. По рассказам Чернички они решили, будто малыш только и делает, что в поэтическом вдохновении предсказывает судьбу. А на вид он оказался и поспокойней, и понормальней других. Он один был уверен в походе.

Время шло медленно. Черничка выбрался наверх в заросли папоротника, потом вернулся к краю канавы, нервно подрагивая, готовый бежать от собственной тени. Орех с Пятиком остались в канаве и лениво пощипывали темную траву. Наконец Орех услышал то, чего дожидался, — от леса в их сторону бежал кролик или, может быть, двое.

Через несколько минут Шишак уже спрыгнул в канаву. Следом за ним — здоровенный проворный парень, которому только-только исполнился год. Его хорошо знал весь городок, так как шерсть у него была абсолютно серая с почти белыми пятнами, на которых теперь, когда он, молча почесываясь, уселся, заиграл лунный свет. Это был Серебряный, племянник Треараха, месяц уже как служивший в Аусле.

Орех невольно почувствовал облегчение оттого, что Шишак привел одного Серебряного — спокойного, прямодушного, не освоившегося еще среди ветеранов. В тот раз, когда Шишак заговорил о приятелях из Ауслы, Орех занервничал. Подстерегающие кроликов за пределами городка опасности существовали пока лишь в воображении, и почти не верилось, что настанет час, когда понадобятся хорошие бойцы. Но если Пятик прав и на городок надвигается неминуемая беда, тогда, конечно, надо радоваться каждому, кто решится уйти. «Хотя с другой стороны. — думал Орех, — незачем лезть из шкуры вон, чтобы связаться с кроликом, который будет вести себя как Ленок. Когда-нибудь мы найдем себе новое место, — думал Орех, — и я хочу, чтобы там ни Пятику, ни Плошке никто не садился на шею и не вертел ими как хотел, по крайней мере, до тех пор, пока они не научатся удирать от элилей, чтобы у них была возможность хотя бы уйти. Но хочет ли этого Шишак?»

— Ты ведь знаешь Серебряного, не так ли? — прервал вопросом его размышления Шишак. — Похоже, устроила молодежь ему в Аусле сладкую жизнь — дразнят за цвет шкуры и все уши, знаешь ли, прожужжали, надоели! — будто бы он получил разрешение служить в гвардии только из-за Треараха. Сначала я, правда, хотел поговорить не только с ним, но потом решил, что другим и здесь неплохо. — Он посмотрел на Ореха: — Слушай, а ведь нас тут не слишком много. Может, лучше плюнуть на всю эту затею?

Серебряный тоже хотел что-то сказать, но в густой поросли наверху послышался топот, и из лесу к краю канавы подбежали еще три кролика. Двигались они уверенно и открыто, ничего не боясь и не прячась, — совсем не то, что собравшиеся в канаве. Впереди бежал самый рослый, а двое других следовали за ним, как в строю. Сразу угадав, что у пришельцев на уме что-то совсем не то, Орех вздрогнул и напряженно выпрямился. Пятик зашептал на ухо: «Ох, Орех, они пришли, чтобы…» — но тотчас замолк. Шишак развернулся, задвигал носом и глаз не сводил с подошедших. Все трое направились прямо к нему.

— Тлайли? — сказал главный.

— Ты прекрасно знаешь, кто я, — откликнулся Шишак, — да и я тебя знаю, Падуб. Что тебе нужно?

— Ты арестован.

— Арестован? Как это? За что?

— За попытку раскола и подстрекательство к мятежу. Ты, Серебряный, тоже арестован — сегодня вечером ты не сообщил Ленку о беглецах и самовольно покинул пост. Оба — за мной.

Тут Шишак кинулся на капитана, царапаясь и пинаясь. Падуб не остался в долгу. Оба его спутника подступили ближе, примериваясь, когда лучше вступить в драку, чтобы свалить Шишака. Неожиданно сверху, с края канавы, вниз головой в свалку ринулся Алтейка, с лету ударом задних лап опрокинул одного гвардейца и тотчас сцепился с другим. Через секунду за ним прыгнул Одуванчик и приземлился точно на кролика, которого сбил Алтейка. Оба гвардейца выкарабкались из канавы, минутку поозирались и припустили назад к лесу. Падуб пытался освободиться от Шишака, отпихиваясь всеми четырьмя лапами и рыча, как рычит каждый кролик, когда рассержен. [5] Он собирался что-то сказать, но тут перед ним встал Орех.

— Уходи, — сказал Орех спокойно и твердо, — или мы убьем тебя.

— Ты понимаешь, что это значит? — ответил Падуб. — Я — капитан Ауслы. Знаешь ты это или нет?

— Уходи, — повторил Орех, — или тебя убьют.

— Это тебя убьют, — отрезал Падуб. Не говоря больше ни слова, он вспрыгнул на край канавы и исчез в лесу.

У Одуванчика кровоточило плечо. Пару минут он зализывал рану, а потом повернулся к Ореху.

— Орех, ты же знаешь, они скоро вернутся, — сказал он. — Они придут вместе с Ауслой, и тогда мы влипли.

— Надо немедленно уходить, — подтвердил и Пятик.

— Да, самое время, — откликнулся Орех. — Пошли вниз, к ручью. А потом по берегу, легче будет держаться вместе.

— Если вы послушаетесь моего совета… — начал Шишак.

— Если мы задержимся здесь хоть немного, мне уже ничьи советы не понадобятся, — отвечал Орех.

Пристроившись впереди Пятика, Орех выбрался из канавы и повел свой отряд вниз по склону. И меньше чем через минуту маленькая компания исчезла из виду.

5.

В ЛЕСУ

Луна уже клонилась к западу, когда беглецы добрались до края поля и вошли в лес. По полю они пробежали не меньше полмили, то отставая, то нагоняя друг друга, стараясь не теряться и все время держась ручья. И хотя Орех понимал, что отошли они от городка дальше любого гвардейца, он пока не чувствовал себя в безопасности; и когда Орех — не в первый уже раз — услышал шум погони, он заметил в той стороне, куда поворачивал ручей, темную массу деревьев.

Кролики не любят густых лесов, где земля сырая, где мало травы и солнца, а в подлеске таится угроза. Но Орех леса не испугался. «Зато, — подумал он, — Падуб дважды подумает, прежде чем продолжить преследование в таком месте. А бежать вдоль ручья, может, даже и безопасней, чем носиться по полю взад-вперед, рискуя попасться, или, в конце концов, выйти назад к городку». Он решил входить в лес, не советуясь с Шишаком и надеясь, что остальные ему поверят.

«Если по дороге с нами ничего не случится, если ручей выведет нас из леса, — подумал Орех, — тогда мы уж точно избавимся от Ауслы, и можно будет поискать местечко для отдыха. Мы-то более-менее в порядке, а вот Пятик и Плошка едва живы».

Стоило им только войти в лес, как он наполнился звуками. Пахло мхом и сырыми листьями, отовсюду до слуха доносился шепот и плеск воды. В глубине леса была широкая заводь, ручей вливался в нее маленьким водопадом, и шум его отдавался эхом среди густых крон, словно в пещере. Над головой шелестели в ветвях сонные птицы, ночной ветерок теребил листву, везде валялись сломанные мертвые ветки. Вдалеке раздавались непонятные и зловещие звуки, — казалось, там кто-то ходит.

Кролики боятся всего незнакомого. И, повстречавшись с неведомым, они пугаются и удирают. Наши приятели тоже перепугались чуть не до потери сознания. Но вот куда удрать в незнакомом лесу, если даже не знаешь, что означают все эти звуки?

Компания сбилась в кучку. Идти вперед стало труднее. Вскоре беглецы потеряли ручей и заспешили вперед по лунным полянкам, то и дело замирая в кустах, вслушиваясь и вглядываясь в темноту. Луна опустилась еще ниже, и косые лучи, пробиваясь между деревьями, показались им яркими и желтыми, как никогда.

Сидя под падубом на высокой куче опавших листьев, Орех смотрел на узкую тропинку — по обе стороны тропинки темнел папоротник и молодые побеги иван-чая. Легкий ветерок теребил папоротник, на тропинке было совсем-совсем пусто, только под дубом лежала россыпь старых прошлогодних желудей. А что дальше, за темными ветками? Что там дальше, за поворотом? Что случится с кроликом, если все же он выйдет из своего укрытия под деревом и пробежит но тропинке? Орех повернулся к Одуванчику, который сидел у него за спиной.

— Подожди лучше здесь, — сказал он. — Я, когда добегу до поворота, топну ногой. А ты, если со мной что-нибудь случится, уведешь остальных. Не дожидаясь ответа, Орех выбежал на открытую темную тропинку. И через несколько секунд уже сидел возле дуба. Он немного подождал, осмотрелся и поскакал к повороту. Там, в меркнущих лучах лунного света, тропинка была такой же пустынной и плавно спускалась в глубокую тень небольшой рощицы. Орех топнул, и через несколько секунд Одуванчик уже был в папоротниках с ним рядом. Несмотря на страх и напряжение, Орех подумал, что Одуванчик неплохо бегает: все это расстояние он проскочил единым духом.

— Отлично получилось, — шепнул Одуванчик. — Хочешь взять все на себя, как Эль-Ахрайрах? [6]

Орех метнул в его сторону быстрый признательный взгляд. Теплая похвала Одуванчика приободрила его. Имя Элиль-Храйр-Раха — Принца-у-Которого-Тысяча-Недругов — значит для кроликов то же, что для англичан имя Робина Гуда или Джона Генри — для американских негров. Дядюшка Римус был, должно быть, немало наслышан о подвигах ушастого героя, ибо кое-что описал в своих сказках про Братца Кролика. Судя же но тому, что даже сам Одиссей повторил несколько проделок Эль-Ахрайраха, можно судить и о древности этих преданий, и об остроумии Принца, который всегда умел найти выход и обвести врага вокруг пальца. Рассказывают, как однажды, чтобы вернуться домой, ему пришлось переплыть реку, в которой жила огромная, вечно голодная щука. Тогда Эль-Ахрайрах вычесал столько своей шерсти, что ее хватило облепить глиняную болванку, которую Принц и столкнул в воду. Щука тотчас накинулась на чучело, куснула и с отвращением выплюнула. Скоро его прибило к берегу, а Эль-Ахрайрах вытащил, подождал немного и снова бросил в воду. Через час щуке надоело вытаскивать зубы из глины, и Эль-Ахрайрах, проделав свой фокус в пятый раз, сам, наконец, прыгнул в воду, переплыл реку и вернулся домой цел и невредим. Кое-кто из нынешних кроликов верит даже в то, что Принц повелевает погодой, потому что ветер, роса и туман помогали им удирать от врагов.

— Орех, надо сделать привал, — сказал Шишак, пробираясь меж скорчившихся, запыхавшихся кроликов. — Знаю, место плохое, но Пятик и этот полумерок, которого ты привел, — они выбились из сил. Если не отдохнуть, они не смогут идти.

Все и в самом деле устали. Кролики обычно всю жизнь живут на одном месте и за раз пробегают не больше сотни ярдов. Несмотря на то, что они месяцами могут есть и спать на голой земле, эти зверьки предпочитают не отходить далеко от норы или какого-нибудь другого убежища. Природа дала им два способа передвижения: либо плавный скачок — так вечерами они прогуливаются возле своих нор; либо молниеносный бросок в укрытие — это хоть пару раз в жизни доводилось видеть почти всем. Трудно представить себе кроликов, которые скачут ровным галопом: они просто не приспособлены к подобному бегу. Правда, молодым нередко приходится переселяться на новое место, и тогда они пробегают сразу по нескольку миль, но к таким переходам они готовятся. В эту ночь Орех и его приятели оказались в незнакомом месте впервые в жизни. Они держались — или старались держаться — поближе друг к другу и все равно временами едва не терялись. Они пытались приноровиться к ровному бегу, а получалось ни то ни се, что-то среднее между бегом и прыгом — наука давалась не сразу. К тому же в лесу их ни на минуту не отпускал страх. Беглецы едва не впадали в «торн» — этим словом они называют такое состояние, когда перепуганный, измученный зверек, парализованный усталостью или страхом, способен только таращить стекленеющие глаза; именно так, замерев, смотрит кролик на приближающегося врага — хорька или человека, который вот-вот лишит беднягу жизни. Плошка, с опущенными ушами, сидел под папоротником и дрожал. Странно, неловко он держал на весу одну лапу и вылизывал со страдальческим видом. Пятик выглядел чуть получше. Он устал, но еще храбрился. Орех подумал, что пока они не отдохнут, пока не наберутся сил, чтобы в случае необходимости удрать от элиля, лучше сидеть здесь и на открытое место не выходить. Но тогда, остановившись, друзья, голодные и холодные, сразу же вспомнят обо всех своих злоключениях, перепугаются и, очень может быть, разбегутся или даже вернутся обратно. Тут ему в голову пришла идея.

— Хорошо, отдохнем, — сказал он. — Полезли-ка в папоротник. И давай, Одуванчик, расскажи что-нибудь. Я знаю, ты на это мастер. Смотри, как Плошке не терпится послушать.

Одуванчик взглянул на Плошку и понял причину такой просьбы. Подавив собственный страх перед пустынным лесом, где на голой земле не растет трава, страх перед совами, прилетающими на рассвете, которые слышат так хорошо, страх перед странным и мерзким запахом лесных животных, которые где-то совсем-совсем рядом, Одуванчик начал рассказ.

6.

РАССКАЗ В ТОМ, КАК ФРИТ БЛАГОСЛОВИЛ ЭЛЬ-АХРАЙРАХА

— Давным-давно сотворил Фрит землю. Сотворил он еще и звезды, и земля наша тоже звезда. А чтобы сотворить их, он разбросал помет, потому и растут теперь на земле такие большие деревья да такая густая трава. Сотворил Фрит ручьи и заставил их течь. И они текли за ним, пока он шел по небу, а когда спустился, кинулись искать его вниз. Фрит создал зверей и птиц, и сначала все были похожи друг на друга. Ласточка дружила с пустельгой — они вместе летали и вместе клевали зерна и мух. Лиса и кролик тоже были друзьями и вместе ели траву. У них было вдоволь травы и вдоволь мух, потому что мир лежал новый, и Фрит сиял над ним, яркий и теплый, целые дни напролет.

В те времена Эль-Ахрайрах жил среди прочих животных и было у него много жен. У него было так много жен, что не рассказать, а у жен — так много детей, что сам Эль-Ахрайрах не знал им счета, и все они ели траву, одуванчики, клевер, салат, а Эль-Ахрайрах был им отец.

Тут Шишак одобрительно фыркнул.

— Через некоторое время, — продолжал Одуванчик, — травы стало меньше, и кролики разбрелись по свету, поедая все, что захотят.

Тогда Фрит сказал Эль-Ахрайраху: «Принц Кролик, если ты не сумеешь сладить со своим пародом, я сам найду способ его обуздать. Помни мои слова». Но Эль-Ахрайрах не послушал слов Фрита и сказал: «Мой народ самый сильный на свете, потому что ест больше всех и плодится быстрее всех. А это значит, что он любит Творца своего, Фрита, больше других животных и больше других благодарен ему за свет и за тепло. Пойми же, о Господин, ты сам должен дорожить моим народом, так что не мешай ему наслаждаться своей замечательной жизнью».

Фрит мог бы в ту же секунду уничтожить Эль-Ахрайраха, но он нужен был на земле для забавы, для подвигов и для проказ. Так что Фрит решил не наказывать Принца,а сыграть над ним шутку. Он велел всем птицам и всем животным собраться вместе и пообещал приготовить подарок каждому, так чтобы каждый с тех пор стал непохож на других. И все твари живые пришли к тому месту, куда велел Фрит. Но все пришли в разное время, а Фрит заранее знал, что так оно и будет. И когда пришел дрозд, Фрит подарил ему чудесную песню, а когда пришел бык, он дал быку рога и силу, чтобы тот никого не боялся. А потом по очереди пришли лиса, горностай и ласка. И каждому из них дал он хитрость, жестокость и жажду охоты и приказал убивать детей Эль-Ахрайраха и кормиться ими. Так что когда ушли лиса, ласка и горностай от Фрита, в них уже поселился голод и желание съесть кролика.

А Эль-Ахрайрах все это время плясал, играл да хвастался, что получит от Фрита самый лучший подарок. Наконец и он решил предстать перед Творцом. Но по дороге успел остановиться и отдохнуть на мягком песчаном холме. А пока он отдыхал, над холмом пролетал черный Стриж, и Стриж крикнул ему: «Знай! Знай! Знай!» (и с тех пор, как вам известно, все стрижи только это слово и знают). А Эль-Ахрайрах окликнул Стрижа и спросил: «Что я должен знать?» — «А то, — ответил Стриж, — что не хотел бы я оказаться на твоем месте, Эль-Ахрайрах. Потому что Фрит дал лисе и ласке жестокое сердце и острые зубы, потому что он подарил кошкам бесшумные лапы и такие глаза, которые видят ночью, и все они уходили от Фрита, мечтая убить и съесть любого, кто родился в кроличьей шкурке». И Стриж исчез за холмом. В ту же минуту Эль-Ахрайрах услышал голос Фрита: «Где ты, Эль-Ахрайрах? Все уже разобрали подарки и ушли, не пришел только Эль-Ахрайрах».

Тогда Эль-Ахрайрах понял, насколько Фрит умнее его, и испугался. Бедняга решил, что следом за Фритом идут ласка с лисой, сел на склоне холма и принялся рыть землю. Он рыл нору быстро-быстро, но успел вырыть совсем немного, когда на холме появился Фрит — он шел один. Фрит увидел лишь задние ноги кролика и песок, вылетавший дождем из норы. Увидав эту картину, Фрит крикнул: «Друг мой, не встречал ли ты Эль-Ахрайраха, я ищу его, чтобы сделан, ему подарок?» — «Нет, — ответил, не показываясь, Эль-Ахрайрах, — я его не встречал. Он сейчас далеко, ему некогда бегать туда-сюда». Тогда Фрит сказал: «Тогда выйди ты, и я благословлю вместо него тебя». — «Не могу, — сказал Эль-Ахрайрах, — я занят. Сюда идут ласка с лисой. Если тебе все равно, кого благословлять, благослови мои задние ноги — они все равно торчат».

Кролики слушали эту сказку и раньше по вечерам: и зимними, когда по всем переходам тянет холодным сквозняком, а в рытвинах на тропинках у нор лежит ледяная изморозь; и летними, в траве под пахнущим сладкой гнилью цветком бузины. Но Одуванчик рассказывал так хорошо, что даже Плошка, забыв про усталость и страх, принялся размышлять о несокрушимости Кроличьего Племени. Каждый представлял себя Эль-Ахрайрахом, который посмел нахально обманывать Фрита и все же остался цел.

— Тогда, — рассказывал Одуванчик, — увидев изобретательность Эль-Ахрайраха, увидев, что, даже думая, будто за ним идут ласка с лисой, он не перестает проказничать, Фрит почувствовал удивительную нежность. И сказал: «Хорошо, я благословлю твои задние ноги, раз уж они торчат. Быть вам, задние ноги, сильными, быстрыми, резвыми, и не раз вы спасете жизнь своему хозяину. Да будет так!». И пока он говорил, хвост Эль-Ахрайраха засиял белизной, вспыхнул, как звездочка в небе, а задние ноги вытянулись, исполнились силы и затопали по холму так, что жуки попадали с травинок. Эль-Ахрайрах выбрался из норы и понесся быстрее ветра. А Фрит крикнул ему вслед: «Помни, Эль-Ахрайрах, я не позволю твоему народу овладеть миром. Весь мир стал тебе недругом, а ты — Принцем-у-Которого-Тысяча-Недругов, и стоит любому из них поймать тебя — ты погиб. Но сначала еще пусть поймают — ты умеешь теперь рыть норы, чутко слушать и быстро бегать, — теперь ты Принц-Резвые-Ножки! Будь ловким, сметливым — и не исчезнет твой род вовеки». И хотя Эль-Ахрайрах понял, что Фрит не шутит, они все равно остались друзьями. И потом каждый вечер, когда Фрит, окончив дневные труды, ложился, легко и спокойно, на красное облако, он смотрел, как Эль-Ахрайрах, и его дети, и дети его детей выходят из нор поиграть и полакомиться травкой, потому что остался им другом и пообещал, что род их никогда не исчезнет.

7.

ЛЕНДРИ И РЕКА

Не успел Одуванчик закончить рассказ, как Желудь, который сидел с наветренной стороны, неожиданно вскинул голову, навострил уши, и ноздри его затрепетали. Странный, противный запах усилился, и через несколько мгновений беглецы совсем рядом услышали тяжелую поступь. Неожиданно листья папоротника на другой стороне тропинки разошлись, и оттуда высунулась вытянутая, похожая на собачью голова с черно-белыми полосками — морда опущена, зубы скалятся, нос почти касается земли. Потом приятели разглядели крупные мощные ноги, грязное черное туловище. Глаза уставились прямо на них, злые и умные. Голова медленно повернулась — сначала в одну сторону, потом в другую, — зверь оглядел всю сумеречную лесную тропинку и снова уставился на них свирепыми, страшными глазками. Челюсти разомкнулись, и кролики увидали зубы, сверкавшие белизной, и белые же полоски на морде. Несколько долгих мгновений все неподвижно смотрели на это чудовище. Потом Шишак, стоявший к нему ближе других, повернулся и двинулся прочь.

— Это лендри, — шепнул он на ходу. — Может быть опасен, может — нет, но я бы с ним лучше не связывался. Пошли отсюда.

Они побежали напрямик через папоротники и очень скоро увидели еще одну параллельную тропку. Шишак свернул туда и помчался вперед. Его нагнал Одуванчик, и оба они тотчас исчезли из виду за илексовыми деревьями. Орех и вся остальная компания бежали что было мочи; последним, хромая, ковылял Плошка — страх гнал его вперед, и он почти не замечал боли в лапе.

Орех добежал до деревьев на повороте и помчался дальше. Вдруг он с ходу остановился и присел. Прямо перед ним, на небольшом обрыве, уже сидели Шишак и Одуванчик и, вытянув шеи, глядели вниз, а там перед ними шумел «поток». На самом деле этот «поток» был маленькой речкой Энборн, шириной футов двенадцать — пятнадцать, а глубиной, в это время года после весенних дождей, фута два-три, но нашим друзьям она показалась такой огромной, такой широкой, какой они не могли и представить. Луна уже почти скрылась за горизонтом, стало еще темнее, но слабо поблескивавшую воду было все равно видно, кроликам удалось разглядеть редкий орешник и куст ольхи на другом берегу. Где-то там, на ветках, раза три-четыре крикнула ржанка и замолчала.

Один за другим кролики выбегали на берег и садились, молча уставясь на воду. От воды потянуло прохладой, стало холодно.

— Вот так сюрприз! — наконец произнес Шишак. — Ты этого ожидал, когда потащил нас в лес, а, Орех?

Орех устало подумал, что от Шишака, кроме неприятностей, ждать нечего. Он, конечно, не трус, но, похоже, прилично ведет себя, только если ясно видит дорогу и точно знает, что делать. Для него неизвестность хуже элиля, и тогда он злится. Вчера Шишак, слушая Пятика, рассердился на Треараха и ушел из Ауслы. Потом заколебался, не зная, стоит ли бросать обжитое место, но Капитан Падуб, появившись в самый ответственный момент, решил все его сомнения. Теперь же, увидев реку, Шишак опять растерялся, и если Ореху не удастся поднять в нем боевой дух, неприятностей не миновать. Орех вспомнил Треараха, его лукавую лесть.

— Без тебя, Шишак, мы бы вообще пропали, — сказал он. — Что за зверь это был? Он кроликов ест?

— Это лендри, — ответил Шишак. — Нам говорили про них в Аусле. Лендри не очень опасны. Кролика на бегу поймать им не под силу, да и запах их издалека слышно. Только непонятные они: говорят, иногда кролики живут у них чуть не под самым носом — и ничего. Но все-таки лучше держаться подальше. Могут выкрасть крольчонка из норы, могут напасть на раненого. В любом случае лендри враг — один из «Тысячи». Лендри легко обнаружить по запаху, но сегодня я его слышал впервые.

— Этот лендри уже съел кого-то, — сказал Черничка, и его передернуло. — Я видел кровь на морде.

— Наверное, крысу или фазаненка. Повезло нам, что он сыт, иначе мог бы оказаться и попроворней. Ну что ж, ничего страшного не случилось, и то хорошо, — сказал Шишак.

Прихрамывая, на тропу выскочили Пятик и Плошка. Увидав реку, они тоже замерли и вытаращили глаза.

— Что скажешь, Пятик, что делать? — спросил Орех. Пятик посмотрел вниз на воду и пошевелил ушами.

— Надо переправляться, — сказал он. — Но я, по-моему, плыть не смогу. Я и так из сил выбился, а Плошка еще больше.

— Переправляться? — воскликнул Шишак. — Переправляться? Да кто же из нас поплывет за реку? Зачем? В жизни не слышал подобного вздора! Кролики, как и все дикие животные, когда надо, умеют плавать, а некоторые даже купаются просто так, ради удовольствия. Если они живут на опушке леса, они каждый день переплывают ручей, чтобы сбегать в поле. Но обычно кролики воду не любят, и, конечно же, после тяжелой ночи переплыть через Энборн под силу не каждому.

— Не хочу я туда лезть, — сказал Плющ.

— А почему бы просто не пойти вдоль берега? — спросил Алтейка.

Орех понимал, что раз Пятик сказал «надо переправляться», значит, тут оставаться опасно. Только как втолковать это остальным? Но пока он ломал голову — что бы такое сказать, вдруг ему стало легче. Отчего? То ли появился какой-то запах, то ли новый звук? Потом Орех сообразил. Рядышком, за рекой, защебетал и взлетел жаворонок. Наступало утро. Низким голосом дрозд, медленно, попробовал первую трель, потом еще разок и еще, и вслед за дроздом заворковал лесной голубь. Немного рассвело, и беглецы увидели, что ручей огибает дальнюю оконечность леса. На другом берегу начинались луга.

8.

ПЕРЕПРАВА

Песчаный обрыв возвышался над водой на добрых шесть футов. Со своей кочки кролики видели поворот речки, которая бежала мимо и сворачивала влево. Наверное, ниже, на гладком обрыве гнездились ласточки, потому что, едва рассвело, несколько птиц пронеслись над водой и исчезли в вышине над лугами. Одна скоро вернулась, неся что-то в клюве, а когда она скрылась, нырнув под обрыв, оттуда послышался писк птенцов. Обрыв был небольшой. Выше по течению он полого спускался к заросшей травой лужайке, расположившейся между кромкой воды и лесом. Там река тянулась, насколько хватало глаз, прямо и ровно — ни отмели, ни галечного брода, ни упавшего на другой берег дерева. Прямо перед кроликами блестела широкая заводь, вода в ней почти не двигалась. Дальше, слева, берег спускался еще ниже, и Энборн бежала среди кустов ольшаника, весело журча по гальке. В той стороне блестела натянутая через речку колючая проволока, и кролики решили, что это отметка брода, как у них дома.

Орех увидел лужайку.

— Пошли попасемся, — сказал он. — Позавтракаем.

Они спустились с обрыва и у воды сели перекусить. От ручья их отделяла полоска молодых побегов пурпурового вербейника и блошницы, которым до цветения оставалось еще месяца два. Сейчас цвели только первые полуцветки да островки розовой андромеды. Отсюда видно было, как густо усеян обрыв ласточьими норками. Под обрывом, у самой воды, темнела узенькая полоска земли, усыпанная птичьим мусором, где среди прутьев, помета, перьев, скорлупы от разбившихся яиц лежали два мертвых птенца. Все ласточки выбрались уже из гнезд и сновали над речкой.

Орех приблизился к Пятику и, на ходу продолжая пощипывать стебли, тихо отвел его в сторону. Сидя за полоскою тростника, Орех спросил:

— Слушай, ты уверен, что нам непременно надо переправляться? Может, лучше пойти по берегу — хоть вверх, хоть вниз, куда хочешь?

— Нет, Орех, переправиться надо — мы тогда попадем в поле и двинемся дальше. Я уже знаю, что нам искать, — спокойное и сухое местечко на горке, где все крутом видно и слышно, куда редко заходят люди. Разве ради этого не стоит побегать?

— Стоит-то стоит, конечно. Только где оно, это местечко?

— Не у реки — это ты и сам знаешь. Отойдем — и сразу начнем двигаться вверх, так или нет? Нам нужен безлесый холм.

— А что если все откажутся идти так далеко? Да и ты хорош — твердишь, «надо переправляться, надо переправляться», и сам же говоришь, что устал и не можешь плыть.

— Я-то успею отдохнуть, а вот Плошка совсем выбился из сил. Он, похоже, еще и лапу поранил. Но на полдня-то можно остановиться.

— Ладно, пошли поговорим с остальными. Отдохнуть кто откажется. Переправляться они все равно не захотят, разве что кто-то пугнет.

Едва братья повернули назад, из-за кустов на краю лужайки выглянул Шишак.

— А я-то думаю, куда вы подевались, — сказал он, обращаясь к Ореху. — Готовы?

— Нет, я — нет, — твердо ответил Орех. — По-моему, нам нужно задержаться здесь до «на-Фрита». Когда все отдохнут, попробуем перебраться на луг.

Шишак хотел что-то ответить, но его опередил Черничка.

— Слушай, Шишак, — сказал он, — а почему бы тебе сейчас не сплавать туда — посмотрел бы, что да как? Вряд ли лес тянется далеко в обе стороны. С того берега ты все увидишь, а потом мы решим, куда лучше идти.

— Ладно, — проворчал Шишак, — в этом, кажется, есть здравый смысл. Переплыву я вам эту эмблерскую [9] речку, сколько хотите. Слушаю и повинуюсь.

И, не раздумывая, он сделал два огромных скачка, плюхнулся в воду и поплыл через глубокую тихую заводь. Остальные смотрели, как он выбрался на берег возле расцветшего куста норичника, сорвал и, зажав в зубах грубый стебель, отряхнулся, так что брызги полетели в ольшаник. Через мгновение приятели увидели, как он продрался через кусты и припустил к лугу.

— Хорошо, что он с нами, — сказал Серебряному Орех, снова вспомнив лукавого Треараха. — Этот парень разнюхает все, что надо. Эй, посмотри-ка, да он уже возвращается.

Шишак несся по высокой траве обратно, и вид у него был куда более встревоженный, чем при встрече с капитаном. Он чуть ли не головой врезался в воду и быстро заработал лапами, оставляя на спокойной бурой глади воды похожий на стрелу след. Едва выскочив на песок, Шишак сказал:

— Ну, Орех! На твоем месте я бы не стал ждать «на-Фрита»! Уходить надо немедленно. Что да, то да.

— Это почему? — спросил Орех.

— В лесу большой пес. Сорвался с привязи. Орех вздрогнул:

— Что? Откуда ты знаешь?

— С того берега хорошо видна часть леса возле реки. Местами все просматривается насквозь. Я заметил пса, когда он выбежал на поляну. За ним волочится цепь, так что наверняка сорвался с привязи. Может, он идет по следу лендри, но лендри уже спит где-то. Ты что, надеешься, что наш запах он не заметит, — мы же разнесли его по всему лесу, да еще его и росой прибило! И что тогда? Пошли, пора убираться.

Орех растерялся. Шишак стоял перед ним, мокрый, отважный, прямодушный — просто олицетворение решимости. Рядом молча дрожал Пятик. Орех почувствовал на себе пристальный взгляд Чернички и понял, что тот ждет его решения, будто Шишака и не существует. Плошка съежился на песке — самый испуганный, самый беспомощный кролик на свете. В лесу над обрывом громко залаяла собака и заверещала сойка.

У Ореха потемнело в глазах, и он сказал Шишаку:

— Раз так, ты лучше беги. Кто может плыть — за ним. А лично я подожду, пока Плошка с Пятиком отдохнут.

— Ах ты болван! — воскликнул Шишак. — Тогда нам всем конец! Мы…

— Не ори, — сказал Орех. — Тебя могут услышать. Что же ты предлагаешь?

— Предлагаю?! Что предлагать-то! Кто может плыть, пусть бежит отсюда. Остальным придется сидеть на месте и надеяться на лучшее. Вдруг пес возьмет да пройдет мимо.

— Боюсь, я так не могу. Втянул Плошку в это дело я, я его и вытащу.

— Но Пятика-то ты не втягивал, а? Он сам тебя втянул.

Орех подумал, невольно восхищаясь, что Шишак, хоть и вышел из себя, сам не слишком спешит спасаться, да и трусит, пожалуй, поменьше других. Орех нашел глазами Черничку и увидел, как тот присел у воды выше по течению, где песчаная полоса на берегу уступали место крупной гальке. Лапы у него наполовину ушли в мокрые камешки, и он обнюхивал какой-то большой и плоский предмет, который лежал возле самой кромки воды. Предмет напоминал обломок доски.

— Черничка, — позвал Орех, — Ну-ка на минуточку. Черничка обернулся, тряхнул лапы и подошел.

— Орех, — быстро проговорил он, — там кусок дерева, плоский — такой же точно лежит у нас на Зеленой Поляне, закрывает яму — помнишь? А этот, наверное, принесло водой. Значит, он может плавать. Мы посадим на него Плошку с Пятиком и снова столкнем в воду. Так и переправим их на тот берег. Понятно?

Орех представления не имел, что тут надо понимать. Для него все это была сплошная бессмыслица, и лишь горло перехватывало от растерянности и ужаса. Мало того, что злится нетерпеливый Шишак, мало того, что перепугался Плошка, что где-то рядом бродит собака, так еще самый умный из всей команды лишился рассудка. Орех был близок к отчаянию.

— О Фритрах! Да, я понял! — почти возле самого уха Ореха вдруг зазвенел взволнованный голос. Это воскликнул Пятик. — Орех, быстро, нечего ждать! Пошли, подтолкни Плошку!

Черничка встряхнул помертвевшего Плошку и заставил его сделать несколько прыжков к галечной отмели. Кусок дерева, чуть больше крупного листа ревеня, только краем лежал на гальке. Черничка едва не силой усадил на него Плошку. И тот, дрожа, сел, сжался в комочек, а за ним «на борт» ступил Пятик.

— Кто посильней? — распорядился Черничка. — Шишак! Серебряный! Ну-ка толкните!

Никто его не послушал. Растерявшиеся, озадаченные кролики только жались к земле. Тогда Черничка сам зарылся носом в гальку, поддел край доски, приподнял и толкнул. Доска накренилась, Плошка заверещал, а Пятик лишь опустил голову и сжал чубы. Потом плот с двумя кроликами выровнялся и на несколько футов отплыл от берега. Он медленно развернулся, и Плошка с Пятиком оказались спиной к своим приятелям.

— Фрит и Инле! — воскликнул Одуванчик. — Они сидят прямо-таки на воде! Почему же они не тонут?

— Они сидят на деревяшке, а дерево плавает, можешь ты это понять или нет? — сказал Черничка. — А теперь поплывем и мы. Ну, Орех?

За эти несколько минут Орех растерялся как никогда в жизни. Он и так еле владел собой, готовый в ответ на обидное нетерпение Шишака рискнуть жизнью, но не бросить Пятика с Плошкой на произвол судьбы. И, ничего не понимая, Орех видел одно — Черничка ждет, чтобы он показал, кто здесь все-таки главный. В голове прояснилось.

— Поплыли, — сказал он. — Поплыли все.

Он смотрел, как они вошли в воду. Одуванчик плыл не хуже, чем бегал, — легко и быстро. Серебряный тоже. Остальные барахтались как попало. Сам Орех прыгнул в речку только тогда, когда все добрались до противоположного берега. Шкурка в холодной воде промокла насквозь почти сразу. Дыхание участилось, голова ушла под воду, и он услышал тихий шорох гальки по дну. Орех неуклюже заколотил лапами и, стараясь держать голову повыше, нацелился на куст норичника. На берегу, в ольшанике, он оглядел промокших друзей.

— Где Шишак? — спросил он.

— У тебя за спиной, — откликнулся Черничка, зубы его лязгали.

Шишак был еще в воде, на другой стороне заводи. Он как раз только что подплыл к плотику, положил голову на край и, с силой работая задними ногами, направил доску к берегу.

— Сидите смирно — Орех услышал, как быстро, задыхаясь, он сказал это Плошке и Пятику. И тут же Шишак ушел под воду. Но, мгновение спустя, вынырнул снова и снова положил голову на край доски. Доска покачивалась в такт толчкам, и все смотрели, как медленно плывет она по воде и как, наконец, уткнулась в берег. Пятик вытолкнул Плошку, следом на гальку выбрался Шишак, задыхающийся и дрожащий.

— Я-то понял Черничку сразу, — сказал он. — Но толкать эту шутку в воде довольно трудно. Надеюсь, солнца ждать недолго. Я замерз. Пошли дальше?

Они спешно выбрались из ольшаника и понеслись по лугу к первой изгороди, а собака так и не появилась. Никто, кроме Пятика и Шишака, не понял и не оцепил Черничкино изобретение, потому все и забыли о нем почти сразу. А Пятик, когда Черничка улегся под кустом терновника, подошел к нему и сказал:

— Ты спас жизнь и мне, и Плошке. Похоже, Плошка так и не сообразил, что произошло, но я-то все понял.

— Вышло неплохо, согласен, — откликнулся Черничка. — Надо запомнить. Вдруг еще раз пригодится.

9.

ВОРОН И БОБОВОЕ ПОЛЕ

Солнце встало, а они еще лежали в терновнике, съежившись меж толстых корней, и почти все спали. Никто не забыл об опасности, но беглецы устали так, что полагаться могли на одно лишь везение. Глядя на свою команду, Орех чувствовал себя еще беспомощней, чем на берегу, Возле изгороди в открытом поле нельзя оставаться долго. Но куда двигаться дальше? Нужно разведать окрестности. Орех двинулся вдоль ограды, держа нос по ветру, выискивая местечко, где можно сесть и без особого риска принюхаться к южному ветру. Может, запахи, которые он несет с вершины склона, из-за изгороди, что-нибудь да прояснят.

Он дошел до широкой тропы, где проходит стадо. Увидел коров, пасшихся вверху на склоне. Осторожно пролез за изгородь, присел на краю поля за листьями чертополоха и снова понюхал ветер. Здесь отчетливо слышался долетавший и к изгороди смешанный запах боярышника и теплого навоза. Но воздух пахнул чем-то еще, и это сильное, свежее благоухание Орех слышал впервые. Запах был здоровый. Нестрашный Что же пахнет? И почему так сильно? Почему даже на открытом месте под южным ветром он забивает все остальное? Видно, источник его где-то рядом. Орех решил было отправить кого-нибудь на разведку. Одуванчику сбегать туда-сюда — до вершины холма и обратно — не трудней, чем зайцу. Но любовь к приключениям и озорству взяла свое. Орех решил разузнать все сам, так чтобы никто даже заметить не успел, что ею нет. Будет Шишаку к чему цепляться.

Орех легко побежал по лугу в сторону стада коров. Когда он проскакивал мимо, коровы разом подняли головы, посмотрели внимательными глазами и вновь принялись жевать. Рядом с ними, хлопая крыльями, прыгала большая черная птица. С виду она напоминала большого грача, но — вот уж что на грачей не похоже — была одна-одинешенька. Орех видел ворону впервые. Ему и в голову не пришло, что птица ищет кротовый след, и что если найдет, прикончит зверька ударом клюва и вытащит из норки. Знай это Орех, вряд ли бы он спокойно пробежал мимо и вряд ли отнесся бы к птице столь легкомысленно, назван про себя просто «не ястреб», что у кроликов означает кого угодно — от вьюрка до фазана.

Необычное благоухание усилилось, обрушившись на Ореха мощными волнами, шедшими с вершины склона, — так на путешественника, который впервые попал на побережье Средиземного моря, обрушивается волнами аромат апельсиновых рощ. Зачарованный, Орех поднялся на вершину. Там невдалеке зеленела еще одна изгородь, а за ней, плавно колеблясь от ветерка, лежало огромное поле цветущей фасоли.

Орех сел на задние лапы и загляделся на этот опрятный лесок маленьких серо-зеленых стволов, увешанных колонками черно-белых цветов. Никогда он не видел ничего подобного. Орех знал ячмень и пшеницу, однажды попал на поле турнепса. Но здесь цветы были совсем другие, не похожие ни на что, и казались ему чем-то прекрасным, мирным и благотворным. Конечно, кролики не едят бобов, но им нравится этот запах. Кроме того, на фасолевом поле можно лежать сколько душе угодно, укрывшись в зарослях, да и бегать там легко и нестрашно. Орех решил вернуться и привести сюда товарищей, чтобы они спокойно отдохнули до вечера под защитой шуршащего леса. Когда он спустился с холма, команда его лежала на том же месте. Шишак и Серебряный уже проснулись, остальные чутко дремали.

— Не спишь, Серебряный? — сказал Орех.

— Здесь слишком опасно, — ответил Серебряный — Я устал не меньше других, но если уснут все, а нас кто-нибудь заметит, кто же поднимет тревогу?

— Знаю. Я и нашел одно местечко, где можно спать сколько угодно.

— Нору?

— Нет, не нору. Огромное цветущее поле — оно спрячет нас от чужих глаз и носов, пока мы будем отдыхать. Хотите, пойдем, понюхаем.

Оба кролика тотчас поднялись.

— Говоришь, ты уже посмотрел на эти цветы? — Шишак, поводя ушами, старался уловить отдаленные шорохи поля.

— Да, на вершине. Пошли, разбудим остальных — того и гляди, придет какой-нибудь человек со своим «храдада» [10], спросонок все разбегутся кто куда.

Серебряный разбудил спящих. Кролики просыпались неохотно и поднялись, только когда он несколько раз повторил, что поле «совсем-совсем рядом».

Кролики широко рассыпались по склону. Впереди бежали Шишак и Серебряный, чуть сзади Орех и Черничка. Остальные тянулись по одному — проскачут несколько ярдов и присядут перекусить или оставить кучку помета на теплой, прогретой солнцем траве. Серебряный уже почти добежал до самого верха, как вдруг примерно на середине склона кто-то пронзительно закричал — не звал на помощь, не пытался отпугнуть врага, а просто вопил от страха. Это на Пятика с Плошкой, ковылявших в хвосте, маленьких и усталых, напала ворона. Она пролетела над самой землей. Потом неожиданно кинулась на Пятика, целя в него огромным клювом, но тому удалось вовремя увернуться. А теперь, подскакивая, она догоняла обоих приятелей, и страшная голова была уже совсем близко. Вороны всегда метят в глаза, и, чувствуя это, Плошка головой уткнулся в кустик травы, пытаясь зарыться как можно глубже. И закричал.

Через несколько секунд Орех был уже рядом. Он понятия не имел, что надо делать, и если бы ворона сама не обратила на него внимания, он, наверное, совсем растерялся бы. Но она развернулась, и Орех решил было обойти птицу сзади, но оглянулся на своих и увидел, как с другой стороны к ним подбегает Шишак. Ворона тоже заметила движение, попробовала достать Шишака клювом, но промахнулась. Орех услышал, как клюв чиркнул по камешку и раздался звук, похожий на треск раковины, когда дрозд стучит ею о гальку, чтобы вынуть улитку. Тут следом за Шишаком подбежал Серебряный, и ворона, мгновенно оправившись после неудачи, пошла прямо на него. Серебряный испугался, замер, а ворона, преисполнившись зловещего восторга, затанцевала почти перед самым его носом, хлопая черными огромными крыльями. Она уже изготовилась было клюнуть Серебряного, но тут сбоку прыгнул Шишак, сбил ворону с ног, и она рухнула на траву с резким, яростным карканьем.

— Вперед! — крикнул Шишак. — Заходи сзади! Они сами трусы! Они только слабым и страшны.

Но ворона уже удирала; медленно и тяжело взмахивая крыльями, она полетела низко над землей. Кроликам хорошо было видно, как она долетела до нижнего края поля и исчезла над лесом за речкой. В тишине раздалось тихое похрустывание — это корова, не переставая жевать, подошла поближе.

Шишак поспешил к Плошке, бормоча себе под нос дерзкую песенку гвардейцев Ауслы:

Хей, хей, и, эмблерный Храйр,

М'сайон уле хра вайр.

[11]

— Пошли, Хлао-ру, — сказал он. — Да не прячь ты голову. Ну и денек сегодня!

Шишак двинулся к вершине, и следом Плошка, стараясь не отставать от спасителя. Орех вспомнил, как Пятик говорил, будто у малыша неладно с лапой. И теперь, глядя на неловкую, ковыляющую походку Плошки, подумал, что тот, наверное, и впрямь поранился. Время от времени Плошка, пробовал наступать на правую переднюю лапу, но тотчас снова ее поджимал и ковылял на трех ногах.

«Как только найдем безопасное место, нужно ее как следует осмотреть, — подумал Орех. — Бедняга, так он далеко не уйдет».

Алтейка уже выбежал на вершину и, что есть духу, понесся к фасолевому полю. Орех пролез сквозь изгородь, перепрыгнул полоску межи и сел под бобовым кустиком, в сумрачном междурядье, между длинными грядками, смыкавшимися далеко внизу. Земля здесь была мягкая, рыхлая, кое-где сквозь нее пробивались ростки сорняков, которые часто встречаются на любом возделанном поле: и здесь в зеленом сумраке под листиками фасоли приютились полевая горчица, дымянка, очный цвет и ромашка. Легкий ветер шевелил стебли, в нежной зелени играли солнечные пятна, и «зайчики», отскакивая, бежали по коричневой земле, по белым камешкам и сорнякам. Но в этом непрестанном движении не чувствовалось никакой угрозы — это двигался лес, и кроличье ухо ловило один лишь единственный звук — мягкий и непрерывный шорох листьев. Далеко в междурядье Орех заметил спину Алтейки и тоже понесся в глубь зеленого поля.

Немного погодя кролики собрались в небольшой ложбинке. Вокруг стояли ровные ряды фасоли, скрыв от врага под своей сенью и кроликов, и кроличий запах. Даже в норе вряд ли может быть безопасней. Плохо только, что еды на фасолевом поле мало — несколько травок да одуванчики.

— Здесь можно спать хоть целый день, — сказал Орех. — Но, по-моему, пусть лучше кто-нибудь все же останется сторожить. Если вы согласны, я подежурю первый, а заодно займусь твоей лапой, Хлао, — кажется, с ней что-то не так.

Плошка, который лежал на левом боку и дышал часто и тяжело, перекатился через спину и, снизу вверх, подал Ореху лапу. Орех внимательно осмотрел густую грубую шерстку (на лапах у кроликов нет подушечек) и почти сразу нашел то, что и ожидал, — в шерсти торчал круглый обломившийся шип терновника. Он вошел глубоко, и ранка немного кровоточила.

— Ну и занозища у тебя, — сказал Орех. — Ничего удивительного, что ты бегаешь плохо. Придется вынимать.

Вынуть колючку оказалось не так просто: лапа наболела, и Плошка вздрагивал, дергался даже, когда Орех прикасался к ней языком. Ореху пришлось набраться терпения, и, наконец, после долгих попыток ему удалось ухватить пенечек зубами. Шип вышел сразу целиком, и из ранки потекла кровь. Он был такой длинный и толстый, что Плющ, оказавшийся рядом, даже разбудил Алтейку, чтобы и тот посмотрел.

— Силы небесные, Плошка! — воскликнул Алтейка, обнюхав колючку, которую бросили на гальку. — Тебе надо было побольше таких набрать — ты бы тогда еще одну доску куда-нибудь приколотил, чтоб опять Пятика напугать. Кабы знать, ты бы мог и глаз лендри выколоть.

— Залижи ранку, Хлао, — сказал Орех. — Лижи, пока не полегчает, а потом — спать.

10.

ДОРОГА И ПУСТОШЬ

Через некоторое время Орех разбудил Алтейку. Потом выцарапал себе в земле неглубокую ямку и уснул. Одна вахта сменяла другую. Люди давно утратили чувство, которое подсказывает кроликам, сколько прошло времени. Все живые существа, у которых нет ни часов, ни книг, добывают знания о времени и о погоде естественным образом; и, судя по их поразительным путешествиям и возвращениям домой, они умеют даже определять направление. Перемену в погоде и влажности почвы, положение теней и солнечных зайчиков, наклон стеблей, направление, силу воздушных потоков, стелющихся над землей, — все замечает кролик-сторож.

Солнце начинало клониться к западу, когда Орех проснулся и увидел Желудя, который устроился между двух белесых камней и нюхал воздух. Недалеко на земле растянулся Плошка. По животу его полз черно-желтый жучок — жучок остановился, шевельнул короткими загнутыми усиками и пополз дальше. Орех напрягся от страха. Он знал этих жучков, которые, находя тела мертвых животных, в них живут и откладывают яйца. Под тельцем маленького животного, вроде землеройки или птенца, они выкапывают ямку, откладывают яйца прямо на трупике и засыпают его землей. Неужели же Плошка во сне умер! Орех быстро выпрямился. Желудь вздрогнул и повернулся, а жучок — стоило проснувшемуся Плошке шевельнуться — сполз на камешки и заковылял прочь.

— Как дела? — спросил Орех. Плошка поставил лапу на землю. И наступил.

— Лучше, намного, — сказал он. — Кажется, теперь я смогу бегать, как все. И меня ведь не бросят, не бросят?

Орех потерся носом у Плошки за ухом.

— Никто никого не собирается бросать, — сказал он. — Если тебе надо еще задержаться, я тоже останусь. Но будь поосторожней с колючками, Хлао-ру, нам еще далеко идти.

А в следующую минуту наши друзья подскочили от страха. Совсем рядом над полем раздался выстрел. Подняли крик чибисы. Эхо выстрела прокатилось волной, будто галька в коробке, из лесу за речкой послышалось хлопанье крыльев лесных голубей в кронах деревьев. А кролики уже неслись в разные стороны по бобовому полю. Страх гнал их в норы, но вот нор-то здесь как раз и не было.

На краю поля Орех остановился. Он огляделся и никого не увидел. Дрожа, ждал он следующего выстрела, но было тихо. Потом Орех услышал, как земля загудела от твердой поступи человека, спускавшегося с холма к реке, откуда сегодня утром пришли кролики. В ту же секунду появился Серебряный, продиравшийся сквозь посадки совсем рядом.

— Надеюсь, он стрелял по вороне. Как ты думаешь? — сказал Серебряный.

— Надеюсь, всем хватило ума не сбежать с этого поля, — ответил Орех. — Разбежались кто куда. Как их теперь искать?

— Найдешь их теперь, как же, — буркнул Серебряный. — Пошли лучше обратно. Они сами скоро вернутся.

Но прошло довольно много времени, пока все собрались в ложбинке. Поджидая друзей, Орех понял ясно, как никогда, сколько опасностей подстерегает их в незнакомых полях, где нет даже норы и негде спрятаться. Лендри, собака, ворона, охотник — все это время им просто везло. Сколько продлится это везение? Найдут ли они то место, о котором твердит Пятик, и где это место искать?

«Сам я радовался бы любому сухому пологому склону, — думал он, — если там есть трава и нет людей с ружьями. И чем скорей нам такой попадется, тем лучше».

Последним явился Плющик, и Орех сразу поднялся. Осторожно выглянул из-за фасолевых кустиков и скакнул вперед. Потом остановился понюхать ветер, и ветер успокоил его, принеся только запахи вечерней росы, цветов и коровьего помета. Орех первым выскочил на соседнее поле — это оказалось пастбище, и кролики спокойно, как дома, пустились пастись, оставляя за собою дорожку обгрызенных стеблей.

Пройдя пастбище до середины, Орех услышал как с другой стороны, от ограды в их сторону быстро движется «храдада», меньше и тише, чем трактор, который кроликам иногда случалось увидеть дома сквозь заросли примул. Он проехал мимо, яркий — ярче зимних деревьев, — весь блестящий, выкрашенный в фальшивый, неестественный, придуманный людьми цвет. Тотчас запахло мазутом и выхлопными газами. Орех замер, нос его задвигался. Он никак не мог понять, почему этот «храдада» бежит по полю так легко и быстро. Вдруг он сейчас вернется? И смогут ли все удрать, если тот вздумает за ними охотиться?

Пока он сидел, прикидывая, как поступить, подбежал Шишак.

— Там дорога, — сказал он. — Кое-кому она в новинку, не так ли?

— Дорога? — сказал Орех, вспомнив разрытую землю возле доски с объявлением. — С чего ты взял?

— А ты думаешь, почему он бежит так быстро? Ты что, не чуешь?

Теперь и Орех ясно слышал запах теплого гудрона.

— В жизни не слышал такого запаха, — сказал Орех немного сердито.

— Значит, — сказал Шишак, — Треарах ни разу не посылал тебя за салатом. Если бы ты за ним бегал, ты бы знал, что такое дороги. По ночам они, правда, почти неопасны. Но все же дорога — элиль.

— Наверное, мне многому у тебя надо учиться, — сказал Орех. — Давай пойдем первыми, остальные за нами.

Они побежали вперед, пролезли сквозь изгородь. С изумлением Орех смотрел на дорогу. На минуту ему показалось, что между двух зеленых склонов течет еще одна река — черная, гладкая и прямая. Потом он заметил вдавленный в гудрон гравий, потом бегущего паука.

— Какая-то она ненастоящая, — сказал Орех, вдыхая странный сильный запах гудрона и масла. — Зачем она тут? Откуда она взялась?

— Это все люди, — сказал Шишак. — Это они положили ее сюда, а потом забегали «храдады» — быстрее нас, а кто еще может бегать быстрее?

— Значит, они опасны? Они нас могут поймать?

— Нет, вот это-то и странно. Они не обращают на нас никакого внимания. Хочешь, покажу?

Остальные уже пролезали сквозь изгородь, а Шишак спрыгнул со склона и сел на обочине. Из-за поворота донесся шум приближающегося автомобиля. Орех и Серебряный напряглись. Автомобиль вывернул из-за холма и, блестя бело-зеленой краской, пронесся мимо Шишака. На мгновение в мире исчезло все, кроме страха и грохота. Потом автомобиль исчез, и шерстка у Шишака затрепетала от поднятого им ветра. Шишак прыгнул обратно и уселся среди обомлевших кроликов.

— Видели? Они нас не тронут, — сказал он. — Мне даже кажется, что они неживые. Но, честно говоря, точно я не знаю.

И так же, как на берегу, Черничка отполз в сторонку, спустился на свой страх и риск на дорогу и пошел, принюхиваясь к гудрону. Приятели увидели, как на полпути к повороту он дернулся и отскочил под прикрытие склона.

— Что там такое? — спросил Орех.

Черничка не отвечал, и Шишак с Орехом запрыгали по обочине в его сторону. Черничка то открывал, то закрывал рот, облизываясь так, как облизывается кошка, когда случайно попробует что-нибудь мерзкое.

— А ты, Шишак, говоришь, «храдады» не опасны, — сказал он спокойно. — По-моему, ты ошибаешься — смотри.

Посреди дороги лежало расплющенное окровавленное тельце — белый мех, бурые колючки, маленькие черные ножки, черная мордочка. Над ним кружили мухи, и в нескольких местах сквозь раздавленный трупик торчали камни.

— Это йона, — сказал Черничка. — Кому он помешал — он и не ест-то никого, только слизняков да жуков. А кто же ест йону?

— Наверное, он шел ночью, — сказал Шишак.

— Конечно. Все они охотятся ночью. Ведь если кто-нибудь увидит йону днем, йона умрет.

— Да, я знаю. Я просто хочу сказать, что ночью «храдады» бегают с большими огнями — ярче огня Фрита. Эти огни и ведут их вперед, но если кто-нибудь попадет в полосу света, то уже ничего не видит и не знает, куда бежать. Вот тогда «храдада» может и раздавить. По крайней мере так нас учили в Аусле. Сам я не проверял, да и не собираюсь.

— Ладно, скоро стемнеет, — сказал Орех. — Пошли, пора переходить. Насколько я понял, для нас в этой дороге ничего хорошего нет. Посмотрели, знаем, что это такое, и пора уносить ноги.

До восхода луны друзья успели пройти земли Ньютаунской церковной общины, где меж зеленых лужаек бежит ручеек и ныряет под маленький мост. Поплутав немного, они выбрались на холм Ньютаунских пустошей — края торфяных болот, утесника и серебристых берез. После оставленных лугов земля эта показалась кроликам чужой и враждебной. Деревья, трава, почва — все было здесь не такое. Кролики остановились в зарослях вереска, не зная и не видя дороги. Шерстка у них промокла от росы. Па земле, в черных разломах обнажившегося торфа стояла вода, повсюду попадались мерцавшие в лунном свете острые камни величиной то с голубя, то с кроличью голову. Добегая до очередного разлома, все сбивались в кучу и ждали, пока Орех или Шишак первыми переберутся на другую сторону и найдут дорогу. В этих краях водится много жуков, пауков, маленьких ящериц, которые всякий раз прыскали в стороны, когда беглецы задевали кустики упругого, жесткого вереска. Один раз Черничка вспугнул змею — и взвился в воздух, увидев, как она, проскользнув у него между лап, скрылась в норе у подножия березы.

Они не знали даже здешние травы — ни розовый мытник с гирляндами крючковатых цветов, ни костолом, ни росянку, поднимавшую на тоненьких стебельках пушистые, плотно закрытые ночью цветы-мухоловки. В густых травяных джунглях царил покой. Кролики шли все медленней, надолго останавливаясь у торфяных трещин. В вереске было тихо, но через пустошь ветер доносил отдаленные ночные звуки. Вот закричал петух. Вот пробежала с лаем собака, на нее прикрикнул человек. Маленькая сова позвала: «Ки-вик, ки-вик», и неожиданно пискнула не то полевка, не то землеройка. Пискнула негромко, но будто предупреждая об опасности.

Глубокой ночью, уже ближе к закату луны, Орех сидел вместе со всеми перед разломом и смотрел на низкий, нависший над ним обрывчик. Пока он раздумывал, стоит ли карабкаться наверх, чтобы искать дорогу там, сзади послышался шорох. Орех оглянулся и увидел Дубка. Вид у него был такой, будто Дубок то ли что-то скрывал, то ли просто не знал, на что решиться, и Орех, пристально глядя на товарища, забеспокоился, уж не заболел ли, не отравился ли он.

— Э-э… Орех, — промедлил Дубок, глядя мимо Ореха на темную мрачную глыбу. — Я… э-э… так сказать… нам… ты знаешь, мы уже больше не можем. С нас хватит.

Он замолчал. Теперь Орех заметил за спиной Дубка Желудя с Плющом — они молча ждали. Наступила тишина.

— Продолжай, Дубок, — сказал Орех, — или ты ждешь чего-то от меня ?

— Мы сыты по горло, — с глуповатой важностью произнес Дубок.

— Я тоже, — ответил Орех, — но, надеюсь, осталось немного. И там мы отдохнем.

— А мы хотим отдохнуть сейчас же, — сказал Дубок — Мы считаем, что глупо было заходить так далеко.

— Чем дальше, тем хуже и хуже, — подхватил Желудь. — Куда мы идем, сколько еще идти — пока кто-нибудь не остановится навсегда?

— Нам здесь просто страшно, — сказал Орех. — Мне и самому не нравится это место, но должны же мы когда-нибудь выйти отсюда.

Дубок посмотрел на него лукаво, хитро.

— Думаешь, мы не поняли, что ты и сам не знаешь, куда нам идти, — сказал он. — Про дорогу ты ведь не знал? Не знал. Ты и теперь не знаешь, что дальше.

— Мы хотим вернуться, — сказал Желудь. — Мы считаем, что Пятик ошибся.

— Как же вы вернетесь? — ответил Орех. — Да если вам и удастся дойти до дома, вас, скорее всего, увьют за драку с офицером Ауслы, вы что, забыли? Ради Фрита, если уж вы решили остановиться, чтобы поговорить, говорите что-нибудь путное.

— Но ведь это не мы дрались с Падубом, — сказал Дубок.

— Вы там были, и вы пошли за Черничкой. Вы что, надеетесь, они это забудут? А кроме того… Тут Орех увидел подошедших Пятика и Шишака и замолчал.

— Орех, — сказал Пятик, — ты не мог бы подняться со мной наверх? Это очень важно.

— А я бы пока перекинулся парой слов с этой троицей, — подхватил Шишак, мрачно разглядывая их из-под своей «шапки». — Почему это ты, Дуб, до сих пор не умылся? Ты похож на обгрызенный кусок крысиного хвоста в крысоловке. А ты, Плющ…

Орех не пожелал узнать, на что похож Плющик. Следом за Пятаком, по уступам, по торчащим пластам торфа он полез среди кустиков тощей травы на каменистый обрыв. На этот раз впереди шел Пятик, который уже отыскал дорогу, и как раз в том месте, которое Орех разглядывал, когда подошел Дубок. Обрыв начинался всего в нескольких футах от клонившегося на ветру вереска, а наверху расстилалась ровная травянистая гладь. Братья, поднявшись, сели. Справа, в желтой дымке, проглядывая сквозь редкие тучи, плыла луна, вдали темнел сосновый борок. Кролики смотрели на юг, на простиравшуюся перед ними унылую пустошь. Орех ждал, что Пятик заговорит, но тот молчал.

— Что ты хотел сказать мне? — спросил наконец Орех.

Пятик не отвечал, и Орех, озадаченный, тоже умолк. Снизу донесся голос Шишака:

— А ты, Желудь, ты, навозная песья рожа, плачет по тебе веревка охотничья; если б у нас было время, я бы тебе показал…

Луна выплыла из-за туч и ярче осветила вереск, но ни Пятик, ни Орех не двинулись с места. Пятик смотрел куда-то вдаль, за край пустоши. Милях в четырех от них, на южном краю горизонта, поднималась гряда холмов высотою в семьсот пятьдесят футов. Ветер дул там сильней, чем на равнине, и гнул буковые деревья Коттингтонского леса на самой высокой вершине.

— Смотри! — неожиданно сказал Пятик. — Вон туда мы и идем. Холмы там высокие и безлюдные, ветер доносит к вершинам каждый звук, а земля сухая, как солома в амбаре. Вот куда мы идем. Вот куда нам нужно.

Орех посмотрел на далекую гряду, наполовину скрытую в дымке. Он понимал, что и речи не может быть о таком походе. Хорошо, если удастся выйти из вереска на какое-нибудь тихое поле, за которым есть крутой склон с молодым подлеском, как дома. Какое счастье, что Пятик не стал говорить о своих дурацких мечтах при всех, особенно теперь, когда забот и так по горло. Надо бы втолковать ему, чтобы он выбросил это из головы немедля, тогда, может, еще обойдется — если, конечно, он не успел разболтать все Плошке.

— Нет, Пятик, это слишком далеко, — сказал Орех. — Подумай, целые мили опаснейшего пути. Если ты только заикнешься об этом, они перепугаются еще больше, а все ведь уже и так на пределе. Нам сейчас нужно одно — найти спокойное место. Я предпочел бы довести до конца то, что нам по силам, чем браться за дело не по зубам.

Пятик ничего не сказал в ответ. Похоже, он целиком ушел в свои мысли. И когда заговорил снова, то обращался скорей к самому себе, чем к Ореху.

— Перед холмами густой туман. Мне сквозь него ничего не видно, но я знаю, что мы пройдем его. Или и пего уйдем.

— Туман? — переспросил Орех. — Что ты хочешь этим сказать?

— У нас будут странные неприятности, — прошептал Пятик, — и элили здесь ни при чем. Это больше похоже… похоже на туман. Будто нас обманули, и мы заблудились.

Никакого тумана в помине не было. Стояла майская ночь, свежая, ясная. Орех ждал, и Пятик, немного еще помолчав, сказал медленно, без выражения:

— Надо идти туда. — Голос его упал и стал похож ни бормотание спящего. — Идти туда. Кролик, возвращающийся назад, сует голову в капкан. Идти туда — глупость. Идти туда — страшно. Идти туда… нет. — Он весь, задрожал, дернулся раза два и затих. Внизу, под обрывом, Шишак, кажется, завершал свою речь:

— А теперь ты, пучок кротовый, жук навозный, ты, трусливый клещ овечий, быстро марш с моих глаз. Иначе я… — Тут ветер снова отнес его голос.

Орех снова взглянул на неясную цепь холмов. Пятик, все еще бормоча, ерзал за спиной, и Орех, мягко подтолкнув брата передней лапой, ткнулся носом в его плечо.

Пятик вздрогнул:

— Орех, о чем я говорил? Боюсь, мне не вспомнить. Я хотел тебе показать…

— Пустяки, — ответил Орех. — Пошли вниз. Пора нам собраться. Если ты опять почувствуешь что-нибудь такое… странное, держись поближе ко мне. Я за тобой присмотрю.

11.

ТРУДНЫЙ ПУТЬ

Черничка сидел на торфяной кочке и жевал черешки осоки, поджидая, пока Пятик с Орехом спустятся вниз.

— Эй, — сказал Орех. — Что случилось? Где остальные?

— Вон они, — ответил Черничка. — Какая тут свара была! Шишак сказал, что если Дубок и Плющик не станут подчиняться, он их попросту растерзает в клочки. А Плющик сказал, что желает знать, кто у нас Старшина, — тогда Шишак его поколотил. Ну и скандал! А правда, кто у нас Старшина — Шишак или ты?

— Не знаю, — ответил Орех, — но Шишак-то, конечно, сильней. Зря он побил Плющика: тот и сам никуда не уйдет, даже если захочет. Он и его приятели поняли бы все сами, будь у них время подумать. А теперь, после трепки, они решат, что идут вперед, потому что Шишак их заставил силой. Я не хочу, чтобы кто-то уходил просто потому, что уходить пока некуда. И слишком нас мало, чтобы ссориться тут или драться. Фрит туманный! Что нам, других забот не хватает?

Они прошли к разлому. Сидя под нависшими ветвями ракитника, Серебряный и Шишак разговаривали с Алтейкой. Поодаль Одуванчик с Плошкой прыгали, делая вид, что их интересует только чахлая низкорослая травка. Еще чуть дальше Желудь старательно зализывал ранку на шее Плющика, а Дубок не сводил с них глаз.

— Потерпи, посиди смирно, бедняга ты бедняга, — сказал Желудь, явно в расчете на то, чтобы его услышали все. — Дай мне хоть кровь вытереть. Тихо ты! — Плющик вскрикнул нарочито громко и дернулся. Орех подошел ближе, и все выжидающе уставились на него.

— Слушайте, — сказал Орех, — хоть вы и поссорились, но лучше всего сейчас забыть об этом. Место здесь скверное, но мы скоро выберемся отсюда.

— Ты действительно так думаешь? — спросил Одуванчик.

— Если мы сейчас двинемся вперед, — с отчаянием сказал Орех, — я выведу вас еще до рассвета.

«А если не выведу, — подумал он, — вы меня на клочки разорвете — да может, так оно будет лучше».

Второй раз поднимался он на обрыв, но теперь за ним шли остальные. Снова начался утомительный жуткий бег, прерываемый лишь на пару минут по тревоге. Один раз над головой бесшумно пролетела белая сова, — пролетела так низко, что Орех встретился с ней взглядом. Но то ли сова летела не на охоту, то ли Орех был слишком велик для нее, но она исчезла за вересковой пустошью; Орех замер, ожидая, что вот-вот сова вернется, но она так больше и не появилась. Другой раз Одуванчик наткнулся на след ласки, и все подошли, вместе обнюхивая землю. Но запах оказался давнишний, и вскоре кролики вновь помчались вперед. Двигаться в этих низких зарослях было трудней, чем в лесу, кролики бежали неровно — то быстро, то медленно. То и дело они останавливались, обмирая при каждом шорохе, не слишком разбирая, померещился он или нет. Было так темно, что временами Орех переставал понимать, кто ведет — Шишак, Серебряный или он сам. Однажды, услышав впереди неясный звук, он долго сидел, замерев, а потом, осторожно ступая, наткнулся возле кустика ржи на скорчившегося от страха Серебряного, который насмерть перепугался, заметив тень Ореха. В мире исчезло все, кроме смятения, страха, усталости, бега. Орех двигался как во сне, но про Плошку не забывал и все время чувствовал, что тот где-то рядом. Остальные то исчезали, то появлялись, как щенки в заводи, а Плошка был с ним и так нуждался в поддержке, что, в конце концов, стал для Ореха единственной опорой.

— Уже недалеко, Хлао-ру, уже недалеко, — не переставая бормотал Орех, пока не почувствовал, что слова уже потеряли всякий смысл, превратившись в набор звуков. Но он повторял их и повторял, обращаясь не к Плошке и даже не к себе самому. Просто он говорил во сне или словно во сне.

Наконец он увидел предвестник зари — слабый, едва различимый светлый уголок, далеко, за краем незнакомой долины; и тотчас же запела овсянка. Наверное, Орех в эту минуту чувствовал то же самое, что и проигравший сражение генерал. Где войско? Орех только и мог надеяться, что где-то рядом. Но так ли это? Все ли живы-здоровы? И где он сам — забежал вперед или отстал? Что делать дальше? И что делать, если сейчас вдруг да выскочит элиль? У Ореха не было ни ответов, ни сил, чтобы их искать. За спиной дрожал от сырости Плошка, и Орех, повернувшись, обнюхал его — точь-в-точь оставшийся не у дел генерал, который заботится о денщике, просто потому что тот случайно оказался рядом.

Все больше светало, и вскоре Орех увидел перед собой проселочную дорогу, усыпанную гравием. Он выбрался из вереска, сел на камнях и отряхнулся. Теперь он хорошо видел Пятаковы холмы — серо-зеленые, показавшиеся в сыром воздухе совсем близко. Он даже различил на пологих склонах пятна утесника и низкорослых тисов. И, сидя на дороге, разглядывая даль, Орех услышал за спиной взволнованный голос:

— Он справился! А что я вам говорил?

Орех повернул голову и увидел на дороге Черничку. Черничка устал, вымазался в грязи, но сказал это именно он. Следом за ним из вереска выбрались Желудь, Плющик и Алтейка. Теперь все четверо уставились прямо на Ореха. Орех не сразу понял с чего бы это. Потом, когда приятели придвинулись ближе, он понял, что смотрят они не на него, а куда-то дальше. Орех обернулся. Гравийная дорога спускалась вниз к тонкой полоске рябин и серебристых берез. За ней была редкая изгородь, а дальше лежало меж двух покрытых леском склонов зеленое поле. Они все же прошли эту пустошь.

— Ох, Орех, — сказал Черничка, подходя и огибая грязную лужицу на дороге. — Я так устал, так растерялся, что начал было сомневаться — знаешь ли ты, куда нас ведешь. Я слышал в вереске, как ты твердил это «уже недалеко», и даже злился. Я думал, ты просто морочишь нам голову. Мне следовало бы знать тебя получше. Фритрах свидетель, ты самый настоящий Старшина!

— Здорово, Орех-рах! — сказал Алтейка. — Вот здорово!

Орех не знал, что ответить. Он смотрел на них и молчал, и тогда заговорил Желудь.

— Вперед! — сказал он. — А ну-ка, кто первый доберется до поля? Лично я еще могу пробежаться — Он начал было — кстати, довольно медленно — спускаться по склону, но, услышав оклик Ореха, сразу остановился.

— Где остальные? — сказал Орех. — Где Одуванчик? Шишак?

В тот же миг из вереска появился Одуванчик и сел на дороге, уставясь на поле. За ним — Дубок, потом — Пятик. Орех следил взглядом, как брат выбирается на обочину, когда раздался голос Алтейки, который показывал в сторону склона.

— Посмотри-ка, Орех-рах, — сказал он. — Там внизу Шишак и Серебряный. Они ждут нас.

Светло-серая шкурка Серебряного резко выделялась на фоне низких кустов утесника, но Шишака Орех увидал, только когда спустился.

— Все вышли? — спросил Шишак.

— Конечно, — ответил Черничка. — И знаешь, Орех у нас просто настоящий Старшина. Давай, Орех-рах.

— Орех-рах? — перебил его Шишак. — Старшина? Фрит тебе в нору! Да я соглашусь называть тебя Старшиной, когда рак на горе свистнет! Вот когда такой день наступит — тогда я даже драться не стану!

Потрясающий он дал обет в честь потрясающего же дня, но относился он к будущему, а будущее все равно никто не угадает, так что бедняге Ореху только и оставалось, что отвернуться, разочарованно бормоча про себя, что, мол, в конце концов они вышли бы из этой пустоши и без него — что правда, то правда.

— Пошли, Желудь, — сказал он. — Ты же хотел побегать — так давай.

И через несколько минут над ними уже шелестели кроны серебристых берез, а когда взошло солнце, Просвечивая то зеленым, то красным сквозь листья папоротников и цветов, кролики пролезли сквозь изгородь и побежали по мелкой канавке в густой луговой траве.

12.

НЕЗНАКОМЕЦ В ПОЛЕ

Дожить до той поры, когда исчезнет тревога и страх! Увидеть, как поднялась и рассеялась туча над головой — та самая туча, лежавшая на сердце, из-за которой возможность счастья обратилась было в воспоминание! Это одно из немногих чувств, известных всем без исключения.

Вот ребенок — он ждет наказания. Но вдруг оказалось, что взрослые не заметили или простили его проделки, — и тотчас же мир заиграл всеми красками, наполнился сладчайшими ожиданиями… Вот солдат, который ждет боя с тяжелым сердцем, готовый к страданию и гибели. Но вдруг и ему улыбнулась удача. Пришло известие — война окончена, и кругом все поет! Солдат, наконец, вернется домой!.. А вот воробьи на пашне — спрятались от пустельги. Пустельга, наконец, улетела — они резвятся, мельтешат над оградой, пищат и садятся, куда захотят… Вот злая зима сковала всю землю. Зайцы сидят на пригорке, вялые, отупевшие от мороза, и готовы уже погрузиться в бесконечную глубину ледяного покоя снегов и безмолвия. И вдруг — кто бы мог подумать? — затренькала капель, большая синица на голой вершине липы зазвонила в свой колокольчик, задышала земля — и зайцы носятся, скачут на теплом ветерке. Он смел безнадежность, словно туман, и немотное одиночество, бесплодное, как овраг, раскрывается, будто роза, потянувшись к вершинам холмов и к небу.

Усталые кролики паслись, резвились на залитом солнцем лугу так, словно пришли из подлеска, с соседнего склона. Вереск, шараханья в темноте были забыты, их будто бы растопило поднявшееся солнце. В высокой траве играли в догонялки Шишак с Дубком. Плющик прыгал взад-вперед через ручей, бежавший посередине поля, Алтейка решил было последовать его примеру, не рассчитал — свалился в воду, выбрался, а тут и Серебряному вздумалось поиграть — он опрокинул Алтейку на ворох прошлогодних дубовых листьев и не отпускал, пока тот не обсох. Когда солнце поднялось выше, съежились тени и высохла роса, все вернулись в тенистые заросли бутня, который рос вдоль канавы. Рядом, под цветущей черемухой, уже сидели Пятик, Орех и Одуванчик. Облетали белые лепестки, осыпая траву, поблескивая на кроличьих шкурках, и неподалеку пел дрозд: «Черемуха, черемуха. Пригнись, пригнись, пригнись».

— Что ж, неплохое местечко, а, Орех? — лениво сказал Одуванчик. — Кажется, пора присмотреть себе какой-нибудь склон. И хотя, честно говоря, лично мне спешить неохота, но, похоже, скоро пойдет дождь.

Пятик, кажется, что-то хотел сказать, но тряхнул ушами, отвернулся и куснул лист одуванчика.

— Вон там, повыше, за деревьями, место, похоже, неплохое, — ответил Орех. — Что скажешь, Пятик? Пойдем сразу или подождем немного?

Пятик помолчал, а потом сказал:

— Все равно — как хотите.

— Но мы же не будем копать по-настоящему, правда? — сказал Шишак. — Это занятие для крольчих — не для нас.

— Все-таки парочку нор вырыть надо. Что скажете? — сказал Орех. — Нужно, чтобы на всякий случай было какое-то укрытие. Пошли, посмотрим. Пока время есть, поищем склон поуютней. Или вам хочется делать одно и то же дважды?

— Что ж, это дело, — сказал Шишак. — Вы ищите, а мы с Серебряным и Алтейкой сбегаем на соседние поля, посмотрим, что там да как.

И трое разведчиков помчались за ручей, а Орех с остальными пустились бегом через поле к лесной опушке. Медленно двигались они вдоль подножия склона, шныряя в кустиках красной дремы и пугая малиновок. Время от времени кто-нибудь принимался скрести каменистую почву или, набравшись смелости, отбегал в сторону за деревья, за кусты орешника порыться в прошлогодних листьях. Побродив, побегав, кролики вышли на место, с которого открывался вид на широкое поле. С обеих сторон его окружал лес, отступая дугой от ручья. Вдалеке виднелись крыши фермы. Орех остановился, и вся команда сгрудилась рядом.

— По-моему, все равно, где копать, — сказал он, — По мне, так здесь любое место хорошо. Никаких следов элилей — ни запаха, ни помета. Странно, конечно, но может быть, дома мы сами их на себя навлекали. Во всяком случае, тут, кажется, нам будет неплохо. А теперь вот что надо сделать. Давайте немного вернемся к деревьям и начнем рыть у трех дубов — там, где белая кашка. До фермы и отсюда неблизко, но чем дальше, тем нам же спокойней. К тому же там лес напротив, и зимой деревья немного защитят нас от ветра.

— Отлично, — сказал Черничка. — Смотрите, а туч-то все больше. К вечеру будет дождь, надо торопиться. Пора Глядите, глядите! Вон внизу Шишак… вся троица!

По берегу ручья, не замечая приятелей, бежали три кролика Они проскочили мимо, к подлеску, туда, где долина сужалась, и понеслись вверх, успев одолеть полсклона, пока Орех не послал вдогонку Желудя, — тогда только они заметили своих и спустились к канавке.

— Похоже, нас тут некому беспокоить, — сказал Ореху Шишак. — Ферма далеко, элилей в полях и следа нет. Есть, правда, человечья дорога — даже несколько, — и ездят по ним, кажется, нередко. Запах свежий, и полным-полно белых палочек, тех самых, которые люди таскают в зубах. Но может быть, это и к лучшему. От людей мы будем держаться подальше, а они — распугают всех наших врагов.

— Как ты думаешь, зачем люди ходят туда-сюда? — спросил Пятик.

— А кто знает, зачем они вообще все делают? То пригонят овец и коров, то вдруг вырубят весь подлесок. Да какая разница? По мне, все же лучше иметь дело с человеком, чем с лисой или лаской.

— Ну ладно, — сказал Орех. — Ты, Шишак, узнал очень многое, и все — хорошее. А мы тут как раз собрались начать. Рыть пора. Если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, дождь пойдет совсем скоро.

Самцы кроликов никогда, или почти никогда, не занимаются рытьем нор всерьез. Норы — естественная обязанность крольчихи, которая должна приготовить жилище своим малышам прежде, чем те появятся на свет, а самец только помогает ей. Бывает, правда, самец-одиночка, если ему не повезло и он не нашел пустующей норы, иногда пытается вырыть себе хоть какое-нибудь укрытие, но надолго его не хватает, Здесь, возле трех дубов, земля была голая, почва — песчаная, легкая. Раза три вся компания начинала рыть не так и не там, где надо, но все же еще до «на-Фрита» они вырыли какое-то подобие нор. Орех наблюдал за работой, помогая то одному, то другому и находя доброе слово для каждого. Время от времени он выбегал на край поля посмотреть, все ли спокойно. Один Пятик оставался ко всему безучастным. Работать он не захотел и то грыз траву возле канавы, то кидался бежать, словно услышав в лесу что-то страшное. Раза два Орех пытался с ним заговорить, но не получил никакого ответа и почел за лучшее оставить брата в покое.

После «на-Фрита» небо плотно заволокло тучами. Свет посерел, запахло приближавшимся с запада дождем. Синичка, которая в полдень порхала над куманикой и распевала свою песенку «Хей-хо, принеси мне помягче травки», теперь бросила заниматься воздушной акробатикой и скрылась в лесу. Орех сидел, ломая голову над тем, стоит ли начинать сейчас боковой коридор между норкой Шишака и Одуванчика, как вдруг услышал совсем рядом тревожный стук. Он резко обернулся. Барабанил Пятик, не отрывавший от поля глаз.

На противоположном склоне из подлеска выбежал кролик и сел возле зеленого кустика, не сводя глаз с наших друзей. Он сидел, навострив уши, не скрывая, что слух и нюх его целиком обращены к пришельцам. Орех встал, помедлил и снова уселся, так чтобы его было лучше видно. Чужак не шелохнулся. Не отводя от него взгляда, Орех почувствовал, как за спиной подошел и замер кто-то из своих. Помолчав, он позвал:

— Черничка?

— Черничка в норе, — откликнулся Плошка.

— Сходи-ка за ним.

А чужак все сидел неподвижно. Поднялся ветер, и в ложбине, отделявшей его от Ореха, наклонилась, зарябила трава. Издалека послышался голос Чернички:

— Орех, я тебе нужен?

— Я хочу пойти поговорить с тем кроликом, — сказал Орех. — Ты не пойдешь со мной?

— А мне можно? — спросил Плошка.

— Нет, Хлао-ру. Не стоит его пугать. Трое — это уже много.

— Осторожней! — крикнул им вслед Алтейка, когда они двинулись вниз по склону. — Может быть, он не один.

Временами русло ручья сужалось и было не шире кроличьей тропки. Дойдя до такого места, кролики одним скачком перемахнули на противоположный склон.

— Веди себя так, будто мы здесь дома, — сказал Орех. — Засады, кажется, нет, на худой конец, мы всегда успеем удрать.

Чужак сидел не шелохнувшись и лишь смотрел на приятелей во все глаза. Теперь и они смогли хорошенько его рассмотреть, какой он крупный, красивый и гладкий. Шерсть лоснилась, когти и зубы блестели. Но нападать он не собирался. Наоборот, во всей его позе была какая-то странная, неестественная расслабленность. Они остановились в нескольких шагах.

— Кажется, он не опасен, — шепнул Черничка. — Если хочешь, я подойду первый.

— Нет, давай вместе, — ответил Орех. Но в эту секунду чужак сам пошел к ним навстречу. Он коснулся носом носа Ореха, и кролики обнюхали друг друга, безмолвно спрашивая: «Кто такой?». Запах у чужака был странный и все же довольно приятный. Орех даже подумал, что так наверняка пахнут хорошая пища, здоровье, покой — если не сказать, праздность, — словно этот красавец явился из некой неизвестной, богатой страны, о которой Орех и слыхом не слышал. Это был настоящий аристократ, и когда взгляд больших карих глаз незнакомца обратился к Черничке, Орех будто увидел себя со стороны — ободранный бродяга, вожак проходимцев. Он решил было не начинать разговор первым, но в молчании незнакомца было нечто такое, что он все же заговорил:

— Мы пришли из-за вересковой пустоши, — сказал Орех.

Чужак не откликнулся, но в его молчании не чувствовалось никакой враждебности. А вид у него при этом был до странного печальный.

— Ты живешь здесь? — помолчав, спросил Орех.

— Да, — откликнулся тот. И добавил: — Мы видели, как вы пришли.

— Мы тоже здесь будем жить, — твердо заявил Орех.

Чужак не проявил к его словам никакого интереса. Помолчав, он сказал:

— Как угодно. Мы так и подумали. Но, кажется, вас слишком мало, чтобы устроиться хорошо.

Орех растерялся. Чужака явно ничуть не беспокоило, что здесь появились бродяги. Что же это за племя? Где оно? Сколько гвардейцев сидит сейчас в лесочке, не спуская с них глаз? А вдруг они вздумают напасть? По виду чужака ничего не поймешь. Взгляд у него спокойный, едва не скучающий, правда, кажется, дружелюбный. Его печаль и огромный рост, выхоленная шкурка и та неспешность, с которой он получал, что хотел, его равнодушие к незнакомцам — все оказалось для Ореха неразрешимой загадкой. Если за всем этим что-то и крылось, он понятия не имел — что. И на всякий случай решил правил своих не менять, но быть предельно искренним и понятным.

— Нас вполне хватит, чтобы защититься, — сказал он. — Мы не собирались ни с кем враждовать, но если вдруг кто-нибудь попытается сунуть нос в наши дела…

Чужак мягко прервал его:

— Не тревожьтесь — мы рады вам. А сейчас, если вам пора вернуться к своим, то, если, конечно, вы не возражаете, я бы вам составил компанию.

И чужак побежал вниз по склону. Переглянувшись, Орех с Черничкой нагнали его и поскакали рядом. Двигался странный кролик легко, неторопливо и, в отличие от них, безо всякой опаски пересек поле. Орех был озадачен как никогда. Чужак нисколько не боялся, что кто-нибудь может напасть, оказаться сильнее, убить. Он шел один к компании сомнительных чужестранцев, но вот чего ради он так рисковал, Орех никак не мог взять в толк. «Наверное, — устало подумал он, — этот чужак потому такой большой да крепкий, что его гладкую шкурку не берут ни зубы, ни когти».

Когда все трое добрались до канавы, команда Ореха была в сборе и следила за их приближением. Молча Орех встал перед ними, не зная, что и сказать. Если бы чужак остался в подлеске. Орех просто рассказал бы все как есть. Если бы вместе с Черничкой они захватили его в плен, поручил бы Серебряному и Шишаку сторожить незнакомца. Но тог явился сам и смотрит молча на своих спутников, осторожно выжидая, пока кто-нибудь заговорит первым, — как поступать в подобных случаях, Орех понятия не имел. И потому не он, а Шишак — как всегда грубоватый, прямолинейный — разрядил напряжение.

— Кто это, Орех? — сказал он — Зачем он пришел сюда?

— Не знаю, — ответил Орех, стараясь говорить дружелюбно, но чувствуя себя при этом совсем по-дурацки. — Он сам захотел пойти с нами.

— Что ж, тогда проще его и спросить, — ухмыльнулся Шишак. Он придвинулся поближе к незнакомцу и принюхался, как раньше Орех. На него, видно, тоже подействовал запах столь откровенного благополучия, ибо Шишак заколебался, умолк. Но потом грубо и резко спросил: — Кто ты такой и что тебе надо?

— Меня зовут Барабанчик, — ответил кролик. — Мне ничего не нужно. А вы, как я слышал, проделали долгий путь.

— Может, и долгий, — отрезал Шишак. — Но себя защитить мы пока еще в силах.

— Я в этом не сомневаюсь, — откликнулся Барабанчик, поглядев на ободранных, перепачканных в грязи кроликов с таким видом, что, мол, только вежливость не дает ему высказаться на этот счет. — Правда, от непогоды защититься непросто. Скоро пойдет дождь, а вы еще не закончили рыть норы. — И он повернулся к Шишаку, будто ожидая, что тот сейчас задаст следующий вопрос. Шишак смутился и промолчал. Он понимал происходящее не лучше Ореха. В полной тишине слышен был только поднявшийся потер. Над головами кроликов закачались и заскрипели дубовые ветви. Неожиданно вперед вышел Пятик.

— Нам непонятно, чего ты хочешь, — сказал он. — По-моему, лучше прямо сказать об этом и выяснить, в чем дело. Можно ли тебе доверять? Много ли здесь кроликов? Вот что мы хотим знать.

Напряженный голосок Пятика тронул Барабанчика не больше, чем все остальное. Он погладил с тыльной стороны лапой одно ухо и ответил:

— Я думаю, вы морочите себе голову пустяками. Но раз это так вас волнует, я отвечу: да. Нам доверять можно, мы никого не собираемся прогонять. Живем мы неподалеку, — правда, нас не так много, как хотелось бы. И с какой стати нам обижать вас? Травы туч на всех хватит, не так ли?

Несмотря на странно равнодушный тон, говорил он так убедительно, что Орех устыдился.

— Мы столкнулись с большими опасностями, — попытался объяснить он, — и все новое нас пугает. В конце концов, вы ведь могли решить, будто мы собираемся увести крольчих или выгнать вас из нор, могли ведь испугаться.

Барабанчик серьезно выслушал Ореха. Потом ответил:

— Что касается нор, про них я тоже хотел кое-что сказать. Норы у вас мелковаты и не слишком удобны, не так ли? Входы с наветренной стороны — надо сказать, ветер, как сегодня, бывает не часто. Сегодня он южный. Обычно же здесь дует западный — как раз куда смотрят у вас выходы. А в нашем городке места много, поэтому, если вы все же решитесь прийти, вам будут рады. Теперь извините, мне пора. Терпеть не могу дождь. Городок наш — за лесом напротив, сразу, как обогнете склон.

Барабанчик сбежал вниз по склону и перепрыгнул через ручей. Наши приятели смотрели ему вслед, пока он не добрался до подлеска и не исчез в зеленых зарослях орляка. Упали первые капли дождя, застучали по дубовой листве, покалывая розовую голую кожицу на внутренней стороне кроличьих ушек.

— А он славный. И крупный какой! — восхитился Алтейка. — Не похоже, чтобы у них тут была трудная жизнь.

— Что делать будем, Орех, что скажешь? — спросил Серебряный. — Он ведь дело говорит. Эти наши ямки, в них едва-едва спрячешься от дождя — и все. К тому же придется разделиться — всем вместе в одну нору не влезть.

— Сейчас пророем ход, — сказал Орех, — и между делом как раз и обсудим все, что он сказал. Пятик, Шишак, Черничка, давайте со мной. Остальные пусть подумают о себе сами.

Нора была мелкой, узкой и неудобной — двоим не разойтись. А если туда влезут четверо, придется им лежать, как бобам в стручке. Только сейчас Орех начинал понимать, с чем они решились расстаться. Дома каждый чувствовал себя в безопасности, норы и переходы от времени стали гладкими и удобными… Никаких тебе кочек, выбоин. Каждый клочок земли пропах кроликами — там чувствуется неодолимое течение Кроличьего рода, которое властно и бережно увлекает с собой всех. Сколько трудов положили на это бесчисленные прапрабабушки и прапрадедушки. Все ошибки давно исправлены, что осталось — проверено временем. Ни дождь там не заливает, ни зимний мороз не пробирается в глубь городка. Из команды Ореха никто прежде в рытье по-настоящему не участвовал. То, что они сделали утром, было попросту ерундой, единственное, чего хотели беглецы, — выкопать небольшое укрытие, где можно хоть как-то спрятаться.

В непогоду быстрее всего обнаруживаешь недостатки жилища, особенно если оно чересчур тесное. Если вдруг вам случится оказаться в таком местечке, где можно сесть лишь тесно прижавшись к соседу, то тогда вам представится полная возможность самому оценить все его достоинства. Шишак с обычной энергией принялся за работу, а Орех сел у входа, задумчиво глядя на рябенькую завесу бесшумного дождика, который уплывал все дальше и дальше по узкой долине меж двумя покрытыми подлеском склонами. Рядом, возле самого носа Ореха, блестела каждая травинка и каждая ветка папоротника, клонясь к земле под тяжестью стекающих капель. Воздух наполнился запахом прошлогодней дубовой листвы. Похолодало. Черемуха посреди поля, под которой утром они отдыхали, стояла промокшая, с разодранной шапкой цветов. Пока Орех следил за дождем, ветер переменился, повернул к западу (как и предупреждал Барабанчик), и в нору влетели первые капли. Орех отодвинулся вглубь и прижался к приятелям. Снаружи приглушенно, словно издалека, доносился стук и шорох дождя. Серая пелена скрыла поле и лес, теперь опустевшие и притихшие. В листьях и травах замерла жизнь насекомых. Наступило время дрозду петь свою песню, но Орех не услышал его голоса. Он с друзьями — кучка грязных бродяг — сидели, прижавшись друг к другу, в сырой тесной яме в какой-то чужой земле. Даже спрятаться от непогоды им не хватило умения. И, скорчившись, кролики ждали, пока переменится ветер.

— Ну-ка, Черничка, — позвал Орех, — так что ты скажешь о нашем госте? Не хочешь ли прогуляться, посмотреть, как они живут?

— Ну, — ответил Черничка, — я вот что скажу. Пожалуй, ты нашел единственный способ узнать, можно ли ему верить, — сходим да посмотрим. По-моему, настроен он был дружелюбно. Но с другой стороны, если бы кто-то, испугавшись чужаков, решил заманить их в ловушку, то тогда он бы и начал г того, что послал к ним — а что, нет что ли? — такого кролика, который умеет быстро расположить к себе. Может, нас и попытаются там прикончить. Но! Травы здесь, как говорил Барабанчик, и впрямь много, да и вряд ли хозяева здешних мест боятся, что мы выгоним их из нор или оставим без крольчих, — если у них все такого же роста и веса, как наш гость, им смело можно встречать целую толпу оборванцев. Они наверняка видели нас, когда мы пришли. Мы ведь еле держались на ногах. Тут бы им и напасть. Или когда мы разделились, когда выбирали место. Но никто нас не тронул. Кажется, все же они настроены дружелюбно. Мне только одно не дает покоя. Зачем мы им?

— Дураки потому и попадаются, что их легко провести, — произнес Шишак, который пытался сдуть с подсохших усов грязь, пуская со свистом воздух сквозь передние длинные зубы. — А мы и есть дураки, раз решили здесь остановиться. Может, и к лучшему, если нас проучат. Я-то не боюсь — я могу пойти да выяснить, что и как. Если нас и впрямь решили надуть, я смогу доказать, что и я не прост. Но мне тоже не нравится этот дом. А спали мы последний раз вчера днем.

— Пятик, что скажешь?

— По-моему, лучше не связываться с этими кроликами. И убраться отсюда поскорей. Да что толку нам говорить?

Продрогший, промокший, Орех рассердился. Он привык, что решает Пятик, а теперь, когда ему нужна поддержка, как никогда, братец просто пытается сбить его с толку. Черничка дело говорит, да и Шишака поймет всякий, кто не трус. А Пятик, видно, вроде кузнечика — на одну трескотню и способен. Орех старался убедить себя в том, что Пятик говорит так лишь, потому, что он обыкновенный недомерок, что все слишком изнервничались, измотались, и им просто необходимо как следует отдохнуть. В эту минуту в дальнем углу норы посыпалась земля, обвалилась стенка, и в дыре показались голова и передние лапы Серебряного.

— А вот и мы, — бодро сказал Серебряный. — Орех, мы выполнили приказ — Алтейка роет с другой стороны. Но хотел бы я знать, что вы решили насчет — как его там? Дудочки? — нет, Барабанчика? Идем мы к ним или нет? Не сидеть же тут, как последним трусам, потому что нам, видите ли, страшно пойти и посмотреть, что там у них? Что они о нас подумают?

— Вот что я вам скажу, — произнес из-за его плеча Одуванчик. — Если Барабанчик соврал, там поймут, что мы испугались, и примут нас за трусливых и подозрительных остолопов, так что если мы решили остаться, нам рано или поздно все равно придется встретиться с ними, и никакого смысла ходить вокруг да около, чтобы все узнали, как нам страшно.

— Не знаю, сколько их, — сказал Серебряный, — но ведь и нас немало. А, кроме того, я не желаю все время держаться на расстоянии. Когда это кролики враждовали? Старик Барабанчик не побоялся же заявиться к нам.

— Вот и хорошо, — сказал Орех. — Я и сам так думаю. Я лишь хотел узнать ваше мнение. Как по-вашему, не лучше ли нам с Шишаком сходить на разведку, а потом доложить, как там?

— Нет, — сказал Серебряный. — Пошли все вместе. И раз уж мы решились идти, то, ради Фрита, сделайте вид, будто никто ничего не боится. Что скажешь, Одуванчик?

— По-моему, ты прав.

— Тогда пошли, — сказал Орех. — Зови остальных, и — за мной.

В густеющем сумраке раннего вечера, чувствуя, как дождь покалывает глаза и кожу под хвостиком, Орех наблюдал за своими спутниками, которые один за другим выбирались из норы. Осторожный, умный Черничка осмотрелся и только потом перепрыгнул через канаву. Шишак выскочил, радуясь предстоящему делу. Не торопясь показался выдержанный Серебряный. Одуванчик, лихой рассказчик, заспешил так, что в два прыжка проскочил и канаву, и Ореха и только потом остановился. Следом высунул нос Алтейка, может быть самый чуткий и осторожный во всей компании. После выглянул Плошка и поискал глазами Ореха. И один за другим из норы выскочили Желудь, Дубок, Плющик — вполне сносные рядовые, если не заставлять их делать то, что просто уже не под силу. Последним показался Пятик, приунывший, вялый, как воробей на морозе. Когда Орех повернулся к долине, тучи на западе немного разошлись и неожиданно блеснул слабый бледно-золотой луч солнца.

«О, Эль-Ахрайрах! — подумал Орех. — Вон там живут кролики, к которым мы идем. Ты их знаешь не хуже нас. Сделай так, чтобы мое решение оказалось верным».

— Быстрей, Пятик! — сказал он вслух. — Мы ведь ждем тебя на ветру.

Мокрый шмель закружил над цветком чертополоха, помахал крылышками и улетел в поле. Орех побежал вслед за шмелем по серебрившейся траве, оставляя в ней темный след.

13.

ГОСТЕПРИИМСТВО

Добежав до опушки леса, который рос на противоположном склоне, друзья увидели, что дальше он под острым углом отступает в сторону. В лес врезывалось поле, и вдоль межи — между деревьями и канавой — тянулся невысокий обрыв. Теперь кролики поняли, почему, возвращаясь, Барабанчик помчался к деревьям. Просто он бежал домой напрямик, через узкий клинышек леса. Здесь Орех остановился и огляделся. Широкая кроличья тропа вела из зарослей орляка к изгороди и дальше в поле. А на обрыве, на противоположной его стороне, отчетливо виднелись на голой земле темные пятнышки кроличьих нор. Никто из наших приятелей и представить себе не мог, чтобы норы так были заметны!

— О небо! — воскликнул Шишак. — Да ведь тут вся округа знает, где кроличий городок! Вы только на тропки в траве посмотрите! Может, кролики тут еще и поют по утрам, вроде дроздов?

— Наверное, их никто не трогает, ваг они и не прячутся, — сказал Черничка. — В конце концов, и наш городок тоже было заметно.

— Да, но не настолько же! В такую нору две «храдады» пройдут!

— Я-то уж во всяком случае, — сказал Одуванчик. — Я ужасно промок.

Когда друзья подошли ближе, из канавы вынырнул крупный кролик, метнул на них быстрый взгляд и исчез на склоне среди травы. Через несколько секунд оттуда выскочили еще двое и сели, поджидая пришельцев. Они были гладкие, рослые — просто на удивление.

— Кролик по имени Барабанчик обещал дать нам здесь приют, — сказал Орех. — Вы, наверное, и сами знаете, что он к нам ходил?

Оба кролика головой и передними лапами произвели какие-то странные, похожие на танец движения. Но ни Орех, ни его приятели никаких ритуальных жестов, кроме обнюхивания, не знали. Они растерялись, им стало неловко. «Танцоры» постояли молча, дожидаясь ответа, но ответа так и не последовало.

— Барабанчик в большой норе, — сказал наконец один из них. — Будьте любезны, следуйте за нами.

— Кто должен с вами идти?

— Как кто? Все конечно, — удивленно ответил второй. — Вы же не хотите торчать под дождем, не так ли?

Орех думал, что его — ну, может быть, вместе с кем-то еще — доставят к Старшине и что им, скорее всего, окажется не Барабанчик, ибо тот приходил к ним без сопровождающих. А теперь он решил, что всех сразу же разведут по разным местам. Это больше всего и пугало Ореха. По пути он с изумлением обнаружил, что подземная часть городка просто невероятно огромна и все без труда могут поместиться в одной норе. Но даже это не изменило серьезного настроя, с каким он продолжал во всех деталях продумывать порядок встречи со Старшиной. Плошке он велел встать сразу за собой. «Малышу будет не так страшно со мной рядом, а мне, если все же на нас нападут, — легче его защитить», — подумал он. Шишака он попросил прикрывать тыл. «Вдруг что-нибудь случится, тогда выведешь всех, кого сможешь», — сказал он. После чего вслед за провожатыми друзья вошли в одну из нор.

Коридор был сухой, широкий и гладкий. Очевидно, сюда сходились боковые ходы. Провожатые двигались быстро, и Орех не успевал все обнюхать. Неожиданно он остановился. Он вдруг перестал чувствовать стены. Ни усы, ни шкурка земли не касались. Потолок тоннеля ушел вверх — Орех даже ощущал движение воздуха над головой. По бокам встали несколько чужаков. Ореху раньше и в голову не приходило, что под землей может хватить места, чтобы с трех сторон окружить кролика. Он шарахнулся, наткнулся на Плошку. «Ну и дурак же я! — подумал Орех. — И зачем я поставил сюда его, а не Серебряного?» В ту же секунду раздался голос Барабанчика. Орех даже подпрыгнул на месте, так как понял по голосу, насколько тот далеко. Они были в огромной пещере.

— Это ты, Орех? — сказал Барабанчик. — Добро пожаловать. Хорошо, что вы все же пришли.

Ни один человек, если он не слепой, не сможет сориентироваться в незнакомом и темном месте — другое дело кролики. Полжизни проводят они под землей в полной или почти полной темноте и по запаху, звукам, прикосновениям узнают не меньше, чем мы на свету. Орех быстро сообразил, где находится. И если бы ему пришлось вернуться сюда через целых полгода, он бы сразу узнал это место. В жизни не встречал он ничего подобного: в теплой норе, вырытой под песчаным обрывом, голый пол был сухой и твердый; три корня какого-то дерева тянулись по потолку и служили перекрытиями. Кроликов здесь было много — намного больше, чем привел Орех. И от всех, как и от Барабанчика, исходил запах благополучия, изобилия.

Барабанчик сидел на другом конце пещеры, и Орех знал, что тот ждет ответа. Еще не все из его команды выбрались из тоннеля — он слышал шарканье и царапанье. Орех растерялся, — надо ли соблюдать здесь свои правила? называться ли Старшиной? — в подобных вещах он не разбирался. Вот Треарах — тот точно знал бы, как поступить.

— Мы рады найти приют в непогоду, — сказал он. — Мы такие же кролики, как и вы, и нам легче среди своих. Когда мы встретились в поле, ты, Барабанчик, сказал, что племя у вас небольшое, но мы увидели норы на склоне и думаем, что ваше племя должно быть большим и прекрасным.

В конце этой речи Орех услышал, как в пещеру вошел Шишак, — теперь вся компания в сборе. Правда, похоже, он взял неверный тон — хозяевам такая похвала почему-то пришлась не по вкусу. Может, их совсем не так уж много? Может, здесь была эпидемия? Но не только запаха — даже намека нет на болезнь, Перед Орехом сидели самые крупные и здоровые кролики из всех, каких ему только довелось встретить за свою жизнь. Может быть, это молчание, эта дрожь, пробежавшая по их спинам, не имеют к его словам ни малейшего отношения? Может, просто он плохо говорил и хозяева догадались, что вожак он неловкий и этикета не знает. «Ну и пусть, — подумал он. — После вчерашней ночи в своих я уверен. Если бы мы и вправду были растяпы, мы бы вообще тут не оказались. Просто эти ребята пока нас не знают. И, во всяком случае, не похоже, чтобы они рассердились».

Больше никто ничего не сказал. У кроликов есть свой порядок, свои правила, правда, церемоний у них намного меньше, чем у людей. Будь Орех человеком, он обязательно бы представил каждого из своих спутников, и, уж конечно, встречали бы их как гостей. Но в большой пещере все шло по-другому. Ведь животные общаются просто. Они никогда не заговорят только ради того, чтобы поговорить, как это делают люди, следуя своим надуманным правилам, да еще собаки и кошки. Это не значит, что дикие животные не общаются друг с другом вовсе, они лишь не любят пустословия. Кролики — все, кто собрался в пещере, и хозяева, и пришельцы — изучали друг друга, каждый по-своему, ничуть не заботясь о времени; они выясняли, кто чем пахнет, кто как движется, дышит, чешется, у кого как колотится сердце. Это было у них и предметом, и темой для обсуждения, для которого не нужны слова. Но, преследуя свои нехитрые цели, любой чувствует общее настроение куда лучше, чем люди. Он улавливает мгновенно, чем кончится встреча — миром или дракой. Если же драка началась, соотношение сил меняется в пользу то одних, то других до тех пор, пока не становится ясен исход, — и потому наши знакомые, и гости, и хозяева, сгрудившись в темноте пещеры, сначала сблизились робко и молча, едва-едва касаясь друг друга, потом — доверяясь лишь собственной шкуре — сели, тесно прижавшись, бок о бок, медленно продвигаясь — словно к лету земная сфера — в теплую, ясную область всеобщей любви и согласия. Недалеко от Ореха Плошка уже спокойно устроился между двумя огромными кроликами, каждый из которых мог переломить ему хребет в мгновение ока, а Барабанчик с Алтейкой затеяли шутливую потасовку, с видом до смешного серьезным, навострив уши, то покусывая друг друга — точь-в-точь котята, — то отскакивая в разные стороны. Только Пятик сидел в стороне. Он казался не то больным, не то чересчур подавленным, и хозяева инстинктивно его сторонились. Орех сидел в углу пещеры между кроликом и крольчихой, такими же огромными, как и Барабанчик. Вдруг оба одновременно поднялись и медленно поскакали к боковому ходу, Орех двинулся вслед, и вскоре все трое выбрались из пещеры. Вскоре они оказались в норе поменьше и глубже под землей. Эта пара, наверное, жила здесь — они сразу устроились поуютней, а когда и Орех тоже нашел для себя удобный уголок, возражать не стали. Под впечатлением встречи в пещере все какое-то время сидели молча.

— Барабанчик у вас Старшина? — спросил наконец Орех.

Кролик ответил вопросом на вопрос:

— А ты у своих Старшина?

Орех не знал, что ответить. Если сказать, что да, вдруг его новые друзья вздумают так к нему обращаться, — и Орех представил, до чего это понравится Серебряному и Шишаку. Наконец, как всегда, он решил объяснить все честно.

— Нас ведь совсем немного, — ответил он. — Мы спасались от бедствия и ушли от своих. Идти почти никто не захотел, и Старшина тоже. Я попытался спасти друзей сам и вывел сюда, но не знаю, Старшина я для них или нет.

«Теперь он должен спросить кое о чем, — подумал он про себя. — „Почему вы сбежали? Почему другие остались? Чего вы испугались?“ Что я тогда отвечу?»

Но когда хозяин заговорил, Орех понял, что тому их история либо не интересна, либо у него есть какие-то свои причины не задавать вопросов.

— У нас нет Старшины, — сказал кролик. — Барабанчик сегодня сам решил познакомиться с вами, сам и пошел в гости.

— А кто же решает, что делать, если появится элиль? Если надо рыть норы, или идти в разведку, или еще что-нибудь?

— Ничего мы такого не делаем. Элилей здесь нет. Правда, прошлой зимой появилась «хомба», но ее убил из ружья человек, который живет за полем.

Орех воззрился на него во все глаза.

— Разве люди убивают «хомбу»?

— Во всяком случае, этот человек эту «хомбу» убил. Он и сов убивает. А нор мы не роем. За мою жизнь никто этим не занимался. У нас и так их полно, ты же сам видел: в одной части живут крысы, но человек их гоняет, как только может. На разведку мы тоже не ходим. Еды у нас больше, чем в любом другом месте. Твои друзья будут счастливы, что попали сюда.

Но по его голосу никак было не сказать, что сам он счастлив. Орех почувствовал странную неловкость.

— А где человек… — начал было он. Но хозяин его перебил.

— Меня зовут Земляничка. А это моя жена, Нильдро-хэйн. [12] Здесь рядом есть несколько хороших пустых нор. Если твои друзья решат у нас обосноваться, я покажу тебе, где это. А правда большая пещера у нас потрясающая? По-моему, мало у кого найдется такая нора, где можно собраться всем вместе. Ты и сам видел — крышу поддерживают три корня, дерево задерживает влагу во время дождя, и у нас всегда сухо. Странно, конечно, что дерево не болеет, но — это так.

Орех понял, что Земляничка заговорил об этом, только чтобы увильнуть от расспросов. Это было немного странно и немного неприятно.

«Ну и пусть, — подумал он. — Если наши все дорастут до таких размеров — что же в этом плохого? Кормежка тут наверняка отличная. И жена у него замечательная. Может быть, здесь и другие не хуже».

Земляничка, а следом и Орех двинулись из норы по ходу, ведущему еще глубже вниз, под лесные деревья. Городок был действительно необыкновенный. Временами, когда они пересекали ход, шедший наверх, Орех слышал непрекращающийся шум ночного дождика. Но хоть он и лил уже несколько часов подряд, здесь, в глубине переходов и нор, не чувствовалось ни холода, ни сырости. И система стоков, и вентиляция тут были лучше, чем дома. Иногда мимо пробегали кролики. Один раз Орех наткнулся на Желудя, которому хозяева, наверное, тоже решили показать местные достопримечательности.

— Они очень дружелюбные, правда? — выпалил Желудь, едва завидев Ореха. — Я и не мечтал найти такое местечко. Мне тут ужасно нравится, Орех. — Земляничка вежливо приотстал, чтобы друзья поговорили, и Орех невольно обрадовался тому, что тот их слышит.

Потом они вновь двинулись вперед, осторожно обогнули несколько переходов, откуда пахнуло крысами, и наконец остановились возле какой-то ямки. Отсюда тоннель поднимался прямо вверх. Обычно кроличьи ходы прорыты дугой, но этот был как труба, и Орех увидел над головой на фоне ночного неба ветки дерева. Он догадался, что одна стена здесь твердая и сделана из какой-то прочной породы. Поколебавшись, Орех понюхал ее.

— Не знаешь, что это такое? — сказал Земляничка. — Это кирпичи — такие камни, из которых люди делают себе дома и амбары. Здесь был когда-то колодец, но теперь его засыпали — людям он не нужен. Это наружная сторона стенки. А земляная стена ровная потому, что люди зачем-то тут рыли землю, но я точно не знаю зачем.

— А что это в нее воткнуто? — поинтересовался Орех. — Эй, да это камни в земле! Но зачем?

— Тебе нравится? — спросил Земляничка.

Орех озадаченно смотрел на голыши. Одинаковой величины, они были вдавлены в землю на одинаковом расстоянии друг от друга. Он ничего не понимал.

— Что это? — повторил он свой вопрос.

— Эль-Ахрайрах, — сказал Земляничка. — Это работа кролика, которого звали Ракитник-Золотой Дождь. У нас и еще есть, но эта лучше всех. Правда, на нее стоит посмотреть?

Орех растерялся как никогда. Он ни разу в жизни не видел Ракитник Золотой Дождь, но имя, означавшее на кроличьем языке «ядовитое дерево», его ошарашило. Не могли же кролика звать «Ядовитым»? И как это камни могут быть Эль-Ахрайрахом? Что все это значит? В смятении Орех признался:

— Я ничего не понимаю.

— Мы называем такие работы — «Очертания», — пояснил Земляничка. — Ты никогда ничего подобного не видел? Это очертание Эль-Ахрайраха. Оно выложено камешками. Смотри, кража королевского салата. Об этом-то ты знаешь?

С той минуты, когда на берегу Энборна Черничка заговорил про плот, ни разу еще Орех не чувствовал себя обескураженным до такой степени. Ясно ведь, что камни не имеют ни малейшего отношения к Эль-Ахрайраху; Земляничка мог с тем же успехом сказать, будто его хвост дубовый ствол. Орех еще раз понюхал голыши, потрогал лапой. — Осторожно, осторожно, — забеспокоился Земляничка. — Еще испортишь. А за это у нас не хвалят. Но ничего. Потом еще раз сюда вернемся.

— Но где?.. — начал Орех, и Земляничка снова перебил его:

— Думаю, ты уже проголодался. Я-то очень хочу есть. Дождь, конечно, зарядил на всю ночь, но, знаешь ли, можно поесть и в норе. Обратно мы пойдем дорогой покороче. Есть тут одна — почти прямая. На самом деле она проходит…

И весь обратный путь он болтал без умолку. Неожиданно Ореху пришло в голову, что его всякий раз отчаянно перебивают, если вопрос начинается со слова «где?». И решил проверить. Через некоторое время Земляничка закончил свою речь:

— А сейчас мы рядом с большой пещерой, но подходим с другой стороны.

— А где?.. — сказал Орех.

И Земляничка немедленно свернул в боковой ход и позвал:

— Каштанчик? Ты спустишься в пещеру? — Никто не ответил. — Странно! — сказал Земляничка, вернувшись и двинувшись вперед. — Обычно в это время он дома. Я, знаешь ли, часто за ним захожу по дороге.

Орех приотстал и подвигал усами и носом. На пороге норы лежал слой нападавшей за день с потолка мягкой пыли. В ней остались отчетливые следы Землянички, а других не было.

14.

«КАК НОЯБРЬСКИЕ КРОНЫ»

В большой пещере почти никого не было. И они сразу увидели Нильдро-хэйн. Крольчиха сидела в компании трех-четырех приятельниц, спокойно о чем-то беседуя и, похоже, успев плотненько перекусить. Пахло зеленью. Здесь явно хранили еду в норах, как Треарах — салат. Орех задержался поболтать с Нильдро-хэйн. Она спросила, дошли ли они до колодца и Эль-Ахрайраха.

— Да, дошли, — сказал Орех. — Боюсь, я не все понял. Вами и вашими друзьями я восхищаюсь больше, чем каменной стенкой.

Сказав это, Орех заметил, что в пещере появился Барабанчик и тихо беседует с Земляничкой. «Он никогда не видел „Очертания“, — донеслось до Ореха. — Что ж, для нас это не имеет значения».

Орех неожиданно почувствовал, как он устал и несчастен. Из-за гладкой могучей спины Барабанчика он услышал голос Чернички и поспешил навстречу. — Пошли на травку, наверх, — тихо сказал он. — И позови остальных.

В эту минуту Барабанчик обернулся:

— Ты уже проголодался? Я покажу, где у нас еда.

— Мы тут собрались небольшой компанией наверх, в «силфли». [13]

— О, там ведь слишком сильный дождь, — сказал Барабанчик таким тоном, будто не допускал возражений. — Вы поедите здесь.

— Мне не хотелось бы спорить, — твердо сказал Орех, — но нам нужно в «силфли». Мы так привыкли, и дождь нам не помеха.

Кажется, Барабанчик на мгновение растерялся. Потом рассмеялся.

Смех незнаком животным, хотя, возможно, слоны и собаки все же умеют улыбаться. Но Черничку с Орехом смех ошеломил. Первой мыслью Ореха было, что Барабанчик болен. Черничка же принял его за боевой клич и попятился назад. Барабанчик, ничего не ответив, продолжал хохотать, а у наших приятелей кровь застыла в жилах. Они так кинулись прочь по первому попавшемуся ходу, ведущему наверх, будто за ними гнался хорек. На полпути им попался Плошка — он был такой маленький, что приятели пронеслись даже не задев его, а он развернулся и побежал следом.

Мерно падал дождь. Ночь была чересчур темной и холодной для мая. Все трое присели в траве и принялись за еду, а дождь стекал струйками по шерстке.

— Бог ты мой, Орех, — сказал Черничка, — ты что, действительно хочешь есть здесь? Это ужасно. Я только решил было подкрепиться из хозяйских запасов, а потом поспать. В чем дело?

— Не знаю, — ответил Орех. — Я вдруг почувствовал, что мне надо выбраться оттуда, и мне нужен был ты. Я понимаю, почему заволновался Пятик; но он что-нибудь придумает, я уверен. Во всех этих кроликах есть что-то странное. Знаешь, они камни втыкают в землю.

— Они… что они делают? Орех рассказал. Черничка был озадачен не меньше Ореха.

— А я тебе вот еще что скажу, — сказал он. — Шишок оказался не так уж неправ. Они здесь и впрямь поют, как птицы. Я попал в нору Чистика. У них дети, и жена его чирикала над ними — как малиновка осенью. Мне она сказала — это чтобы крошки уснули. Не могу сказать, до чего мне это не понравилось.

— А ты что скажешь, Хлао-ру? — спросил Орех.

— Они очень милые, добрые, — отвечал Плошка, — но кое-что меня поразило. Они все кажутся ужасно печальными. Я понять не могу — почему, они такие сильные, такие большие, такой дом у них. Но мне они напоминают ноябрьские кроны. Я знаю, Орех, что говорю глупость. Ты привел нас сюда, а это значит, что здесь замечательно и безопасно.

— Нет, это не глупость. Сам я не задумывался об этом, но, безусловно, ты прав. Все они выглядят так, будто их что-то гнетет.

— И в конце концов, — сказал Черничка, — мы ведь так и не знаем, почему их так мало. Похоже, что многие норы пустуют. Может, здесь случилась какая-то беда, потому все так и печальны.

— Мы ничего не знаем, потому что они сами не желают ничего рассказывать. Но если мы хотим остаться, надо выяснить все до конца. Драку затевать бессмысленно — слишком уж все большие. Но доводить до того, чтобы они накинулись на нас сами, тоже не хочется.

— А, по-моему, драться они не умеют, — сказал Плошка. — Не похожи они на драчунов, несмотря на свой рост. Не то что Шишак или Серебряный.

— Ты многое замечаешь, Хлао-ру, — сказал Орех — А вот что дождь припустил, ты заметил? Я наелся. Пошли вниз, но давайте далеко друг от друга пока не отходить.

— А как насчет поспать? — сказал Черничка. — Мы не спали всю ночь и весь день, и я мокрый насквозь.

Они спустились другим ходом, нашли сухую пустовавшую нору и свернулись одним клубком, согревая друг друга теплом своих утомленных тел.

Когда Орех проснулся, по запаху он сразу сообразил, что уже утро и взошло солнце. В нору долетал сильный аромат яблоневого цвета. Потом Орех уловил запахи послабее — запах лютиков и лошадей. И еще один, примешавшийся к ним, незнакомый. Орех даже слегка растерялся, не понимая, что это такое. Страшный, неприятный, неестественный запах дыма был совсем близко, словно что-то горело. Потом Орех вспомнил, как Шишак, вернувшись вчера из разведки, рассказывал о маленьких белых палочках на траве. Это они так пахли. Наверху по земле прошел человек. Наверное, оттого Орех и проснулся.

Орех лежал в теплой темной норе, и его охватило изумительное чувство защищенности. Только что он почуял запах человека. А человек — его. Правда, этот человек мог услышать только собственную отвратительную вонь. Орех погрузился в мысли об очертании на стене колодца, а потом провалился в дремоту, и ему приснился сон, где Эль-Ахрайрах сказал, что это его проделка, — это он притворился ядовитым Ракитником и воткнул камешки в землю, чтобы отвлечь внимание Землянички, а пока тот разглядывал «Очертание», Эль-Ахрайрах познакомился с Нильдро-хэйн.

Плошка заворочался, повернулся во сне на другой бок, пробормотав: «Марли, и сайн нарн?». [14] У Ореха мелькнула мысль, что, наверное, тому снится дом, и подвинулся так, чтобы Плошка улегся удобней. В ту же минуту он услышал, как где-то рядом по тоннелю бежит кролик.

Он барабанил изо всех сил и звал кого-то — как показалось Ореху, довольно странно. Голос, как сказал и Черничка, чем-то напоминал птичью трель. Когда кролик был уже рядом, Орех расслышал слово «флэйрах».

— Флэйрах! Флэйрах!

Кричал Земляничка. Плошка и Черничка проснулись — скорей от топота, чем от крика, — тонкий и непривычный, голос не вызвал тревоги у спящих. Орех выскользнул из норы и неожиданно встал перед Земляничкой, который деловито молотил задней ногой по твердому земляному полу.

— Моя мать всегда в таких случаях говорила: «Хорошо, что ты не лошадь, а то потолок бы обвалился», — сказал Орех. — Ты зачем стучишь под землей?

— Чтобы разбудить остальных, — ответил Земляничка. — Понимаешь, дождь лил всю ночь. Обычно в плохую погоду мы спим допоздна. Но сегодня утро замечательное.

— А все же зачем их будить?

— Ну, тут прошел человек, и мы с Барабанчиком решили, что ради флэйраха стоит проснуться пораньше. Если не поторопиться, появятся крысы и грачи, а я не люблю драться с крысами. Хотя, возможно, для таких любителей приключений, как вы, — это пара пустяков.

— Не понимаю.

— Ладно, иди за мной. Я хочу сбегать за Нильдро-хэйн, У нас, понимаешь, сейчас нет малышей, поэтому она тоже пойдет с нами.

По всем переходам уже бежали кролики, Земляничка несколько раз заговаривал с кем-то и повторял, что хотел бы сводить за поле новых друзей. Он все больше и больше нравился Ореху. Вчера Орех слишком устал и растерялся, чтобы как следует оценить нового знакомого. Но теперь, хорошенько выспавшись, он решил, что его новый друг поистине безобидный и замечательный парень. Его трогала преданность Землянички очаровательной Нильдро-хэйн, нравились чувство юмора и любовь к забавам. Выйди на воздух, окунувшись в майское утро, Земляничка перескочил через канаву и исчез в высокой траве, беспечный, как белка. Печаль, так напугавшая вчера Ореха, кажется, исчезла вовсе. Сам Орех задержался на выходе — как дома, под куманичным пологом — и оглядел долину.

За подлеском вставало солнце, и длинные тени деревьев, падая к юго-западу, перечерчивали поле. Поблескивала влажная трава, а орешник неподалеку радужно сиял, мерцая и переливаясь, когда его трогало легким ветром. Вода в ручье поднялась, и чуткое ухо Ореха уловило изменившийся за ночь звук — звук стал ниже, ровнее. Между ручьем и подлеском склон усеяли лиловые сердечники — они стояли в траве отдельно друг от друга, покачивая нежными шапочками цветов над разлапистыми светлыми листьями. Ветер замер, и вся маленькая долина, окаймленная с обеих сторон лесом, лежала не шелохнувшись, греясь в косых лучах света. И в ясный этот покой, словно перышко в заводь, упал голос кукушки.

— Все в порядке, Орех, — послышался за спиной голос Барабанчика. — Знаю, вы привыкли выходить с оглядкой, а мы всегда выбегаем сразу.

Орех не собирался менять свои привычки или выполнять указания Барабанчика. Но в спину его никто не толкал, а препираться из-за ерунды не хотелось. Он перескочил канаву и еще раз огляделся. Несколько кроликов уже неслись через поле к дальней изгороди, пестревшей белыми пятнами майских цветов. Он увидел Шишака и Серебряного и побежал к ним, на каждом шагу, словно кот, отряхивая от росы передние лапы.

— Надеюсь, о тебе твои друзья вчера позаботились не хуже, чем о нас вот эти ребята, — сказал Ореху Шишак. — Мы с Серебряным были просто как дома. Если хочешь знать мое мнение, я считаю, что тут лучше даже, чем там, у нас. И если Пятик ошибся и ничего с нашими не случилось, все равно я никогда не скажу, что мы ушли зря. Ты ведь тоже идешь поесть?

— А ты не знаешь, в чем тут дело с этой кормежкой? — спросил Орех.

— Тебе еще не сказали? Там, в поле, должен быть флэйрах. Они ходят туда чуть не каждый день.

Как известно, обычно кролики едят траву. Но есть одно лакомство, ради которого они готовы бежать куда угодно, даже на огород, — это кресс-салат или морковка, то есть «флэйрах».

— Флэйрах? Разве уже не поздно лезть в огород? — удивился Орех, поглядывая на просвечивавшие меж деревьев далекие крыши фермы.

— Нет-нет, — ответил, услышав Ореха, один из местных. — Флэйрах нам оставляют в поле, обычно у брода. Мы или съедаем все на месте, или уносим с собой, или делаем и то и другое. Но сегодня обязательно надо что-нибудь принести. Дождь вчера лил долго, наверх никто не выходил, и мы съели почти все запасы.

Там, где у зеленой изгороди ручей пересекал широкую тропу, был коровий брод. Вода после дождя поднялась и стояла в ямках, оставленных копытами. Кролики обходили их стороной, а за изгородь пробирались чуть подальше, возле скрюченной старой кислицы. За ней в зарослях ситника стояло какое-то сооружение из бревен и досок высотой в половину человеческого роста. Между бревен цвели кувшинки и спешил себе дальше ручей.

На краю пастбища Орех увидел разбросанные красновато-коричневые и оранжевые брусочки: одни были гладкие, другие — с хвостиками, светло-зелеными султанчиками, отчетливо выделявшимися на темной траве. От брусочков шел острый и терпкий запах, словно их только что сняли с грядки. Запах звал. У Ореха потекли слюнки, и он остановился, чтобы «хратануть». Барабанчик, который бежал рядом, повернулся к нему со своей немыслимой улыбкой. Но теперь Орех, увлеченный запахом, не обратил на нее внимания. Подчиняясь властному зову, он пролез через изгородь и оказался прямо перед оранжевой россыпью. Он подошел к первому брусочку, понюхал и надкусил. Это была морковь.

За свою жизнь Ореху довелось попробовать немало разных кореньев, но морковку он ел дома только раз, когда с проезжавшей мимо телеги свалился мешок. Здесь морковь была старая, наполовину изъеденная жучками или мышами. Но кроликам и она казалась благоуханной роскошью, пиршеством, ради которого можно забыть обо всем на свете. Орех кусал, грыз, жевал, и от вкуса этой нежданно дарованной благодати на него накатывало ощущение счастья. Он скакал в траве, обнюхивал одну морковину за другой, объедая зелень вместе со стебельками. Никто ему не мешал. Хватало, похоже, на всех. Время от времени он инстинктивно останавливался, чтобы послушать ветер, и почти забыл об осторожности. «Пусть будет как будет, — думал он. — Хватит с меня всяких страхов. В конце концов, удрать я успею. Ах, вот так земля! Вот так племя! Ничего удивительного, что ростом они не меньше зайцев, а пахнут как принцы!»

— Привет, Плошка! Наедайся по самые уши! Не дрожать тебе больше по берегам всяких речек, приятель!

— Через пару недель он вообще забудет, что такое дрожать, — проговорил с набитым ртом Дубок. — Мне так тут нравится! Я пойду та тобой, Орех, куда угодно. Вчера ночью, в вереске, я был не в себе. Когда негде укрыться — все плохо. Надеюсь, ты меня понимаешь.

— Я уже забыл об этом, — ответил Орех. — Пойду-ка спрошу Барабанчика, как мы будем переносить все это добро в пещеру.

Барабанчика он отыскал у ручья. Тот, наверное, уже наелся и теперь умывался передними лапками.

— Здесь каждый день так? — спросил Орех. — А где… — И он вовремя оборвал сам себя. «Учусь», — подумал он.

— Ну, коренья-то не всегда, — откликнулся Барабанчик. — Заметил — они прошлогодние? Наверное, выбросили остатки. Бывает, бросают коренья, бывает, бросают зелень или старые яблоки — когда как, Иногда ничего нет, особенно летом, в хорошую погоду. Но в плохую погоду, зимой, почти всегда что-нибудь да найдется. Брюква, капуста, зерно какое-нибудь. Мы ведь и зерно сгрызем, как ты понимаешь.

— Значит, еду здесь найти несложно. Тогда вся долина должна просто кишмя кишеть кроликами. По-моему…

— Если ты наелся, — перебил Барабанчик, — и не торопишься, задержись немного — поучишься носить. Такую морковку таскать легко — легче только салат. Ее просто берешь в зубы и бежишь назад, в большую пещеру. Я обычно беру сразу по две, но у меня большой опыт. Конечно, ты, как и все, никогда не делал запасов, но ты быстро научишься. Склад иметь полезно. Еда нужна крольчихам для малышей, пока те не выросли; а в плохую погоду это невероятно удобно для всех. Пошли — если поначалу тебе покажется трудно, я помогу.

Ореху не сразу удалось захватить как следует полморковки, но потом он все же исхитрился и по-собачьи понес ее через поле и дальше к норам. Несколько раз он останавливался и бросал ношу на землю. Но рядом бежал Барабанчик, а Ореху хотелось показать, что и у пришельцев вожак не лыком шит. У входа в одну из больших нор он попросил Барабанчика задержаться, и они вместе смотрели, как справляются остальные. Похоже, все просто лезли из шкуры вон, хотя Плошке пришлось туговато.

— Смелей, Плошка, — сказал Орех. — Думай о том, с каким удовольствием ты съешь ее вечером. Пятику тоже не легче: он не больше тебя.

— А я не знаю, где он, — сказал Плошка Ореху — Ты его не встречал?

Только теперь тот сообразил, что давно не видел Пятика. Орех заволновался, и они с Барабанчиком побежали назад через поле. По дороге Орех, как умел, рассказал о своем несколько своеобразном братце.

— Надеюсь, с ним все в порядке, — сказал он. — Думаю, сначала лучше отнесем еще пару морковок, а потом уж поищем. Как ты думаешь, где он может быть?

Он ждал, что скажет Барабанчик, но ответ его озадачил. Помолчав, Барабанчик сказал:

— Смотри-ка, видишь, сколько галок собралось возле морковки? Они уже несколько дней здесь торчат. Нужно послать кого-нибудь отогнать, чтобы не мешали работать. Правда, галки — большие, это не так-то просто. А ласточки…

— Какое они имеют отношение к Пятику? — резко сказал Орех.

— Лучше, — сказал Барабанчик, срываясь с места, — я сам их погоняю.

Но он занялся не галками — Орех видел, как Барабанчик подобрал очередную морковину и побежал домой. Орех рассердился и, увидев Плющика с Одуванчиком, побежал назад с ними. Вдруг на склоне он заметил Пятика. Орех бросил морковку, вскарабкался наверх и устроился рядом с братом на голой земле под густыми нависшими ветками. Пятик молча смотрел куда-то за поле.

— Ты не хочешь научиться носить морковку, Пятик? — наконец спросил Орех. — Это не так трудно — нужно только половчей захватить.

— Я не хочу иметь к этому никакого отношения, — ответил Пятик охрипшим голосом. — Вы похожи на собак — на собак с поноской.

— Пятик! Ты что, хочешь меня разозлить? Но я не собираюсь ссориться из-за твоих глупых обзывалок. Мы просто помогаем нашим хозяевам работать.

— Это мне нужно сердиться, — сказал Пятик. — Беда в том, что я этого не умею. Меня никто не слушает. Половина наших считает, что я сумасшедший. И в этом виноват ты, Орех, потому что ты-то знаешь — никакой я не сумасшедший, но слушать меня все равно не хочешь.

— Значит, это место тебе и сейчас не нравится? А я говорю, ты ошибаешься. Никто не бывает прав всегда. И ты — разве ты не можешь ошибиться, как любой другой? Дубок ошибался там, на вересковой пустоши, а ты — сейчас.

— А они? Носятся в поле со своей поклажей, как белки с орехами. Они, по-твоему, нормальные?

— Я бы сказал, что они позаимствовали у белок отличную идею, и потому они лучше нас.

— Значит, ты думаешь, что человек оставляет здесь коренья, потому что такой добрый? А ты спросил себя — что у него на уме?

— Он просто выбрасывает сюда всякое старье. Сколько раз любому из нас случалось подкрепиться на мусорной куче возле людского жилища! То вялым салатом, то старой репкой. Ты же сам знаешь — это всякий съест, если найдет. И могу тебе точно сказать, Пятик, я тут пока не отравился. А если бы человек хотел кроликов пострелять, сегодня утром у него была возможность это сделать. Но он же стрелять не стал.

Пятик прижался к земле и показался Ореху совсем крохотным.

— Дурак я, что пытаюсь тебя убедить, — горько сказал он. — Орех, дорогой мой Орешек, но я знаю, что тут что-то не так, что над всем этим местом нависло зло. Я только не знаю какое, потому мне и трудно об этом говорить. Но я вот-вот догадаюсь. Помнишь, как ты поддал носом проволочную сетку возле яблони, отодвинул ее, но коры попробовать тебе так и не удалось. Вот и мне сейчас никак не ухватиться. Я хочу посидеть один, может, так я быстрее додумаюсь.

— Эх, Пятик, ну почему ты не хочешь меня послушать? Поешь корешков, спустись в нору, поспи. Тебе сразу же станет лучше.

— Говорят тебе, я но хочу ни к чему прикасаться, — сказал Пятик. — Я скорее вернусь в вереск, чем спущусь в эту нору. Там даже крыша держится на костях.

— Да нет же — ее держат корни. И, в конце концов, ты же провел под ней целую ночь.

— Нет, — сказал Пятик.

— Как нет? А где же ты был?

— Здесь.

— Всю ночь?

— Да. Ты же знаешь тис — хорошее укрытие.

Теперь Орех заволновался по-настоящему. Если страх выгнал Пятика наверх на всю ночь, в дождь и холод, один на один с крадущимися элилями, — ясно, что разубедить его будет непросто. Они посидели молча. Наконец Орех сказал:

— Вот так раз! И все-таки я уверен — тебе нужно спуститься и быть вместе со всеми. Сейчас, конечно, я оставлю тебя в покое, но потом приду взглянуть, как ты себя чувствуешь. И не ешь больше тисовых листьев.

Пятик не ответил, и Орех вернулся в поле.

День развеял дурные предчувствия. К «на-фриту» стало так жарко, что вся нижняя часть поля подернулась дымкой. Воздух отяжелел от густого запаха трав, словно в конце июня; пахли листики не расцветших еще мяты и майорана, и повсюду мелькали ранние луговые цветы. Все утро в лощине, высоко на березе, возле пустующих нор сновала пеночка, а из глубины мелколесья, откуда-то от заброшенного колодца, доносилось прекрасное пение дрозда. К исходу дня все замерло от жары, с верхних лугов медленно спустилось в тень стадо жующих коров. Почти все кролики забрались в норы. Большинство спали. Только Пятик сидел один под тисовым деревом.

Ранним вечером Орех нашел Шишака, и они отправились в лесок за кроличий город. Поначалу они двигались осторожно, но очень скоро убедились, что следов никаких зверей, крупней мыши, там нет.

— Тут и нюхать-то нечего — никаких следов, — сказал Шишак. — Кажется, Барабанчик действительно не соврал. Тут и впрямь безопасное место. Не то что тот лес, где пришлось переплыть реку. Тебе-то, Орех, я могу сказать — в ту ночь я до смерти перепугался, только показывать не хотел.

— Я тоже, — ответил Орех. — А что касается этого места — я с тобой согласен. Кажется, здесь ну совсем нот ничего страшного. И если мы…

— А все-таки странно, — перебил Шишак. Он забрался в заросли куманики и наткнулся на кроличий ход, ведший к нижнему городку. Земля была сырая, мягкая, покрытая ворохом старых листьев. А там, где замер Шишак, резко бросались в глаза следы — совершенно необъяснимые. Кто-то веером разбросал листья. И теперь они висели на куманике, а несколько плоских влажных листочков упало на гладкую землю с другой стороны куста. Голая площадка посередине была изрыта и исцарапана, и друзья заметили глубокую, правильной формы ямку, похожую на ямку от той самой моркови, которой лакомились утром. Оба приятеля осмотрели ямку, обнюхали, но ничего не смогли понять.

— Странная штука — ничем не пахнет, — сказал Шишак.

— Да нет, пахнет кроликом, но это и понятно, кроличий запах тут всюду. Пахнет человеком, но и этот запах тут тоже везде. Вполне вероятно, что они не имеют никакого отношения к этой штуке. Единственное, что я понимаю, — по лесу прошел человек и бросил на землю свою белую палочку. Но царапины оставил не он.

— А может, здесь танцевал какой-нибудь лунатик из этих?

—  Было бы не удивительно, — сказал Орех. — Следы бы как раз подошли. Давай-ка спросим у Барабанчика.

— Что ж, пока это единственная глупость, которую я от тебя услышал. Скажи-ка, с тех пор, как мы здесь, Барабанчик ответил хоть на один твой вопрос?

— Ну-у, не на все.

— А попытайся спросить у него, где он танцует по ночам. Скажи ему: «Барабанчик, а где?..»

— Так, значит, и ты заметил? Он не отвечает ни на одно «где?». И Земляничка тоже. Я решил было, что они, может быть, нервничают из-за нашего появления. Плошка верно сказал — они не бойцы. Вот и напускают на себя таинственный вид, чтобы показаться наравне с нами. Лучше махнуть на это лапой. Не хочется их обижать, да к тому же наверняка скоро все выяснится само собой.

— К ночи опять будет дождь, — сказал Шишак. — Или даже к вечеру. Пойдем-ка назад и попробуем их разговорить.

— По-моему, нам можно только ждать. Но возвращаться пора — ты прав. И ради всего святого, давай попробуем уговорить Пятика пойти с нами. Я боюсь за нею. Знаешь, он просидел один под дождем всю ночь.

И пока приятели бежали по мелколесью, Орех вспоминал свой утренний разговор с братом. Пятик оказался на том же месте и после довольно бурной сцены, во время которой Шишак, потеряв всякое терпение, просто рассвирепел, не столько согласился, сколько подчинился требованию спуститься вниз и побрел следом.

Внизу собралась целая толпа, а так как дождь уже начинался, из боковых коридоров появлялись все новые и новые кролики. Они толкались и весело болтали друг с другом. Принесенную утром морковку поделили на всех и разнесли по норам крольчихам с малышами. Никто не ушел и тогда, когда съели морковь. От множества тел исходило приятное тепло. Постепенно разговоры смолкали, но спать, кажется, никто не собирался. Кролики — ночные животные, и если вечерний дождь загонит их в норы, они не торопятся разбегаться Орех заметил, что почти вся его команда успела найти приятелей среди здешних кроликов. Еще он обнаружил, что, к кому бы он ни подошел, его узнавали и обращались как к вожаку пришельцев, Земляничку Орех не нашел, но вскоре с другого конца пещеры к нему подошел Барабанчик.

— Я рад, Орех, что ты здесь, — сказал он. — Наши хотят послушать какую-нибудь историю. Надеюсь, в вашей команде найдется рассказчик, правда, если хотите, начать может кто-нибудь из наших.

Есть кроличья поговорка: «Кролик знает сказок больше, чем тропинок»; и как ирландец — от драки, так и кролик не может отказаться от предложения рассказать сказку или какую-нибудь историю. Орех посовещался со своими. И через пару минут Черничка сказал:

— Мы решили, пусть Орех расскажет о наших приключениях: о том, как мы ушли из дома и как, на наше счастье, попали сюда.

Наступила неловкая тишина, которую прерывало только посапывание да перешептывание. Озадаченный, Черничка повернулся к Ореху и Шишаку.

— В чем дело? — тихо спросил он. — Я что-нибудь не так сказал?

— Подожди, — вполголоса откликнулся Орех. — Если им что-то не понравилось, пусть сами скажут. У них тут свои обычаи.

Но все молчали — никто даже не собирался объяснять, в чем дело.

— Но так нехорошо, Орех, — наконец произнес Черничка. — Тогда ты должен что-то сказать. Или нет, почему ты? Я сам скажу. — И он снова заговорил: — Мы подумали немного, и Орех вспомнил, что у нас есть отличный рассказчик, Одуванчик. Он расскажет вам историю про Эль-Ахрайраха. Это в любом случае им подойдет, — шепнул он своим.

— А какую? — спросил Одуванчик. Орех вспомнил про камни возле колодца.

— Про кражу королевского салата, — ответил он — Мне показалось, они тут часто ее вспоминают.

И Одуванчик принялся рассказывать с той же легкостью и готовностью, что и в лесу.

— Я расскажу вам сказку про кражу королевского салата, — объявил он вслух.

— Мы очень ее любим, — немедленно откликнулся Барабанчик.

— Так-то лучше, — пробормотал Шишак. И Одуванчик начал.

15.

СКАЗКА О КОРОЛЕВСКОМ САЛАТЕ

Рассказывают, что однажды удача совсем отвернулась от Эль-Ахрайраха и его племени. Недруги выжили их из долины, и пришлось им жить на Кельфацинских болотах. Я не знаю, как Кельфацин выглядит сейчас, но в те времена, когда там поселился Эль-Ахрайрах, это было одно из самых мрачных мест на свете. Из еды на болотистых землях росла одна грубая трава, а в траве все время попадались горький ситник и щавель. Земля же была слишком сырой и для нор не годилась: стоило только выкопать ямку, ее сразу заливала вода. Все звери перестали доверять Эль-Ахрайраху из-за его проделок и не разрешали ему оставить эти проклятые земли, и даже сам Принц Радуга каждый день проходил по болотам, чтобы удостовериться, что Эль-Ахрайрах никуда не удрал. У Принца Радуги была власть над небом и над холмами, и Фрит разрешил ему править миром, как тот сам пожелает. Однажды, когда Принц Радуга проходил по болотам, Эль-Ахрайрах приблизился к нему и сказал:

— Принц Радуга, все мы мерзнем, но не можем в сырой земле вырыть норы. Наша пища теперь так скудна и убога, что, едва зарядят дожди, заболеют многие. Зачем ты держишь нас здесь против нашей воли? Ведь мы никому не чиним зла?

— Эль-Ахрайрах, — ответил Принц, — все звери на свете знают, что ты вор и обманщик. И теперь тебя со всеми твоими проказами заперли на болотах, и будешь ты жить здесь до тех пор, пока не убедишь нас в том, что стал честным кроликом.

— Тогда нам никогда не выбраться отсюда, — сказал Эль-Ахрайрах, — ибо я постыдился бы приказать своим подданным забыть про остроумие и сообразительность. А не отпустил бы ты нас, если бы я переплыл реку, полную щук?

— Нег, — сказал Принц Радуга, — я уже слышал об этой твоей проделке, Эль-Ахрайрах, и знаю, как ты это делаешь.

— А не отпустил бы ты нас, если бы мне удалось украсть салат с огорода Короля Дарзина? — спросил Эль-Ахрайрах.

А в те времена Король Дарзин правил самым большим и самым богатым на свете городом. В гвардии у него служили самые свирепые солдаты, и кресс-салат на его огороде, окруженном самым глубоким рвом, часовые охраняли и денно и нощно. Огород находился на окраине города, рядом с дворцом, где жила вся семья Короля Дарзина. И когда Эль-Ахрайрах вспомнил о салате Короля Дарзина, Принц Радуга лишь рассмеялся и сказал:

— Попробуй, Эль-Ахрайрах, и, если тебе это удастся, я приумножу твой род на земле и никто не сумеет уберечь свои огороды отныне и до конца времен. Но случится-то ведь другое — тебя убьют королевские стражи, и мир избавится от симпатичного, очаровательного воришки.

— Это мы еще посмотрим, — сказал Эль-Ахрайрах. — Это мы еще увидим.

А в это время ежик Йона искал на болотах неподалеку улиток и слизняков, и он слышал разговор Принца Радуги с Эль-Ахрайрахом. Йона побежал в огромный дворец Короля Дарзина, предупредил его о замысле Эль-Ахрайраха и сел в ожидании награды.

— О Король Дарзин, — прохрюкал он, — этот презренный вор Эль-Ахрайрах пообещал украсть твой салат и теперь собирается обманом пробраться в твой огород.

Король Дарзин заторопился в огород и велел прислать туда капитана охраны.

— Видишь этот салат? — сказал Король. — С тех пор как здесь взошел первый росток, никто еще не стащил ни единого листика. Скоро салат подрастет, и тогда я устрою великий праздник для всего народа. Но мне стало известно, что негодяй по имени Эль-Ахрайрах собирается явиться сюда и украсть салат (если, конечно, ему это удастся). Ты должен удвоить охрану и проверять полольщиков каждый день. До тех пор, пока я сам или мой придворный садовник не прикажет снять урожай, никто не вправе сорвать ни одного листочка.