Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Бонжур, Антуан!

ModernLib.Net / Военная проза / Злобин Анатолий Павлович / Бонжур, Антуан! - Чтение (стр. 17)
Автор: Злобин Анатолий Павлович
Жанр: Военная проза

 

 


Неохотно подтверждается версия старого Гастона. А если честно, то вовсе она не подтверждается, особенно после того, что узнали мы от Терезы. На белом камне одно осталось имя: Мишель, он же Пьер Дамере. Но тут-то и начинается раздвоение. Визитная карточка Пьера Дамере — это одно, а слово «Дамере», начертанное рукой Альфреда на схеме боя, — это другое, во всяком случае, может быть другим. Надо доказать или опровергнуть это тождество. Иначе не прояснится глубь родника. Но я должен пойти до конца и потому не имею права щепетильничать и щадить Терезу.

— У нас есть основания полагать, что Пьер Дамере был предателем, — решительно продолжал Антуан. — Видишь, он скрыл от тебя, что был в партизанах. А ведь он состоял в отряде. И он предал своих товарищей, предал особую диверсионную группу «Кабан». По его вине погибло девять человек. Так сообщил нам старый Гастон. А после войны Дамере убил командира «кабанов» Альфреда Меланже. И почему он предал и убил, как ты думаешь, Тереза?

— За моего отца?! — выкрикнула она с отчаянием.

— Да, Тереза, — продолжил я вместо Антуана. — Не знаю, как братья были связаны, но твой отец был рексистом. Он составлял списки бельгийских патриотов и передавал их в гестапо. Твой отец был убит по приговору Армии Зет. И убил его мой отец, Борис Маслов.

— Его убили партизаны, — поправил Антуан.

— Его убил Борис Маслов, — безжалостно повторил я. — Альфред Меланже промахнулся, и мой отец стрелял вторым.

— Боже мой, — она закрыла лицо руками. — Этого не может быть… Отец, мой отец… Это ужасно… Меня обманули… Но как это могло случиться?.. Так, значит, и сейчас они продолжают обманывать меня… Какая ложь! А вы?.. Наверное, вы тоже теперь ненавидите меня?

Я дотронулся до её плеча, ощутив под ладонью трепещущее тело.

— Что ты, Тереза? Да! Я могу ненавидеть человека, предавшего отца. Но ты? При чём здесь ты, Тереза?

— Она же влюблена в тебя, — выпалила Николь. — Не плачь, Тереза, я тоже плакала по своему отцу, я сама лишь позавчера узнала. Но мы должны знать, потом станет легче.

Тереза приоткрыла ладони и глянула на меня сквозь пальцы из бездонной своей глубины. Рука моя ещё лежала на её вздрагивающем плече.

— Я люблю тебя, Тереза, — сказал я, чтобы как-то её утешить, и ничего не ощутил при этом, даже сам поразился, до чего я был холодным и пустым. Но я ничего не мог с собой поделать. И она почувствовала это. Глаза её погасли, плечо под рукой обмякло. Я сжал плечо в надежде оживить его. — Да, да, Тереза, я же твой защитник. Только не знаю точно, от кого тебя защищать. От барона Мариенвальда, что ли?

— Наша с ним помолвка назначена на послезавтра, — отвечала она, всхлипывая.

Я вскочил.

— Никогда! Клянусь тебе перед своими друзьями и сестрой! — И столько жара было в моём голосе, что она поверила и воскресла, надежда зажглась в её переменчивых глазах. А я был вполне искренен: чтобы этот пыльный старик женился на Терезе? Да я горы сверну… Чёртов барон, опять он встаёт на моём пути! — Но можешь быть спокойна, он забудет дорогу в твой дом.

— Ты ошибаешься, Виктор, — вмешался Антуан. — Этот дом — его собственность. Он может их выбросить на улицу, и закон будет на его стороне.

— Куда смотрят ваши профсоюзы? — взорвался я. — И вы миритесь с такими законами? Тогда я разоблачу его перед всей Бельгией. Он ещё узнает у меня, где раки зимуют…

— Где живут раки зимой? — переспросил Иван. — Как это перевести?

— Ах, Иван, переводи, как хочешь! Тереза поймёт. В обиду я её не дам.

— Спасибо тебе, Виктор, — она порывисто схватила мою руку, уронила голову на стол и освобожденно заплакала.

— Не надо, Тереза, зачем ты, не надо, — теребила её Николь, сама готовая разреветься.

— Не мешай ей, сестрёнка, так нужно.

— Ты обидел её, ты! Оставь её. — Николь вцепилась в мой локоть, пытаясь разъединить нас. — Тереза мне не верила, что ты ей поможешь, но я поклялась, и тогда она поехала. А ты безжалостный человек! Зачем ты сказал ей про отца? Ты и маму обидел, потому что ты безжалостный!

— Не надо, Николь, — Тереза достала платок. — Я ему верю. — Глаза её были сухими и решительными. — Что я должна сказать тебе ещё? — тревожно спросила она.

— Кто же всё-таки был в машине? — спросил Антуан.

— В какой машине? — не поняла Тереза.

— Темно-синий «феррари», номер девяносто три двадцать пять икс, — пояснил я.

— Я не знаю такого номера, — ответила Тереза.

— А с кем приехала твоя мать домой в воскресенье? — спросил я. — Ведь она приехала на «феррари»?

— Возможно, я плохо разбираюсь в машинах. Её привёз домой мсье ван Сервас. Мама была крайне взволнована и сразу ушла к себе. По-моему, она даже плакала… Но разве ты встречался с мамой в воскресенье?

— Ван Сервас? — удивился Антуан. — Это он арендовал машину. А кто он?

— «Человек в маске», шестая серия, — невесело усмехнулся я. — Икс плюс игрек равняется ван Сервас.

— Питер ван Сервас — управляющий барона Мариенвальда, — ответила Тереза Антуану. — Он живёт в Брюгге и бывает у нас каждый месяц. Он тоже настаивал на моём браке с бароном. Но ты не ответил на мой вопрос: ты встречался с мамой в воскресенье? — Она снова с ожиданием глянула на меня.

— Ты не должен говорить ей про её мать, я сам её обману, — Иван произнёс несколько французских фраз и внезапно ударил себя по лбу. — Кто же сказал женщине в чёрном про твоего Бориса? — удивился он с опозданием на два дня.

— Ты попал в точку, отважный следопыт. А что ты скажешь относительно ван Серваса?

— Пьер Дамере спрятал своё прошлое под могильной плитой и стал Питером ван Сервасом, — отвечал Иван, не задумываясь. — Ведь Питер будет по-ихнему Пьер, одну букву мы угадали. Он и сказал ей про Бориса…

— Увы, Иван, на одной букве далеко не уедешь. А после воскресенья ван Сервас приезжал к вам? — спросил я у Терезы.

— Он был вчера утром. Они с мамой проверяли все книги. Питер говорил, что это очень срочно. Они оба уговаривали меня позвонить к тебе, встретиться и передать карточку покойного дяди. Значит, они обманывали меня? Как это ужасно…

— О чём рассказал телефонный звонок, — проговорил я в задумчивости. — Кто его знает, может, этот Питер как раз и собирается удирать за границу. Как думаешь, Антуан? Николь же слышала разговор.

— Надо позвонить в Лилль к Терезиной бабушке, — предложил Антуан. — Кто ещё бывал у вас последние дни?

— Только барон, — ответила Тереза. — Он привозил мне подарок и о чём-то совещался с ван Сервасом. О, как я его ненавижу! Не нужны мне ни его подарки, ни его титул…

Времени оставалось все меньше. Пора подводить итоги. А загадок становилось все больше.

— От кого Пьер Дамере получил наследство? — спросил я.

— Умер его отец, он был единственным сыном. И тогда дядя переехал во Францию, но он сохранил бельгийское подданство, поэтому мы могли часто встречаться.

— Не было ли у твоего дяди Пьера какой-либо клички до войны? — спросил Антуан.

— Кличка? — Тереза задумалась. — Что-то он говорил один раз. Что-то такое смешное. Он был в детстве толстый, и его как-то дразнили. Но я не могу вспомнить.

— Постарайся, Тереза, постарайся, — настаивал Антуан. — Может, я тебе подскажу: его дразнили Буханка. Ну как, вспомнила?

— Нет, я не могу точно ответить. Это был давний разговор, а я была маленькая…

— Кому же принадлежала «Святая Мария»? — сказал я.

— Сейчас этот отель называется по-другому, — заметила Тереза. — Я была там в прошлом году и узнала это. Он называется «Над Маасом» и принадлежит барону Мариенвальду.

— Увы, Тереза, не бывать тебе баронессой! — живо воскликнул я. — Займёмся-ка его недвижимостью. Какими отелями он владеет ещё?

— В Брюгге он имеет отель «Храбрый Тиль», в Кнокке ему принадлежит «Палас». У него есть дома в Монсе и Генте.

— Идём по следам Щёголя, — заметил Антуан, сосредоточенно пощипывая ухо. — Адрес синего «феррари» тоже указывает на Кнокке.

— Где находится вилла нашего барона на побережье? — спросил я.

— Вендюне, сто сорок. Месяц назад он подарил мне список всех своих владений.

— А ван Сервас, говоришь, живёт в Брюгге?

— Каренмаркт, шесть, это рядом с гостиницей «Храбрый Тиль».

— Кто поверенный Мариенвальда? — спросил Антуан.

— Метр Фернан Ассо.

— У вас слишком много вопросов, — капризно воскликнула Николь.

— Вопросов больше нет, — ответил я.

— Но по-прежнему ничего и не ясно, — с улыбкой подхватил Антуан. — Наибольшее число совпадений приходится на отель «Святая Мария»: карточка Пьера Дамере, принадлежность её Мариенвальду, упоминание о ней в синей тетради. Это не может быть случайным. Дай-ка мне тетрадь, я ещё раз посмотрю, что пишет Альфред.

— Увы, Антуан, у нас уже нет синей тетради! Президент Поль Батист забрал её, чтобы показать в архиве и расшифровать клички.

— Ну что ж, — Антуан с выражением посмотрел на меня и пожал плечами. — Нет тетради, но есть «Святая Мария». Кажется, она ещё стоит на месте.

— Одно осталось нам, Антуан, уповать на «Святую Марию».

— Она уже перестала быть «Святой Марией», — мрачно изрёк Шульга.

— Святая Мария поможет нам в скрытом виде, о русский Жан, — я засмеялся. — Так что же мы решаем, Антуан?

— Нам пора, — ответил тот, поднимаясь. — Начнём с Шервиля, с Агнессы Меланже…

— В Ромушан тоже надо заехать, — сказал я.

— И к президенту в горы, — сказал Антуан.

— А потом прямым ходом в Кнокке, — сказал я.

— Зачем в Кнокке? — спросил Иван. — Это будет конец вашей дороги?

— Это будет началом, Иван.

— Итак, я звоню в Кнокке, — сказал Антуан, берясь за телефон.

— Но ты же не можешь заказать номер от своего имени, — сказал я.

— Ты забыл о моём кузене Оскаре, — бросил Антуан, не оборачиваясь.

— Виктор, ты вернёшься? Ты обещаешь мне? — спросила Тереза.

Кукушка на стене прокуковала десять раз.

ГЛАВА 24

Я сразу увидел его, едва мы вошли в холл, он стоял за стойкой и считал деньги. Антуан куда-то пропал, наверное, машину ставит. Мы были одни. Я плохо различал его лицо в сумраке настольной лампы, но все равно тотчас узнал: это был не носастый, а кто-то другой, которого я знал ещё лучше. Он продолжал считать свои сокровища и так увлёкся, что не заметил меня. Пальцы его двигались удивительно быстро, как лопасти вентилятора, — денежки так и сыпались. Тут же на конторке лежала кучка алмазов, острые лучики, исходившие от них, кололи глаза. «При чём тут лопасти вентилятора? — с досадой подумал я. — Надо же действовать, ведь он удирать собирается», — и тут же забыл про эти лопасти и алмазы, решительно подошёл к нему, саркастически улыбнулся: «Вот мы и встретились, Щёголь, похоже, ты не ждал меня». Эта фраза у меня давно заготовлена, наконец-то я выложил её. Он вскинул голову, раздирая слипшиеся веки, и вмиг узнал меня. «Борис?» — закричал он не своим голосом, и подбородок его задрожал мелкой дрожью. Я подскочил к нему, выхватил нож из папки и занёс руку. «Я не Борис, но сейчас я буду Борисом. Узнаешь этот нож, Иуда?» Он грохнулся на колени, и нож мой бессильно пронзил пустоту. «Не надо, не надо, — умолял он, протягивая ко мне свои нежные женские руки, — я отдам тебе все, возьми мои алмазы, тебе будет легко провезти их через таможню, но только не трогай меня, силь ву пле». Я посмотрел на алмазы, вспомнив о них, и острые лучики опять стали колоть глаза.

Подбородок дёрнулся, я открыл глаза и ослеп от встречных фар, ещё одна ночная пташечка проскочила навстречу. Я посмотрел на спидометр, включил транзистор.

— Десять километров проспал, — засмеялся я. — Приснится же такая чепуха! Да ещё по-французски…

Сильные огни фар прокалывали плотную темноту ночи. Столб света узким конусом ложился на дорогу, упирался в густую темь и растворялся где-то на границе мрака. Мы неслись в этом световом столбе, вонзаясь в него, как в тоннель, а он всё время ускользал он нас, предел его оставался по-прежнему недосягаем.

Дорога стлалась широко и прямо. Время от времени столб света цеплялся за попутные предметы: деревья, рекламные щиты, стены домов, наклонные плоскости скал, цеплялся и не мог зацепиться, а равнодушно проскальзывал, тут же возвращая их во власть ночи. Луны не было, и звезды указывали мне направление. Мы мчались на юго-восток по пятнадцатой дороге.

Огни щитка сумрачно освещали сосредоточенное лицо Антуана. Он ничего не ответил на мою реплику, даже глаз не оторвал. Но карта лежала у меня на коленях, и я легко мог подсчитать по спидометру, где мы.

Вот и поворот, один раз мы уже сворачивали в эту сторону. Столб света упёрся в церковную ограду, из-за которой однажды выезжал темно-синий «феррари» — тот или не тот, кто знает? Я устал вопрошать…

Дом Меланже мрачно вздымался в темноте. Антуан долго стучал в дверь. Лениво залаяла собака. На втором этаже засветилось окно. Агнесса откинула занавеску и смотрела на нас сверху. Она была в ночной сорочке.

— Я Виктор, сын Бориса! — выкрикнул я свой пароль, освещая себя фонариком. — Вы должны нам сказать, кто стрелял в Альфреда?

— Мишель Реклю, — отрешённо ответила она, ничуть не удивившись.

— Мишель Ронсо? — переспросил я, не расслышав.

— Мишель Реклю! — повторила она чуть громче. — Убейте его.

— Но ведь Мишель Реклю мёртв? — крикнул Антуан на всякий случай.

Она не ответила. Свет в окне погас, занавеска задёрнулась.

Антуан посмотрел на меня. Я посмотрел на Антуана. Словом, мы недоуменно и в то же время с пониманием переглянулись.

— Выходит, он не такой мёртвый, каким хочет казаться, — сказал мне Антуан.

— Мишель Реклю погиб в день освобождения Льежа, — заметил я с улыбкой.

— А спустя два года он ненадолго воскрес, чтобы убить Альфреда Меланже, — подхватил Антуан.

— Как говорит в таких случаях один мой хороший друг, это называется — о ля-ля!

— Скорей! — сказал Антуан. — Мы должны спешить, чтобы застать его в живых.

— А то он снова умрёт на время…

Мы понеслись. Антуан пересёк автостраду, свернул на горную дорогу, и мы пошли петлять по холмам. Указатели редко проскальзывали в зыбком свете, но я следил за направлением и спидометром: держим курс на «Остеллу». Приёмник наигрывал что-то пружинистое, звук немного плавал, то уходил в ничто, то снова возвращался, далеко до него было. «Уойс оф Америка», — сказал хорошо поставленный бас, и надтреснуто-хриплый голос потянулся за печальной трубой, напомнив мне о воскресной церемонии и том имени, которое назвала Агнесса.

Ещё один заломленный крест возник на пути. Под которым из них скрылся Дамере, то бишь Щёголь? А может, и Денди?.. Но нынешняя ночная дорога дальняя, есть время продумать все ещё раз.

Машина с натугой полезла вверх по каменистой дороге. Справа стоял лес, слева угадывалась чёрная пустота склона. В лучах вспыхнула и угасла стена сарая, дорога стала ровнее. Фары освещали широкую поляну, в конце её возникло цветное пятно, обозначилось прямоугольником, на прямоугольнике прочертились вертикальные полосы со старинными замками и башнями — мы стали перед ширмой.

За широко расставленной ширмой раскрылся белый одноосный «караван» с овальным багажником. Рядом стояла красная палатка с поднятым тентом, под ним столик на косых ножках. Фары били в ширму, а ширма рассеивала свет, и весь бивак освещался, как в поздние сумерки.

— Мсье Поль Батист, — позвал Антуан.

Трейлер безмолвствовал. Теперь я увидел, что передняя крышка «каравана» опущена ниже дверцы, и боковое окошко перекрыто. Занавески были задёрнуты.

Антуан поднял полог палатки. Я поводил фонариком. Два надувных матраца, нейлоновые одеяла, подушки, тумбочки, посуда, газовая плитка, аптечка с лекарствами — все на месте, все аккуратно прибрано, даже покрывало разровнено тщанием рук мадам де Ла Гранж. Лишь чёрный транзистор валялся в изголовье, несколько нарушая чёткую стройность бивачного убранства.

— Их нет, как сказал бы наш русский друг Жан, — молвил я с улыбкой. — Мадам и мсье отбыли в вояж. А как же наша встреча с ветеранами в Спа?

Антуан засмеялся. Я вышел из-под тента и сделал несколько наклонов, доставая ладонями до росистой травы, чтобы размяться и больше не спать в дороге. Воздух был удивительно свеж и влажен. Звезды рассыпались по всему небу.

— Ночи становятся холодными, — заметил Антуан.

Я кончил наклоны.

— Заедем к Полю в Льеж?

— Зачем? — ответил Антуан. — Позвоним от Луи.

Через несколько минут мы спустились на тридцать четвёртую дорогу, проскочили на полном ходу мимо «Остеллы» — окна темны, лишь над угловой дверью горит лампа, освещая щит с рекламой мартини. Нет нынче в «Остелле» Терезы. Удрала Тереза, и загадочная «Остелла» перестала быть загадочной. Её побег с Николь из дома был первым шагом к освобождению. Нелегко, верно, было решиться ей, но, решившись, она заявила вечером, что не желает возвращаться к матери, которая понуждает её к браку с отвратительным стариком. Со свойственной ей пылкостью Николь тут же предложила: Тереза будет жить у неё, пока мы не расправимся с её мучителями. И стоят передо мной странные и удивительные глаза Терезы, когда она, сидя на мотороллере и обхватив рукой Николь, последний раз обернулась ко мне. Ах, Тереза, Тереза… Конечно, о её побеге уже знают те, кому должно знать, но сейчас им не до того, чтобы искать беглянку: самим впору сматывать удочки, такого страху мы на них нагнали. Чёрный монах следил за каждым моим шагом и тут же все передавал Щёголю. А я лишь в первые дни шёл по ложному следу, на который и навёл меня чёрный монах, сказав: «Шерше ля фам». Я и сейчас ещё не вышел до конца на верный след, все ещё путаются под ногами обломки ложных вариантов, но где-то они перехлестнулись с тем верным следом — оттого и заволновался Щёголь. Женщина в чёрном дала осечку, на миллионы фон-барона я тоже не клюнул. Сейчас Щёголь на всех порах бежит прочь от меня, понимая, что не сегодня-завтра я его настигну и припру к стене. Не до Терезы ему сейчас. Но и мне ещё не хватает двух звеньев, чтобы до конца прояснилась хрустальная гладь родника. Телефонный звонок в Лилль ничего не дал: Терезиной бабушки не оказалось дома. Про «Святую Марию» мы кое-что успели выяснить, правда, тоже со знаком минус. Иван помчался в Намюр, чтобы разведать: не осталось ли в «Святой Марии» старых служителей, которые могли бы вспомнить, кто покупал и продавал отель сразу после войны. Иван вернулся ни с чем: «Святую Марию» покупал тот же Мариенвальд. Ну что ж, у нас есть ещё время. Срок, данный черным монахом, не истёк.

— Узнаешь? — спросил Антуан и удивлённо воскликнул: — Смотри-ка!

Знакомый поворот на взгорок к дому Луи Дюваля. А в доме свет горит — в самом деле странно.

Антуан посигналил у крылечка. Из дома вышла озабоченная Шарлотта: едва они вернулись с неудачного пикника, как у Луи разыгрался острый приступ радикулита, старая шахтёрская болезнь.

Мы прошли в спальню. Шарлотта готовила мешочки с раскалённым песком, расстирала поясницу Луи змеиным ядом. Тот корчился от боли, но терпел. Так он и улыбнулся нам, со стиснутыми зубами.

— Виктор, — оповестил он, — я решил подать заявление в общество автотуристов, мы поедем в Москву на нашем «Москвиче» вместе с Шарлоттой, мне уже обещали. Я всю жизнь мечтал побывать в Москве, а теперь у меня есть московский друг Виктор Маслов, который покажет нам свой город.

Мы помечтали о будущей встрече в Москве. Боль немного отпустила старого партизана, Антуан договорился с Луи, что тот с утра разыщет президента, чтобы тот извинился перед ветеранами в Спа, мы попрощались и двинулись дальше.


Ромушан. Безмолвствуют могильные плиты, накрытые мраком ночи. Луч фонарика выхватывает из темноты узкую полоску пространства: кресты, надписи, медальоны, впаянные в камень. Венки на могиле ещё лежат. Цветы поблекли и завяли, лента обесцветилась под дождём, и надписи уже не разобрать. Я поправил венок. Под факелом, зажатым в руке, раскрылись два слова: «с любовью и верностью». Так писала Жермен. Я провёл ладонью по плите, очищая её от опавших лепестков и еловых игл. Камни были прохладны, рисунок их прост и ясен. Главное имя ещё не начертано на могильном камне, но я клянусь тебе, отец. Пепел Клааса стучит в моё сердце. Ты будешь отомщён, отец, и скоро. Кто он? Щёголь? Денди? Впрочем, теперь это не имеет особого значения, коль на рассвете я увижу его и узнаю.

И снова упруго рокочет мотор. Ночной рейд по Арденнам окончен. Завершены дела, отданы прощальные визиты. Из Ромушана одна у нас дорога — в Кнокке. Оттуда мы будем брать Щёголя. Нам не нужна внезапная или случайная встреча. Ведь Щёголь тоже может знать, что мы явимся к нему в Вендюне, на виллу чёрного монаха, или в Брюгге, в дом ван Серваса. Поэтому начнём с Кнокке. В первый же день по приезде я услышал об этом Кнокке: Ирма из Голландии говорила. И вот теперь, в последний день, я мчусь в Кнокке, чтобы встретиться со Щёголем. Встреча должна произойти по нашему желанию и в тот момент, когда мы будем к ней готовы, точно зная, что перед нами именно он, а не кто-то другой, чтобы действовать сразу и наверняка. На этот раз осечки быть не должно. Вела, вела меня ниточка, рассыпались камни, но все сойдётся в Кнокке или Брюгге, потому что недвижно лежат могильные плиты, и ничто не смеет тревожить их покой.

Что было на мосту? Машина проскочила через мостик над ручьём, но это не тот мост. Сколько мостов обрушилось, сколько связей распалось! Торчат из воды разорванные быки, упали пролёты. Мосты тоже бывали преданными — как люди. Их разбивали и снова ставили, чтобы соединить разделённые берега. Но связь времён не распалась, потому что мосты пролегают и во времени, пролёты их ведут от поколения к поколению, сквозь даль веков. И этот мост времени нерушим. Мы с отцом на одном пролёте, хоть и на разных его концах, и вахта наша одна.

Бежит по мосту ночной скорый Антверпен — Люксембург. Просверкнули поверху вагоны, затих перестук. Стрелка указывает на Льеж, однако Антуан делает разворот на широком пустынном перекрёстке, и мы выходим на правый берег Мааса. До Уи больше тридцати километров, я предлагаю Антуану отдохнуть: мы намотали уже почти двести километров.

Меняемся местами. Антуан откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза. Хочу выключить приёмник, он бормочет: не надо, под музыку лучше дремлется.

Машина покорно слушается руля, мотор приятно чуток, автострада бросается под колеса, льежские огни остались за спиной, встречных машин почти нет — и снова несёмся в световом луче, убегающем от нас. Я чуть приглушил звук, покрутил ручку. Шорохи и вздохи планеты заполнили кабину. Что возникнет из шороха? «Как прекрасно пахнут ананасы, и как хорошо их есть вместе с тобой, потому что ты пахнешь ещё прекрасней, чем эти ананасы»… К чёрту эту банальную мелодию, не хочу, чтобы она рождалась из шороха! И ананасы поглотились надрывным голосом, тоскующим под гитару. Голос был совсем близким: работал маяк «Европа-1», и парень старался вовсю: полупридыхая, доверительно нашёптывал на весь свет о том как он одинок. «Идёт дождь, и я сегодня один, в камине трещат дрова, в комнате тепло, но я одинок, потому что идёт дождь, и ты не пришла, никогда не придёшь, огонь в камине погаснет, и сердце моё остынет, я буду всегда одинок, и, если ты не придёшь, дождь никогда не кончится, потому что это дождь моих слез». Так он тосковал, красиво и надрывно, а после него за ту же работу принялись четверо: рояль, гитара, контрабас, ударник. Они выливали свою беду отрешённо и упруго, тренированно сливаясь друг с другом, ударник отбивал палочками синкопы, чтобы они не распадались в своей тоске. Четверо парней сидят в тёплой комнате, и над ними не каплет, стены затянуты гофрированным шёлком, они тоскуют о том, как хорошо им тосковать вчетвером, когда для тоски созданы настоящие условия, им уютно и бездумно, как в купе ночного скорого, где их слушает молодая супружеская пара, пустившаяся в свадебный вояж; парни оттоскуют своё, спустятся вниз на лифте, пройдут сквозь вертящуюся дверь и зашагают по залитой огнями авеню, де Шанз-Элизе, переговариваясь меж собой, куда бы заглянуть и выпить, потому что они отработали честно.

Вот они забрались на высокие табуретки и думают теперь, что бы такое им сообразить на четверых, а ко мне приходит тревожная мелодия, её выводит могучий оркестр и всякая там электроника с искусственным эхом: звонкая тревога протяжно несётся над землёй, планета переливается разноязычными голосами, тягучим или пружинистым благовестом инструментов, чтобы не было тоскливо ночью всем затерянным и оставленным, которые бессонно лежат сейчас в постелях или горюют в хижинах, стоят на вахте у штурвала, летят над ватой облаков, несутся сквозь ночь в машине, как мы. Тоска и боль течёт над планетой, а те, что лежат под могильной плитой, — им даже не дано услышать этой тоски и боли, мольбы и призыва. Убитые, преданные, они не слышат и не знают, что эта песня есть на свете. И, верно, потому так печальна она. Но что расскажет эта песня живым, как утешит их она, облегчит ли одинокую тоску, пробудит ли веру в настающий день? Эфир наполнен средними волнами, средней музыкой, средними голосами, которые зазывают на все лады: гневно и бесстрастно, азартно и сладко — вся земля окутана невидимой вуалью из звуков, сквозь которые трудно пробиться к истине, а можно только отвлечься или забыться на мгновенье.

На том берегу засветились огни, они повторились в воде, стал виден силуэт моста. Я сбросил газ. Антуан тотчас поднял голову.

Замелькали фасады домов, сцепляясь в сплошную стену. Антуан командовал, куда поворачивать. Проехали по мосту. Редкие огни дрожали в воде.

На перекрёстке торчал указатель «Музеум». Антуан показал на боковую улочку. Я притормозил у двухэтажного дома с широкой витриной по первому этажу, в которой стояли манекены. Антуан долго колотил кулаками, удары гулко отдавались меж домов. Наконец засветилось окно. Кузен Антуана Оскар открыл дверь, включил свет, и мы вошли в магазин.

— Что вас принесло в такую рань? — беззлобно спросил он. — Я думал, вы приедете позже. И что вам понадобилось в этом Кнокке?

— Долго рассказывать, — ответил Антуан. — Ты заказал номер?

— Я целый час висел на этом чёртовом телефоне. Почему тебе понадобился именно «Палас»? Мог бы выбрать отель попроще. — Оскар мало-помалу просыпался, и вместе с тем в нём пробуждалось недовольство.

Черно-белая полосатая пижама Оскара назойливо лезла в глаза, как недоброе воспоминание о прошлом. Мы долго шли мимо манекенов, полок, рядов с вешалками, пока не оказались в просторной комнате, где топилась плита.

Оскар продолжал раздражённо:

— Ты знаешь, сколько стоит номер в «Паласе»? А мне пришлось заказать люкс, потому что ничего другого не было.

— Все равно, — терпеливо сказал Антуан. — Дай нам паспорта и можешь идти спать.

— Так вам нужны ещё и паспорта? Что такое вы задумали?

— Ты должен помочь нам.

— Кому вам?

— Мне и Виктору.

— С какой стати я должен помогать этому русскому фанатику, который растрезвонил о себе в газетах по всей Бельгии?

Я присел к столу, закурил и безмятежно слушал их разговор, делая вид, что ни слова не понимаю.

— Ты должен помочь, — твёрдо повторил Антуан. — Или ты забыл, как во время войны сидел в немецком лагере. Ведь мы и сейчас как на войне.

— Я никому ничего не должен, — вскипел Оскар, размахивая руками. — Война давным-давно кончилась, а мне все твердят: ты должен, ты должен! А я хочу жить для себя. Я был тогда молод и не понимал, за что и против кого сражаюсь. А теперь я кое-что понимаю, и я не хочу. Больше двадцати лет прошло, у меня выросли сыновья, которые не знают, что такое война, и не желают знать об этом. И пожалуйста, не приставай ко мне, я ничего не желаю знать, я ничего не помню, я не имел дела с русскими и не желаю иметь. Хороши бы мы были, если бы эти фанатики победили и установили здесь свою власть!

— Уймись, — спокойно сказал Антуан. — Уймись и свари нам кофе. Где лежат паспорта?

— Я не дам тебе паспорта, — продолжал кипятиться Оскар, заливая воду в кофейник.

— Ладно, ладно, — продолжал Антуан. — Ты не дашь. Прекрасно! Ты мне их не давал и ничего не знаешь. Где они лежат?

— В шкатулке, которая стоит на полке рядом с магнитофоном, — как ни в чём не бывало ответил Оскар. — Только не разбуди маму.

Антуан засмеялся и пошёл наверх. Я попросил у Оскара сварить для себя кофе покрепче. Оскар удивлённо вскинул брови.

— Вы понимаете по-французски?

— Разве за десять дней научишься? Но я понял, о чём вы говорили с Антуаном.

— Тем лучше, — с вызовом ответил он. — Меня это не касается, и я объявил об этом. А вы? Зачем вы впутались в эту историю? У вас ничего не выйдет.

— Вы правы, мсье Оскар, — ответил я ему. — Я совершенно напрасно впутался в эту историю. Я больше не буду, мсье Оскар.

Он улыбнулся:

— Ведите себя осторожней. Тото горяч и может наделать глупостей.

— Не волнуйся, Оскар, — молвил Антуан, спускаясь по лестнице, — я взял у тебя три тысячи, так что всё будет в порядке.

— Прекрасное начало, — скривился Оскар. — Сейчас же отдай деньги. И паспорта тоже. Я передумал.

С угрожающим видом он придвинулся к Антуану, пытаясь подобраться к бумажнику. Антуан со смехом отпрянул, цепко ухватил Оскара за рукав пижамы.

— Откуда у тебя такая прекрасная пижама, дорогой кузен? А ну-ка подари её мне.

— Как откуда? — удивился Оскар, безуспешно пытаясь отцепиться от Антуана. — Это моя пижама.

— А я думал, что ты выменял её у капо на пайку хлеба, — продолжал забавляться Антуан. — Давненько я не видал таких прекрасных пижам! А какой материал…

Конечно, пижама-то лагерная, то-то она в глаза бросалась. Не подлинная, разумеется, поновее, хорошего кроя, современной работы: силон, нейлон, перлон. Когда-то Оскар носил такую модель в немецком концлагере, а ныне он почётный член секции бывших узников, вот он придумал и заказал партию в триста лагерных пижам для бывших товарищей по несчастью, разве в этом есть что-нибудь плохое? Пижамы идут нарасхват, Оскар сам не ожидал такого успеха и уже заказал новую партию, это же манифик!

Антуан и Оскар бурно продолжали выяснять отношения. Я подошёл к полке с книгами. Роскошные фолианты в сафьяновых переплётах, корешки помечены номерами. Я вытащил том наугад, он весь был посвящён салатам.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21