Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Каждый мечтает о собаке

ModernLib.Net / Исторические приключения / Железников Владимир Карпович / Каждый мечтает о собаке - Чтение (стр. 7)
Автор: Железников Владимир Карпович
Жанр: Исторические приключения

 

 


      А в остальном моя жизнь потихоньку стала налаживаться — Эфэф оказался прав. Правда, с Кулаковыми я не помирился и дома у нас было не очень-то хорошо.
      Как-то я набрался храбрости и рассказал матери о том, что к нам приходила жена Геннадия Павловича. Думал, она упадет от моих слов в обморок или разревется. Раньше, если ее кто-нибудь обманывал, она закрывалась в ванне и ревела, как девчонка. И поэтому я заранее приготовил стакан воды, чтобы в нужный момент подать ей.
      Но эту воду мне пришлось выпить самому, потому что в ответ на мои слова она такое преподнесла, что этот стакан воды просто выручил меня… Оказывается, Геннадий Павлович не женат, а женщина, та «певица» из хора Пятницкого его родная сестра, которая приходила, чтобы познакомиться с нами. И еще мать сказала, что она не думала, что я такой эгоист. А я сидел, помалкивал и пил воду. Тут она возмутилась.
      — Оставь, — говорит, — стакан, он уже пустой.
      Она хотела, чтобы я заговорил, но я налил из графина еще в стакан и снова начал пить.
      — Ах так! — решительно сказала она. — Ну, посиди один, тебе есть о чем подумать, — и гордо удалилась.
      По-моему, ее просто подменили.
      В общем, ничего себе получилась беседа, только с тех пор мы не разговариваем. Раньше она никогда бы не стала молчать, давно бы простила меня. Точно, ее просто подменили.
      Я по-прежнему, как вхожу в класс, поворачиваю глаза влево, влево, на парту Кулаковых. Но сегодня парта оказалась пуста. Сел на свое место и стал ждать звонка. Не то чтобы эти Кулаковы меня интересовали, а так, больше по привычке, хотя если говорить совсем честно, то я скучал без Ивана. И Тошку часто вспоминал, нашу единственную прогулку. Только иногда казалось, что и эта прогулка мне приснилась, вроде клада. Зато теперь у меня дома была ее фотография, правда не такая прекрасная, как у Рябова. Она была маленькая, одна голова.
      Фотография эта попала ко мне случайно. Капустин нас всех фотографировал во дворе назаровского дома; ну, а фотография эта никому теперь не была нужна. Вот он мне и отдал: «Бери, говорит, на память, посмотришь через десяток лет, посмеешься». Я и взял. Потом вырезал Тошку, она лучше всех там получилась. А Капустину спасибо сказал и посочувствовал, что ему со мной, как воспитателю, трудновато.
      Он со мной повозился! Во втором классе я еще не умел переходить улицу, путал, когда налево смотреть, а когда направо. Так он меня почти каждый день до дому провожал. А в пятом классе я стал заикаться, и он со мной песни пел…
      В класс вбежала Зинка-телепатка. Подошла, стукнула меня портфелем по спине и сказала: «Приветик». Она вообще, я заметил, при каждом удобном и неудобном случае старается меня стукнуть портфелем, чтобы я помнил о ней. Но я ей все прощаю, потому что она никакая не телепатка. Она все кричала и кричала, что знает, о чем я думаю, а я боялся, что она действительно отгадает мои тайные мысли. Но все было значительно проще. В эти дни, когда я страдал из-за истории с кладом, она, чтобы поддержать меня, все рассказала. Оказывается, я думаю о ней. Вот тебе и вся телепатия. Я промолчал. Раз она так думает, пусть так и будет.
      Потом ввалился красный, вспотевший Рябов и молча сел рядом со мной. После его предательства я хотел пересесть за другую парту, но Эфэф попросил меня этого не делать. Я ему уступил, хотя мы по-прежнему не разговаривали. Вернее, я с ним не разговариваю, а он-то пытался уже несколько раз наладить отношения.
      Он поднял глаза, но они смотрели куда-то мимо меня. Я оглянулся.
      В класс медленно вплыла Тошка. Она была в ярко-голубой кофточке. Ох, до чего она была красивая, просто страшно, не то что в форме! Я такой красивой еще ни разу не встречал. Пока она плыла к своему месту, все ребята молчали, точно их поразило какое-то непонятное видение. Страшная сила — красота.
      Девчонки тут же подскочили к ней и стали рассматривать кофточку. Послышались вздохи и охи.
      Но вот девчонки расселись, и Тошка прошла к своей парте, а я забыл о всякой осторожности и смотрел на нее во все глаза.
      — Все тайное становится явным. Так, кажется? — сказала Зинка. Она перехватила мой взгляд. — Смотри, свернешь шею. — И закричала: — Ребята, я вчера видела… — Она замолчала и обвела всех взглядом. У нее был такой вид, точно она собиралась всех поразить. — Я вчера видела… — Она выразительно посмотрела в мою сторону, и у меня все похолодело внутри. — А я вчера видела…
      Дело в том, что я вчера весь вечер проторчал около дома Кулаковых. Погода была хорошая, я решил погулять, не все ли равно, где гулять. А эта Зинка, хоть и разжалованная телепатка, но глазастая, она даже в темноте видит. Может быть, она меня и засекла.
      На всякий случай я встал, опустил руки в карманы брюк — так чувствуешь себя как-то увереннее, потому что есть в запасе спасительное движение. Если вдруг ее слова сразят меня, можно выхватить руки из карманов и сказать: «Ах, ах, ах!» — и помахать руками, понимай как знаешь.
      — Ну, кого же ты видела? — спросил я и, совсем как Тошка, начал выстукивать ногой: мол, нам ничего не страшно.
      — Я вчера видела… — снова закричала Зинка.
      — Ну и орешь, перепонки лопнут, — сказал я. — Говори быстрее, кого видела?
      — Нашего уважаемого вожатого, — сказала Зинка.
      Я даже обалдел от радости.
      — Ну и что? — спросил я. — У него стал короче нос?
      — Он был с девушкой. Вот, — сказала Зинка. — Иду. Смотрю, впереди Капустин. Я уже хотела его окликнуть, потом смотрю, что за чудеса: он ведет под ручку девушку. — Зинка показала, как Капустин вел девушку.
      — Капустин?! — засмеялся Рябов. — Ребята, представляете, Капустин!… — Он вскочил и стал прохаживаться по классу, изображая Капустина: ссутулился и стал загребать ногами.
      Все ребята засмеялись, и я тоже засмеялся. Смешно Рябов показывал Капустина.
      — Ничего смешного, — сказала Тошка и посмотрела на меня.
      Честное слово, она посмотрела на меня впервые с тех пор, как я рассказывал небылицы про ее отца.
      — Конечно, ничего смешного, — выскочил я.
      Иван начал хохотать, прямо давился от смеха, и «остряк» Рябов натуженно хохотал, и другие представители сильного пола тоже начали дрыгать ногами.
      — Девочки, эти мальчишки ничего не понимают, — сказала Зинка. — Значит, когда я их увидела, перебежала на противоположную сторону, обогнала, стою жду… Девочки… — Зинка закатила глаза. — Девочки… Она необыкновенная. Туфли — во! Двенадцать сантиметров. Разумеется, шпильки. Чулки черные. Представляете, девочки? Черные-пречерные. А юбка красная, и в складку, в складку…
      — Ну и умора, — сказал Иван. — Попугай. «Юбка красная, чулки черные»! — передразнил Иван Зинку.
      — Не вижу никакой уморы, — ответила Зинка. — Девочки, а он смотрит на нее, смотрит, совсем близко от меня прошел и не заметил. По-моему, он просто влюбился…
      — «Влюбился»! — сказал Иван. — Чтобы Капустин влюбился, никогда не поверю.
      — Просто смешно, — подхватил его подпевала Рябов. — В наше время можно придумать что-нибудь поинтереснее.
      — Ах, вот как!… — Глаза у Зинки стали узкие-узкие. — В наше время можно придумать что-нибудь поинтереснее… — Она подошла к Ивану. — А мне, например, одна девочка говорила, что снится тебе по ночам. Отчего это?
      Кто-то хихикнул, а потом в классе стало тихо-тихо. Все уставились на Ивана.
      — Это мне кто-то снится по ночам? — переспросил Иван.
      Он встал и медленно, нехотя подошел к Зинке.
      Я-то все эти приемчики знаю. Сейчас он спрячет руки в карманы. Ох эти спасительные карманы! И тут же Иван спрятал руки в карманы. Он как-то согнулся и стал ниже ростом.
      — Значит, тебе рассказали, что мне кто-то снится по ночам? — сказал Иван.
      — Тебе, — ответила Зинка.
      — Ах, мне! — почти крикнул Иван.
      И тут дверь открылась, и на пороге класса появилась Ленка. Она стояла и размахивала своей сумкой на ремне. А все смотрели на нее.
      — Чего это вы все уставились на меня? — спросила она.
      — Иван! — крикнул я. Испугался за Ленку и забыл, что я с ним не разговариваю.
      Но было уже поздно. Иван подошел к Ленке и громко-громко, на весь класс, так, что было слышно в каждом уголке, сказал:
      — Интересно, интересно, — Иван оглянулся и растянул губы в улыбочку, — кто снится мне по ночам, уж не ты ли?
      Вот это была тишина. Вот это была сценка.
      — Не понимаю, — сказала Ленка. — Что с тобой?
      — Она не понимает, — заорал Иван, — она не понимает! — Он орал и размахивал руками.
      А мне стало противно на него смотреть, подчистую Ленку предал. Я подошел к нему и сказал:
      — Эй, братец-кролик, у нас такое не полагается. Понял?
      — А тебе какое дело? — Он стал наступать на меня, он хотел за счет меня выскочить из скандала.
      Пускай. Это все же лучше, чем то, что он налетает на Ленку.
      — А тебе какое дело? Благородный Дон Жуан…
      Он думал, что все захихикают на эти его остроумные слова, но никто его не поддержал. Даже Рябов.
      А Ленка повернулась и выскочила из класса.

24

      Весь день я звонил Ленке, хотел позвать ее к Эфэф. Я уже придумал, что расскажу ей, какой Эфэф мировой человек в домашней обстановке, но она упорно не подходила к телефону. Какая-то женщина отвечала, что ее нет дома. Тогда я позвал ее голосом девчонки, а то она, может быть, думает, что ей Иван звонит, и поэтому не подходит. Но она и на голос девчонки не подошла: не желала ни с кем разговаривать.
      Кто-то позвонил в дверь. Звонок был необычный, чужой. Я открыл и обалдел. Передо мной в расстегнутом пальто, из-под которого виднелась голубая кофточка, стояла Тошка. Я так испугался, что просто захлопнул дверь, захлопнул и стою как дурак. Но она позвонила еще раз. К этому времени я немного опомнился и открыл дверь.
      — Ты не думай, что я с ним заодно, — сказала она.
      — А я не думаю, — промямлил я и для чего-то стал болтать дверью, точно снова ее хотел захлопнуть.
      — Нет, думаешь. Я вижу по твоим глазам, — сказала она.
      — Честное слово, не думаю, — ответил я и так сильно болтнул дверью, что она снова захлопнулась.
      От страха, что Тошка убежит, я никак не мог открыть замок. Просто разучился. Наконец я открыл дверь. Тошка стояла в стороне, облокотившись на перила.
      — Не думаешь, — сказала она, — а сам закрываешь двери.
      — Это… это случайно. Они сами…
      — Автоматические, что ли? Конечно, ты думаешь, что я с ним заодно.
      Я промолчал.
      — Ага, ты сознался, — закричала она, — но я тебе докажу! Я тебе докажу! Одевайся.
      Я послушно оделся, и мы побежали. Мы бежали молча, как марафонцы, до самого их дома, проскочили мимо лифтерши, и Тошка открыла своими ключами двери в квартиру.
      Потом мы, как были, в пальто, вошли в комнату Ивана. Он сидел за своим письменным столом под фотографиями своего знаменитого отца и что-то там читал. Видно, учил уроки, чтобы получить завтра очередные пятерки. А я думал, что он сейчас где-нибудь вьется около Ленкиного дома. Он повернулся к нам и стал ждать, что будет дальше.
      — Так ты считаешь, что поступил правильно? — крикнула Тошка.
      Мне стало ясно, что она продолжает прерванный разговор.
      — Привела свидетеля? — сказал Иван. — А мне вот не хочется больше с вами разговаривать. — Он повернулся к нам спиной и взял книгу, чтобы продолжить чтение.
      И тогда Тошка подскочила к столу, над которым висели фотографии ее отца, схватила одну из них и со всего маха бросила на пол.
      — Ты что? — заорал Иван. — Ты что?!
      Тошка схватила еще одну фотографию и хотела ее треснуть об пол, но дверь в комнату неожиданно открылась, и вошел сам знаменитый летчик. А его портрет, разбитый вдребезги, валялся на полу.
      Сначала я не понял, что это он. В этом человеке я узнал шофера, которого мы вместе с Эфэф встретили на улице. Он еще тогда говорил ему: «Милый мой…» Так вот, оказывается, вместе с кем Эфэф испытывал свои самолеты!
      — Он эти фотографии не ради тебя вывешивает, — крикнула Тошка, — а ради себя, он все делает ради себя!…
      Кулаков-старший молча посмотрел на меня, и я так же молча вышел из комнаты.

25

      Тошка позвонила мне через час…
      Был дождь, и мы ездили на метро. От станции к станции. Ездили, ездили и почти не разговаривали, а потом я рассказал Тошке, чтобы как-то ее отвлечь, про Михаила Николаевича и Верочку Полякову.
      — Пойдем к ним, — сказала она. — Может быть, Полякову уже привезли из больницы. Пойдем и спросим: «Вам нужна наша помощь?» А вдруг они скажут, что нужна.
      Мы вышли из метро и пошли к этому несчастному дому, хлюпали по лужам, не разбирая дороги, но когда пришли, то оказалось, что дом пуст. Мы побродили по комнатам, заброшенным и неуютным, с оборванными проводами, и у Тошки настроение совсем испортилось. По-моему, она все время думала об Иване.
      — Мой дед расстроится, — сказал я, — когда узнает, что этот дом сносят.
      — Жалко, что мы теперь никогда не увидим ни твоего Михаила Николаевича, — сказала Тошка, — ни этой Верочки Поляковой.
      — Жалко, — ответил я.
      Когда мы вышли во двор, Тошка решила позвонить домой. Она вошла в автомат, а я прогуливался рядом, поджидая ее.
      В глубине двора гуляла Надя со своим Китом. Я помахал ей рукой: салют, мол, салют собаководам.
      — Кит, за мной, — приказала Надя и направилась в мою сторону.
      Она подошла ко мне и остановилась.
      — Как живешь? — спросил я.
      — Ничего, — ответила Надя. — Живу понемногу.
      — Дрессируешь Кита?
      Кит услышал свое имя и задрал голову. У него были маленькие черные глаза под лохматыми бровями.
      — Не особенно, он плохо поддается воспитанию. — По-моему, она о чем-то хотела меня спросить, но не решалась. — А вы кого-нибудь ждете?
      — Жду одного товарища, — и покосился на автоматную будку.
      Тошка стояла ко мне спиной.
      — А вы любите собак? — спросила Надя.
      — Люблю, — ответил я.
      — А в нашей квартире живет один гражданин, который заявил, что не позволит моему Киту жить у нас, — сказала Надя. — Хотя Кит тихий-тихий. А он говорит, что не выносит собак, потому что они все рано или поздно начинают кусаться. Вот поэтому Кит ходит дома в наморднике.
      — Странный гражданин, — сказал я.
      — Странный, — охотно согласилась Надя.
      — А теперь он заявил, что из-за Кита у нас в квартире пахнет псиной, что у нас не квартира, а псарня, — сказала Надя. — И требует, чтобы я вообще не держала Кита дома. А вы понюхайте, понюхайте. — Надя подняла Кита на руки, чтобы я понюхал и убедился, что ее собака не пахнет псиной. У Кита была мягкая, нежная шерсть. — Ну что, пахнет, вы честно скажите, пахнет?
      — Нет, — сказал я. — Совсем не пахнет.
      — Вот вы понимаете, — сказала Надя, — а он не понимает. — И вдруг попросила: — Зайдите к нам поговорить с этим гражданином.
      В это время Кит увидел кошку и обнаружил дикую сноровку и скорость. Он бешеным клубком полетел за кошкой, и следом за ним, тоже на высшей скорости, полетела его хозяйка.
      Тошка вышла из автомата. Она шла, откинув голову, и чему-то улыбалась, — значит, настроение у нее изменилось к лучшему. Она потряхивала своими рыжими волосами и сверкала своей голубой кофточкой.
      — А у меня в голове новая песенка: трам-та-там-трам-та-там, — пропела Тошка.
      И у меня неизвестно отчего тоже заплясало все внутри от радости, и мне вслед за Тошкой, за ее песенкой захотелось запеть во весь голос.
      — Пошли, — сказала Тошка.
      Но в это время из ворот, запыхавшись, с Китом на руках, выбежала Надя.
      — Мальчик, мальчик! — позвала она меня.
      Пришлось остановиться.
      — Мальчик, вы уже уходите? — спросила она, посмотрела на Тошку и добавила: — Это и есть ваш товарищ?
      — Да, — сказал я.
      Надя внимательно оглядела Тошку и сказала:
      — Хороший товарищ. Мальчик, а вы не зайдете к нам поговорить с этим гражданином?
      — Понимаешь, — сказал я Тошке, — у них в квартире живет гражданин, который требует, чтобы Надя выгнала Кита на улицу. Говорит, что от него пахнет псиной.
      — Вы понюхайте, понюхайте, — сказала Надя и подсунула Тошке Кита. — Ну пахнет, вы честно скажите, пахнет?
      — Совсем не пахнет, — сказала Тошка.
      — Вот именно, — сказала Надя. — А вы не зайдете к нам вдвоем? В конце концов, вы же пионеры.
      — Веди, — сказала Тошка. — Мы пойдем сейчас.
      — Сейчас? — переспросила Надя.
      — Сейчас, — решительно ответила Тошка.
      Впереди шли Тошка и Надя с Китом на руках, я замыкал шествие.
      — Вы подумайте, он заставляет, этот гражданин, выводить Кита в коридор в наморднике. — Надя на ходу сообщала все новые и новые сведения об этом злом гражданине. — Говорит, что мы сделали из квартиры псарню.
      Тошка все набирала скорость, ей просто не терпелось вступить в справедливую борьбу. Честное слово, она была как барабанщица, она била дробь на своем барабане и звала меня в атаку. Она просто желала все время яростно бороться.
      Около подъезда Надя остановилась:
      — Лучше я постою здесь и подожду вас.
      — Нет, — сказала Тошка.
      Решительная, отчаянная Тошка, она любила все доводить до конца.
      — Конечно, нет, — сказал я. Хотя я-то совсем не был таким решительным.
      — А может быть, вы придете вечером, когда будут дома мои родители? — спросила Надя.
      — Мы пойдем сейчас же и выведем его на чистую воду, — сказала Тошка.
      — Как зовут этого жестокого гражданина? — спросил я с улыбкой.
      — Семен Николаевич Грибоедов, — серьезно ответила Надя.
      — Почти великий русский писатель, — сказал я.
      Мы взобрались на шестой этаж. Лифт не работал, и это сильно охладило наш пыл. Каждый из нас в отдельности, может быть, готов был спасовать, а вместе — ни за что!
      — Надо же, — тихо сказала Надя. — Возненавидеть собаку из породы скочтерьеров.
      Надя открыла своим ключом и подвела нас к двери Грибоедова. У нее мелко-мелко тряслись руки. Совсем перепугалась девчонка.
      — Перестань дрожать, — сказала Тошка. Она храбро постучала в дверь.
      Дверь тут же распахнулась, и перед нами появился здоровенный мужчина, одетый в пижаму. Он что-то ел, смотрел на нас и нахально чавкал.
      — Ну, в чем дело?
      — Мы хотим узнать, почему вы возражаете против этой собаки? — спросила Тошка. — Псиной от нее не пахнет, можете понюхать.
      — Нюхать я не буду, — сказал Грибоедов. — А вы-то кто такие, что за эту кильку защищаетесь?
      — Не килька, — сказала Надя. — А Кит.
      — Мы пионеры, — сказал я. — Из соседней школы.
      — Ну и ходите в свою школу, а в чужие дела нос не суйте. — Он спокойно закрыл дверь, прямо перед нашими воинственными носами.
      Тошка рванула дверь на себя.
      — Мы представители общественности! — крикнула она. — Вы должны…
      — Я никому ничего не должен.
      Он уже сидел за столом, и перед ним на тарелке лежал здоровенный кусок колбасы. Он отрезал от куска небольшие кусочки и отправлял в рот.
      — Вы кого учите жить? Меня, Грибоедова? — Он сказал это так, точно он и есть тот самый великий русский писатель, который написал «Горе от ума».
      — В конце концов, собака друг человека, — сказал я.
      — Ваш, но не мой, — ответил Грибоедов. — Я ненавижу собак.
      Да, препротивный мужичок, и как-то унизительно перед ним стоять. С такими сразу надо просто драться, а слов они не понимают, это точно. Ну как его прошибить?
      — Это породистая собака из породы скочтерьеров, — сказала Надя.
      — Закройте дверь, пионеры, — сказал он, — и катитесь ко всем чертям!
      — Наконец, это просто возмутительно, — сказала Тошка. — Почему вы с нами так разговариваете?
      Грибоедов встал, вытянул вперед свои ручищи — просто не руки у него, а грабли — и стал нас подталкивать:
      — А ну, пошли отсюда, пошли, поиграли немного в свою игру и валяйте отсюда.
      — Не трогайте меня руками! — крикнула Тошка.
      — Ах ты какая недотрога! — закричал Грибоедов. — А по мягкому месту не хочешь схлопотать? — Он поднял руку.
      — Тогда вы будете иметь дело со мной, — сказал я.
      Меня просто трясло всего от возмущения, я готов был броситься на него, я готов был подраться с ним. Лез на него, напирал грудью. Мне хотелось, чтобы он меня ударил, а тогда мы посмотрим, кто кого.
      И тут он меня схватил, крепко сжал своими ручищами, приподнял и понес. Донес до дверей, открыл дверь и вытолкнул на лестничную площадку. Следом за мной вылетели Тошка и Надя со своим скочтерьером на руках.
      Мы медленно стали спускаться вниз. Кит несколько раз жалобно тявкнул.
      — Вы меня простите, — сказала Надя.
      — Что там, — махнул я рукой.
      Я боялся посмотреть Тошке в глаза. Может быть, теперь, после такого унижения, она начнет меня снова презирать…
      — Мы этого так не оставим, — сказала Тошка. — Найдутся люди, которых ему не удастся так легко поднять.
      — Лучше бы у меня была овчарка или волкодав, — сказала Надя. — Тогда он бы боялся.
      Мы вышли на улицу. Грустно постояли в кружочке: между нами, задрав голову, сидел виновник происшествия.
      — Все понимает, — сказала Надя.
      — Мы этого так не оставим, — повторила Тошка.
      Удивительно, как один человек, просто подлец, и фамилия-то у него славная, может начисто испортить настроение нескольким людям. А эти люди не могут ничего сделать для восстановления самой обыкновенной справедливости. А эта девчоночка Надя, совсем букашка, по-моему, просто боится возвращаться домой и наверняка будет околачиваться во дворе до самого вечера, пока не вернутся с работы ее родители. Разве нельзя дать объявление в газете или по радио, что вот то-то и то-то делать просто подло. Каждый человек, просыпаясь утром, читал бы об этом.
      — Пожалуйста, не расстраивайся, — сказала Тошка. — Я уверена, ты в тысячу раз храбрее его и в миллион раз благороднее.
      — Не успокаивай меня, — сказал я. — Надо было укусить его или подставить ему ножку. Знаешь, как я умею подставлять ножку. И представляешь, он бы вытянулся во всю длину и своей противной мордой стукнулся об пол.
      Сам не свой я был, говорил не думая. Думал совсем про другое. Почему-то вспомнил строчки из последнего письма отца, которое он мне прислал из госпиталя. Он там писал о матери: «Всегда помни о ней и старайся ее понять».
      Я подумал, что не выполнил этой просьбы. Она-то меня понимала, а я ее нет. Я все время думал только о себе, но не о матери и тем более не о Геннадии Павловиче. И я понял, что она была права, когда сказала мне: «Отец не хотел бы видеть тебя таким».
      — Ты думаешь, Иван совсем пропащий человек? — спросила Тошка.
      — Нет, — ответил я. — Так я не думаю.
      А потом я подумал о неизвестной мне Верочке Поляковой, и о Ленке, и о Наде, и почему-то о братьях Рябовых, и о всех тех людях, которые были незаслуженно обижены и никто к ним вовремя не пришел на помощь. Только разве никто? Разве мы не готовы им помочь?
      Вот Эфэф говорил мне, что мы еще в бою, мы еще солдаты. И этот бой будет длинным, но он нас сделает чистыми и прекрасными. И Эфэф солдат, он не отступит никогда. И Тошка солдат, она ведь барабанщица, и я тоже буду солдатом.
      Дед говорил, что я не судья матери. А кто же я ей, если не судья? Все люди судьи друг другу, и я судья своей матери, только я должен быть справедливым и великодушным. И она мне судья. И ему, деду, я тоже судья.
      — Что теперь делать? — спросила Надя.
      — Не волнуйся, — сказал я. — Ничего он тебе не сделает, этот Грибоедов. Его мы одолеем. Останется у тебя собака.
      И пусть у каждого, кто захочет, будет собака.
      И пусть поскорее наступит такой день, когда мы будем счастливы и когда с полуслова будем понимать друг друга и по первому зову приходить на помощь. Вот это и будет счастливый день.
      А пока мы стояли и думали обо всех наших бедах. Нет, мы не плакали, ведь мы были солдаты, и даже маленькая девочка Надя не плакала. Но и весело нам еще не было.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7