Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Му-Му (№9) - Ищи врагов среди друзей

ModernLib.Net / Боевики / Воронин Андрей Николаевич / Ищи врагов среди друзей - Чтение (стр. 3)
Автор: Воронин Андрей Николаевич
Жанр: Боевики
Серия: Му-Му

 

 


Глава 3

Риск был огромен, а на кон ставилась жизнь.

Пытаясь в последний раз трезво взвесить все «за» и «против», поручик Дроздов нажил себе сильнейшую головную боль и пришел к выводу, что шансов уцелеть в этой безумной затее у него маловато – примерно десять из ста, а то и меньше.

«Какого черта! – окончательно обозлившись, подумал поручик. – А много ли у меня шансов уцелеть, если я откажусь от участия в этом деле? Пожалуй, еще меньше. Дело наше гиблое, все катится в тартарары, и только недоумки наподобие Васеньки Кулешова могут этого не видеть. Вот пусть он и подыхает „за Бога и Отечество“, благо царя уже нет…»

Сжимая в ладонях разламывающуюся от боли и словно существующую отдельно от тела голову, поручик Дроздов ни к селу ни к городу припомнил почему-то, как танцевал на балу у губернатора с дочкой Ступакова, кареглазой блондинкой Оленькой, а потом целовался с ней в саду и, кажется, обещал черт знает что – небо в алмазах и молочные реки в кисельных берегах… И ведь искренне, помнится, обещал, клялся в любви до гроба и, что смешнее всего, сам свято верил во всю эту чепуху. А потом пошло и поехало: духовые оркестры, эшелоны, Брусиловский прорыв, восторг первых побед и дальше – окопная грязь, вшивые солдаты, кишки на колючей проволоке, агитаторов – к стенке, одна винтовка на троих, кровь, водка, смерть, шинель со следами оборванных погон, наган в кармане – дрянь, бессмыслица, дерьмо собачье…

Полный набор Георгиевских крестов мерно позвякивал на груди поручика в такт громыханию вагонных колес, и казалось, что именно от этого звяканья раскалывается голова. Поручик скрипнул зубами и тяжело вскинул голову. Перед глазами поплыли черные круги.

«Идиот, – подумал он с отчаянием. – Надо же было так напиться! Ведь знал же, что наутро в дело, и все равно…»

– Кулешов, – слабо позвал он. Железный грохот колес проглотил его голос без остатка, и он повторил, напрягая сухую с перепоя глотку:

– Кулешов, ты где?

Кулешов вынырнул из-за железной переборки, и при виде его румяной мальчишечьей физиономии, излучающей щенячий энтузиазм, Дроздова замутило.

– Кулешов, – прохрипел он, – посмотри, у нас там ничего не осталось?

– Ты что, спятил? – удивился этот сопляк. – Ты почему сидишь? А пулемет?

– Срал я на твой пулемет, – больным голосом сообщил ему Дроздов. – Какой из меня сейчас, к чертям свинячьим, пулеметчик, когда у меня вместо башки Царь-колокол?

– Черт, – плачущим голосом произнес подпоручик Кулешов, – вот черт. Сванидзе увидит – расстреляет на месте.

Это была чистая правда: начальник охраны поезда полковник Сванидзе был крут и имел очень широкие полномочия, данные ему самим Верховным правителем Сибири. Поэтому Дроздов не стал говорить, где и в какой обуви он видел полковника Сванидзе, а только тяжело мотнул своей больной головой.

– Про что я тебе и говорю, – прохрипел он. – Тащи скорее хоть чего-нибудь: хоть водки, хоть рассолу, хоть солидолу – все едино…

– Сдурел, что ли? – округлил глаза Кулешов. – Где я тебе рассолу возьму?

Он скрылся за переборкой и через несколько секунд вернулся с флягой, на дне которой плескались остатки вчерашнего самогона. Самогон был дрянной, пронзительно и тошнотворно вонял дрожжами, и во рту после него почему-то оставался привкус паленой резины, но это было спасение. Дроздов в два глотка выхлебал эту вонючую дрянь. Последнего глотка, как всегда, не хватило, но в голове прояснилось, тошная муть отступила, и боль понемногу начала таять. Поручик завинтил флягу и не глядя сунул ее Кулешову.

– Мерси, – сказал он. – Теперь как-нибудь протянем…

– Что? – не понял Кулешов.

– Я говорю, как сумеем, так и сыграем, – еще непонятнее откликнулся Дроздов. – Иди к своему пулемету, а то еще сдохнешь ненароком от беспокойства…

Кулешов оскорбленно пожал плечами, на которых топорщились новенькие погоны, и исчез. Дроздов заставил себя встать с неудобной скамейки и стал смотреть в амбразуру на проплывающую мимо тайгу, прижавшись разгоряченной щекой к прохладному железу пулеметного казенника.

В амбразуру бил теплый ветер, который пах нагретой хвоей. Этот запах пробивался даже сквозь удушливую паровозную гарь и вонь машинного масла, исходившую от пулемета. Там, за узкой бойницей пулеметной амбразуры, бушевала жизнь, а здесь все было мертвое, твердое, воняющее ржавчиной, замасленное, черное… Даже люди, запаянные в этой стальной скорлупе, погребенные под исцарапанными броневыми листами, были уже как бы не вполне живыми, превратившись в детали громыхающего механизма, который с лязгом и скрежетом полз через тайгу, окутанный клубами черного дыма.

«Так оно и есть, – подумал Дроздов. – Не вполне живые. Зато мертвые – вполне. С того самого дня, с той самой минуты, как ввязались во все это…»

Держась рукой за край амбразуры, поручик оглянулся. Ящики были здесь – плоские, оливково-зеленые, с виду совершенно такие же, как и те, в которых хранят боеприпасы, сложенные аккуратным штабелем, они занимали почти все внутреннее пространство тесного бронированного вагона. И двух соседних тоже…

«Не отвлекаться, – приказал себе поручик. – Соседние вагоны меня не касаются. На чужой каравай рот не разевай… Все равно больше четырех, ну, шести ящиков нам не унести. Но господи боже мой, этого же хватит на всю жизнь! На три жизни хватит, черт бы их побрал, но я согласен и на одну, только чур – до старости…»

Он расстегнул кобуру и в сотый раз проверил наган. В этом не было никакой нужды: наган находился в полном порядке, так же как и второй, ощутимо оттягивавший левый карман галифе. Поручик застегнул кобуру и проверил второй наган, отчетливо понимая, что валяет дурака. Чтобы занять себя хоть чем-то, он продул папиросу и закурил, борясь с тошнотой. Курить ему не хотелось совершенно, да и табак следовало бы поэкономить: впереди сотня верст без единой табачной лавки, да и без человеческого жилья вообще, коли уж на то пошло, но торчать столбом у амбразуры и ждать было просто невыносимо.

"Вот скотина Одинцов, – подумал он, выпуская дым. – Надо же, во что втравил… Заманил, запутал, запорошил глаза золотой пылью… Перспектива, господа мои, – великая штука, вот оно как. Пер-спек-тива. Вот оно, золото, – протяни руку, и дотронешься до ящика.

До черта золота, я даже и не знал, что его столько бывает. То есть, знал, конечно, но знать – это одно, а чтобы вот так, на расстоянии вытянутой руки… Ах, Одинцов, ах, сукин сын! Мне бы такую голову!"

Штабс-капитан Одинцов пропал без вести полгода назад. Говорили всякое: что будто бы видели Одинцова убитым, что взяли его в плен не то красные, не то просто местные мужики, промышлявшие с топорами, рогатинами и японскими карабинами на таежных тропах, а у некоторых даже хватало нахальства утверждать, что Одинцов дезертировал. Паре таких умников Дроздов лично вбил зубы в глотку, поскольку вместе с Одинцовым прошел огонь и воду и медные трубы и трепать его имя не мог позволить никому. За эти самые зубы довелось ему отсидеть несколько дней на гауптвахте в ожидании трибунала, поскольку бить морды полковникам не дозволяется никому, будь ты хоть трижды Георгиевский кавалер.

Потом черт знает откуда на село как снег на голову свалились красные, гауптвахту разворотило шальным снарядом, и поручик Дроздов, подобрав с земли винтовку убитого часового, вступил в бой – как был: без ремня, без крестов и без погон. В том бою пострадавший от поручикова рукоприкладства полковник был разнесен в клочья, так что уже никакое следствие не смогло бы установить на его лице следы побоев, и дело само собой улеглось и забылось. Зато геройское поведение поручика при обороне гауптвахты не осталось незамеченным (чем он был немало удивлен, потому как дело происходило ночью, и кавардак стоял страшный), и вышло так, что его назначили в охрану золотого поезда.

Вот тогда-то и объявился Одинцов – просто возник из ниоткуда и в лучших традициях русских разведчиков-пластунов прихватил Дроздова, когда тот справлял нужду в кустах. Был он худ, загорел и весел, носил, как какой-нибудь комиссар, потертую кожанку и здоровенный маузер в деревянной ободранной кобуре и предлагал совершенно немыслимое дело, на которое поручик, вдоволь наматерившись, все-таки рискнул согласиться.

Одинцов, оказывается, дал-таки тягу с передовой, и выходило, что Дроздов зря чуть не пошел под трибунал, защищая его доброе имя. Впрочем, на доброе имя Одинцову теперь было глубоко наплевать, о чем он не преминул сообщить своему приятелю. Дроздов, подумав, вынужден был с ним согласиться, поскольку перспективы рисовались такие, что не то что имени, а и мокрого места от них от всех вскорости могло не остаться.

Выяснилось, что за те месяцы, в течение которых Одинцова считали погибшим, бывший штабс-капитан успел сколотить что-то вроде отряда, набирая туда самых отчаянных местных мужиков. Как этот новоявленный атаман ухитрился пронюхать про золотой поезд, осталось для Дроздова загадкой. Надо полагать, разведка у атамана Одинцова была поставлена не хуже, чем у господина Верховного правителя, и уж наверняка лучше, чем у большевиков. Во всяком случае, про золотой поезд он знал больше, чем Дроздов, который числился в его охране, набранной сплошь из офицеров. На детальную разработку плана ушла неделя, а потом свистнул паровоз, залязгали буфера, и бронированная змея, тяжело тронувшись с места, пошла молотить колесами по стыкам, увозя в своем железном брюхе зерно будущей гибели – полного Георгиевского кавалера поручика Дроздова.

В узком проеме амбразуры мелькнула приметная сосна, обгорелая и расщепленная надвое почти до самой земли. Одинцов детально описал поручику это дерево, но рисковать все-таки не стал и привязал на нижний сук красную тряпицу. Сосна была знаком приготовиться и держать ушки на макушке, что Дроздов и сделал. Остатки похмельной мути вмиг улетучились, словно их и не было, и поручик сделался, как всегда перед боем, собранным и деловитым.

Плюнув на экономию (какая, к дьяволу, экономия в шаге от смерти!), он закурил еще одну папиросу, выстрелил горелой спичкой через амбразуру и стал насвистывать боевой марш дроздовцев – тот самый, на мотив которого какой-то лапотный поэт написал немного позже свои слова. Поручик Дроздов никогда не служил под началом генерала Дроздова, но марш ему нравился, и вообще получалось что-то наподобие каламбура.

Поручик Дроздов все еще насвистывал свой любимый марш, когда заскрежетали тормоза, беспорядочно залязгали буфера, зашипел выпускаемый пар, и стальная громадина бронепоезда, содрогаясь и корчась, остановилась перед завалом из бревен, перегородившим рельсы. Где-то впереди пронзительно взвизгнула овальная бронированная дверь, и властный голос с сильным грузинским акцентом прокаркал команду, высылая на рельсы аварийную бригаду.

В отсек вбежал возбужденный Кулешов, дико покосился на спокойно покуривавшего Дроздова и схватился за ручки соседнего пулемета. По другую сторону штабеля, сложенного из ящиков с золотом, слышалось копошение и лязг: команда левого борта готовилась к обороне.

Дроздов сделал последнюю затяжку, раздавил окурок, и тут, словно по сигналу, с обеих сторон захлопали винтовочные выстрелы. Пули с визгом и грохотом ударили по броне, и в ответ залаяли пулеметы бронепоезда. Они молотили с тупым механическим упорством, словно пытаясь выкосить к дьяволу всю эту ненавистную тайгу. Впереди глухо ахнула трехдюймовка, с ближнего склона сопки взлетел к небу тяжелый фонтан земли, дыма и сучьев, тяжело мотнулась, падая, подрубленная пихта. Тесный отсек наполнился дымом и грохотом, плечи припавшего к пулемету Кулешова мелко тряслись в такт выстрелам.

На мгновение прекратив огонь, подпоручик повернул к Дроздову потное ощеренное лицо. Дроздов, не удержавшись, весело подмигнул ему и растянул губы в улыбке.

– Что же ты? Стреляй! – прокричал Кулешов.

Дроздов перестал скалиться, серьезно кивнул, поднял наган, который, оказывается, был у него в руке, и выстрелил. Он воевал уже седьмой год, и револьвер давно стал для него как бы продолжением руки, этаким чудовищным указующим перстом, несущим верную смерть тому, на кого он его направлял. Указующий перст обратился на подпоручика Кулешова, и тот удивленно опустился на колени. Говорить он уже не мог – он ничего не мог теперь, потому что был убит, – но глаза еще жили секунду или две, и смотреть в них стало невыносимо. Впрочем, продолжалось это совсем недолго, потому что в следующее мгновение Кулешов качнулся, словно решая, в какую именно сторону ему упасть, и мягко повалился на бок, повернув свое обиженное полудетское лицо.

Снаружи негромко хлопнуло, и в амбразуру полезли клочья густого, вонючего дыма. Даже сквозь грохот пулеметов Дроздов услышал, как по ту сторону штабеля кто-то надсадно закашлялся и прорычал матерное ругательство. Огонь пошел на убыль – в сплошном дыму было не разобрать, где земля, а где небо, не говоря уже о том, чтобы вести прицельную стрельбу.

Готовый к такому повороту событий, Дроздов задержал дыхание, выхватил из кармана платок, смочил его водой из котелка, свисавшего на проволоке с потолочной балки, и сноровисто обвязал лицо. Это помогло, но не так, чтобы очень: дым все равно разъедал глаза и норовил забраться под мокрую тряпку. Держа наган в левой руке, Дроздов перешагнул через тело Кулешова и, откинув запор, распахнул дверь вагона.

Ящики оказались неподъемно тяжелыми. Работая с бешеной энергией человека, которому нечего терять, поручик вывалил на насыпь четыре штуки, вытер со лба трудовой пот, поклонился шальной пуле, просвистевшей в опасной близости от его головы, и выпрыгнул следом.

Под насыпью вдоль всего состава дымно горел заранее заготовленный лапник. Сквозь дымовую завесу размытым пятном просвечивало солнце, в густых желтоватых клубах хищно метались оранжевые языки пламени. В трех шагах от поручика на насыпи валялся труп бородатого мужика в меховой безрукавке, криво перетянутой пулеметной лентой. Давясь и кашляя, Дроздов ухватился за ручку ближайшего к нему ящика и волоком потащил его с насыпи вниз, в самую гущу дыма. Стрельба внезапно усилилась, неподалеку с треском разорвалась ручная граната, осколки с визгом полоснули по броне, но поручик даже не вздрогнул: ему было не до того.

Ящик внезапно сделался легче, и, вынырнув по ту сторону дымовой завесы, Дроздов разглядел Одинцова, который держал ящик за вторую ручку, весело скаля зубы, казавшиеся особенно белыми на загорелом закопченном лице.

– Перетрусил, Георгиевский кавалер? – крикнул Одинцов.

Дроздов не ответил: не хватало дыхания. Бросив ящик на землю, они отправились за следующим. Навстречу им из дыма шагнул здоровенный кряжистый мужик – тот самый, в меховой безрукавке, которого Дроздов принял за покойника. Кряхтя от натуги, «покойник» шел в полный рост, неся на плече ящик с золотыми слитками, в котором было шесть пудов веса. Дроздов схватился за наган, но Одинцов никак не прореагировал на появление бородача, и поручик решил, что вопросы будет задавать после того, как все закончится.

Дым густел, и ящики отыскивались с некоторым трудом. Нагибаясь, чтобы ухватиться за неудобную деревянную ручку, Дроздов краем глаза заметил, как из грязно-белой мути выскочила высокая фигура в выгоревшем мундире и вскинула к плечу винтовку.

Он даже успел разглядеть на этом плече тусклый блеск золотого погона, а на костистом загорелом лице – тонкие, ниточкой, любовно ухоженные усики, которыми так гордился их обладатель, поручик Окунь. Успел он и дотянуться до нагана, и даже поднять его, но вот на то, чтобы выстрелить, времени уже не хватило: в конце концов, Окунь тоже не был новичком. Трехлинейка звонко бахнула, из дульного отверстия вылетел сноп огня, показавшийся Дроздову огромным, как факел немецкого огнемета. Падая на спину, он услышал еще один выстрел и по звуку узнал двенадцатизарядный маузер Одинцова.

Уже лежа на спине, он услышал возле себя хруст гравия. Платок, которым была обвязана нижняя часть его лица, задрался, сбившись на глаза. Дроздов хотел сдвинуть его, чтобы видеть подошедших, но не смог пошевелиться. Это показалось ему ужасно нелепым.

– Дышит, – сказал где-то далеко вверху голос Одинцова.

Твердые пальцы ощупали грудь поручика, и другой голос басисто, как в бочку, ответил:

– Не жилец.

– Баба с воза – коню легче, – заключил Одинцов. – Бери ящик, Ферапонтыч.

«Сука», – хотел сказать Дроздов, но у него ничего не вышло: похоже что он вдруг разучился говорить. Тяжелые шаги по гравию торопливо удалились, а через полторы минуты поручик Дроздов умер.

По этой причине он так и не увидел, как в яростной и короткой штыковой контратаке охрана бронепоезда уничтожила остатки банды, после чего завал разобрали, и стальная змея, лязгнув напоследок буферами, продолжила свой путь на восток, к морю.

В силу все тех же досадных обстоятельств поручик Дроздов так и не увидел, как его старинный приятель Одинцов и его проводник и адъютант Ферапонтыч, погрузив клейменные двуглавыми орлами ящики на двух вьючных лошадей, взяли курс строго на юг, к китайской границе, ни разу не оглянувшись на затянутый густым дымом распадок между крутыми склонами двух поросших лесом сопок.

* * *

Путь на юг – дело утомительное, требующее терпения и выносливости. Так было всегда, и невидимые линии границ, исполосовавшие землю вдоль и поперек, вовсе не облегчают дорожных тягот. В этом нет ничего удивительного: границы предназначены совсем для другого, и граница между Россией и Украиной не является исключением из этого правила, скорее наоборот.

Сергей открыл глаза и понял, что автобус стоит уже несколько минут. Как всегда, когда ему доводилось уснуть на колесах, ему приснилась какая-то путаная приключенческая чепуха, во сне казавшаяся очень логичной и связной, а после пробуждения представлявшаяся заунывным бредом. Пока Дорогин пытался разобраться в том, что же все-таки ему снилось, остатки сна выветрились из головы и сновидение окончательно забылось, привычно оставив после себя неприятный осадок какой-то недосказанности.

Дорогин посмотрел на Тамару. Она спала, повернувшись к нему спиной. Он поправил сползшую с ее плеча джинсовую куртку и, приподнявшись, выглянул в окно.

Темень за окном была не полной: время от времени ее рассекал скользящий свет фар, а поодаль, на обочине, тускло светился замызганный стеклянный павильончик придорожной закусочной. Внутри Сергей сумел разглядеть два или три столика и некое подобие барной стойки, за которой скучала в одиночестве заспанная женщина лет тридцати пяти в мятом белом халате и сбитой на сторону наколке. Она устало курила, глядя прямо перед собой равнодушным взглядом и стряхивая пепел в одноразовую пластиковую тарелку со следами томатного соуса. Падавший из окон закусочной тусклый электрический свет озарял засыпанную крупным гравием обочину дороги. На границе света и тьмы призрачно горбатилась изуродованная, смятая и перевернутая тяжелыми колесами и гусеничными траками глина, а еще дальше смутно белели на черном фоне леса бетонные столбики ограждения.

Немного правее, впереди автобуса, Дорогин рассмотрел длинную вереницу тяжелых автофургонов, терпеливо стоявших с потушенными фарами и выключенными двигателями. Эта унылая колонна, которая, казалось, навеки вросла в асфальт шоссе, окончательно прояснила ситуацию, и Дорогин понял, что впереди пункт таможенного контроля.

Он тихонько вздохнул. Судя по длине колонны, задержка обещала выйти весьма продолжительной.

Некоторое время Сергей пытался найти во всем этом хоть какой-нибудь смысл, не нашел и привычно махнул рукой: очередь на таможне была просто очередной нелепостью в длинном ряду других нелепостей, которыми изобиловала нынешняя действительность;

Он попытался снова уснуть, но очень быстро понял, что выспался. Это частенько случалось с ним в пути: именно тогда, когда умнее всего было бы спать мертвым сном двадцать четыре часа в сутки, убивая кажущееся абсолютно неподвижным время, глаза, как нарочно, не желали закрываться.

Несколько минут он полулежал в кресле, старательно делая вид, что не замечает зуда, возникшего вдруг на кончике носа. Когда зуд сделался нестерпимым, он все-таки почесался. Зуд исчез и немедленно появился за ухом. Одновременно ему до смерти захотелось выкурить сигарету, и Дорогин понял, что ничего не выйдет и придется вставать.

Осторожно, стараясь не потревожить Тамару, он выбрался из кресла и стал пробираться к дверям по заставленному сумками проходу. Оказалось, что дорожная бессонница мучает не только его: то и дело неподвижно сидевшие в креслах люди поворачивали голову на звук его шагов, несколько кресел вообще были пусты, а сидевшая слева от прохода супружеская чета, шурша целлофаном и фольгой, поглощала взятые в дорогу продукты.

Передняя дверь автобуса была приоткрыта, и из нее сильно тянуло сквозняком. Ни водителей, ни кривоногой девицы с якорями в салоне не оказалось – вероятнее всего, они ушли вперед, в голову очереди, где за недалеким пригорком скрывалось невидимое отсюда здание таможни.

Нашаривая в кармане сигареты, Дорогин спрыгнул на не успевший остыть после дневного пекла асфальт. «Часа три простоим, – подумал он, на глаз прикинув длину очереди. – А то и все четыре. А если не успеем проскочить до пересменки, стоять нам здесь вечно, как пирамидам…»

Отношение к таможенникам у него было сложное.

Может быть, подумалось ему, где-то и существуют честные чиновники таможенной службы. Вот бы взглянуть хоть одним глазком!

Он закурил, с удовольствием ощущая, как табачный дым прочищает горло, прогоняя остатки сна. Поодаль, будто в ответ на поданный им сигнал, загорелась тлеющая красная точка. Сергей всмотрелся, до предела сузив зрачки, и различил смутный белый силуэт – большой, как парус яхты. Он почти сразу догадался, кто это, и раздавшийся секунду спустя хрипловатый, но все еще сохранивший глубину и силу голос подтвердил его догадку.

– Не спится, молодой человек? – осведомилась величественная пожилая дама в пляжной шляпе.

Подойдя поближе, Дорогин убедился в том, что шляпы на ней нет, а казавшиеся в темноте совсем белыми волосы гладко зачесаны назад и собраны в тугой пучок на затылке. Старуха неторопливо, с видимым удовольствием курила свою не правдоподобно длинную папиросу, плавно поднося ее ко рту и сбивая пепел короткими и точными, почти мужскими щелчками.

– Дорога – дело такое, – ответил Сергей, останавливаясь рядом с ней и невольно вдыхая исходившую от нее терпкую смесь ароматов турецкого табака и каких-то незнакомых, но очень дорогих духов. – Днем спишь как убитый, а ночью сидишь, как пенек, и хлопаешь глазами.

– Вы не заметили, – спросила старуха, – та пара, что сидит напротив меня, уже закончила трапезу?

Дорогин негромко фыркнул.

– Понятно, – опередила его ответ старуха и тихо вздохнула.

– Вы чем-то опечалены? – решил подыграть ей Сергей.

– Не смейтесь, юноша, – грустно сказала пожилая дама, – здесь нет ничего смешного. Вы видели, какая большая у них сумка с продуктами? К тому же они так стараются не шуметь, что их слышно за версту.

Они немного посмеялись. Смеяться вместе с этой женщиной было как-то по-особенному уютно, и Сергей подумал, что в свое время она, должно быть, кружила головы направо и налево. Это особенно хорошо чувствовалось сейчас, когда темнота милосердно скрывала ее возраст и судить о ней можно было только по голосу, по тому, что и как она говорила, да по запаху духов и редкого в наших широтах турецкого табака.

– Вы не хотите немного пройтись? – предложила она. – Я бы взяла вас под руку, и у нас получилась бы прелестная прогулка под звездами.

Сергей невольно поднял голову и посмотрел в небо. Звезды были на месте, и даже более того: здесь, где их ничто не затмевало, они были на удивление крупными и яркими, а их количество наводило сладкую жуть.

– Красиво, правда? – заметив его движение, спросила она, и Дорогин кивнул.

– Красиво.

Он согнул калачиком левую руку, и его собеседница с готовностью оперлась на нее. Продолжая покуривать и ведя негромкую беседу, они двинулись по узкому пространству между молчаливой темной колонной большегрузных трейлеров и не менее молчаливым рядом стоявших бампер к бамперу легковушек.

– Ваша девушка вас не приревнует? – спросила старуха, и Дорогин замялся, не зная, что ответить. Положительный ответ прозвучал бы как предложение прервать прогулку, а отрицательный выглядел бы просто невежливо: чего, дескать, ревновать к старухе?

– Она у меня умная, – ответил он наконец, – и почти без атавизмов в сознании.

– В таком случае вам нужно быть очень осторожным, – лукаво заметила его спутница. – Любовь – тоже атавизм.

– Я же сказал: почти, – парировал Дорогин, и она рассмеялась.

– А вы большой дипломат, – сказала она. – Кстати, меня зовут Анной Ивановной. Анна Ивановна Прохорова.

– Сергей Дорогин, – представился Сергей. – Вы не видели, куда подевалось все наше начальство?

– Если вы имеете в виду ту девушку в морских трусиках, то она, похоже, отправилась на поиски человека, который за малую мзду пропустил бы нас через таможню.

При упоминании о «морских трусиках» Дорогин, не сдержавшись, тихо хохотнул.

– А водители? – спросил он.

– Тоже куда-то ушли вместе с этими неприятными молодыми людьми. Хорошо, если не в ближайшую пивную.

– Не похоже, – сказал Сергей. – Ближайшая пивная, как вы могли заметить, находится в двух шагах от нашего автобуса. А что это за неприятные молодые люди?

– Неужели вы не заметили? Эта парочка, которая всю дорогу старательно делает вид, что незнакома: юноша в белых одеждах с фигурой Геракла и физиономией вышибалы и второй, у которого череп как у больного водянкой головного мозга.

Описание было таким точным, что Сергей поневоле представил себе обоих: и пляжного атлета, который не понравился ему еще в Москве, и странноватого на вид типа, который сидел на переднем сиденье, когда автобус с опозданием пришел на автостанцию.

Теперь, когда Анна Ивановна назвала их парочкой, он понял, что старуха скорее всего права. В памяти всплыли десятки незначительных мелочей, странные взгляды, которыми обменивались эти двое, и те несколько слов, которыми они успели перекинуться на предыдущей стоянке, когда вся мужская половина пассажиров перекуривала в тени заднего борта. То, что большеголовый парень приехал на автостанцию вместе с водителями, прямо указывало на связь между шоферами и «парочкой». Дорогин пожал плечами: если вдуматься, ему не было никакого дела ни до водителей, ни до их связей. В конце концов, и водители, и проводники пассажирских вагонов повсюду таскают за собой друзей, родственников и всевозможных знакомых, экономя тем самым их деньги.

Пройдя еще немного, они повернули и неторопливо двинулись обратно.

– А знаете, – нарушила молчание Анна Ивановна, – мне показалось, что одному из наших водителей стало плохо. Тому, который постарше. Я вдруг вспомнила сейчас: эти молодые люди вели его под руки, а он как-то странно переставлял ноги.

– Бывает, :

– равнодушно отозвался Сергей. – Тогда ясно, куда они все подевались. Скорее всего отправились искать какой-нибудь медпункт. Собственно, мне тоже показалось, что водитель неважно себя чувствует: какой-то он был бледный…

– Он был каким-то бледным, – машинально поправила его Анна Ивановна.

– Вот так штука, – поразился Сергей. – Вы разве тоже педагог?

– Во-первых, нет, а во-вторых, почему «тоже»?

– Просто мне показалось, что у нас пол-автобуса учителей.

– Вы что, обиделись? Право же, не стоит.

– Да ни в коем случае! – смеясь, воскликнул Сергей. – Просто это у вас так прозвучало… Ну, словно вы всю жизнь поправляли учеников.

– Ничего подобного. Просто у меня внук, и я стараюсь сделать так, чтобы он, когда вырастет, не говорил «наложить в тарелку» и «одеть штаны».

– И вечный бой, покой нам только снится… – негромко продекламировал Сергей.

– Неужели это так заметно? – искренне огорчилась Анна Ивановна.

– Не очень, – признался Дорогин. – Для воинствующей бабушки вы на удивление непринужденно держитесь.

– Юный нахал, – сказала Анна Ивановна. – Вас за это следовало бы высечь, но тогда ваша девушка наверняка вас приревнует.

– Несомненно, – подтвердил Дорогин. – Она медицинская сестра и, кажется, до сих пор воспринимает меня как своего пациента.

Вскоре из темноты проступила бледно-серая громада автобуса. Возле передней двери, озираясь и придерживая теплый воротник свитера, стояла Тамара.

– Ну вот, – сказала Анна Ивановна, – нас все-таки застукали.

Она отпустила локоть Сергея, и он, ускорив шаг, подошел к Тамаре.

– С кем это ты прогуливаешься? – поинтересовалась та. – Я проснулась, а тебя нет…

– Эх, – с покаянным видом воскликнул Сергей, – проспала ты свое счастье! Я тут познакомился с такой женщиной…

– Не волнуйтесь, милочка, – успокоила, подходя, Анна Ивановна. – С этим знакомством ваш спутник опоздал лет этак на пятьдесят, если не больше.

Тамара улыбнулась и хотела что-то ответить, но тут откуда-то справа, из казавшейся в темноте совершенно непролазной чащи леса, долетел приглушенный тонкий отчаянный вскрик. Тамара вздрогнула и прижалась к Сергею. Он обнял ее за плечи и прижал к себе еще плотнее.

– Ну, чего ты испугалась? – спросил он. – Это просто ночная птица.

– Птица ли? – с сомнением переспросила Анна Ивановна, всматриваясь в темноту.

– Ну, может быть, и не птица. Возможно, это какой-нибудь заяц угодил в когти сове.

– Ужас, – сказала Тамара. – Пойдемте в автобус, я замерзла.

Перед тем, как прикрыть за собой дверь автобуса, Дорогин обернулся с подножки и некоторое время вглядывался в черный ночной лес. Крик не повторился, вокруг царила тишина, нарушаемая только сонным бормотанием пассажиров да отдаленным стрекотом цикад. Он вернулся на свое место, устроился поудобнее рядом с Тамарой и уснул.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19