Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Убийство Моцарта

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Вейс Дэвид / Убийство Моцарта - Чтение (стр. 13)
Автор: Вейс Дэвид
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


Гроб замолчал, а потом добавил:

– Я хочу обратить на это ваше внимание. Будьте готовы к тому, что с ним придется поторговаться. Бетховен прославленный композитор, но когда он нуждается в деньгах, он забывает о гордости и достоинстве, что, несомненно, послужит вам на пользу.

– Вы согласны с мнением Оффнера? – спросил Джэсон.

Гроб усмехнулся:

– Кто может предвидеть капризы публики? Помните, Бетховен не постесняется запросить с вас побольше. Сколько Общество готово уплатить за ораторию?

– Не знаю, – ответил Джэсон. – Все зависит от обстоятельств.

– Отчего начальник полиции изменил свое мнение и дал разрешение на концерт? – спросила Дебора.

– Видимо, убедился, что музыка не подрывает основ государства.

– А откуда он это знал, не прослушав музыку? Гроб снисходительно посмотрел на нее.

– Вполне возможно, что один из музыкантов оркестра состоял на службе в полиции. В Вене это случалось.

– Шпион? Осведомитель? – возмутился Джэсон.

– Это одно из предположений. Однако я подозреваю, что князь Седельницкий, как глава полиции, решил избавить себя от неприятных сюрпризов. Ну, а когда после генеральной репетиции он убедился, что музыка Бетховена приемлема, он решил, по мере возможности, не раздражать влиятельных покровителей Бетховена. К тому же он гордился своей просвещенностью. Оглядывая зал, я заметил в глубине одной из лож и самого князя в окружении целой свиты подчиненных, важного, словно эрцгерцог, и надежно скрытого от взглядов.

– А как же музыка Бетховена? – спросил Джэсон. С каждым новым упоминанием фигура князя Седельницкого становилась все более зловещей, и Джэсону хотелось переменить тему разговора. – Вам понравились его новые сочинения?

Гроб гордился своими суждениями и не желал торопиться. Взвешивая каждое слово, он продолжил рассказ.

– Я никогда не питал особой любви к духовной музыке, поэтому почти не прислушивался, пока не раздались аккорды новой симфонии. Бетховен не приспосабливался к вкусам публики, я это понял сразу, он сочинил музыку мрачную, торжественную, исполненную бурных, напряженных страстей-; он словно бросал вызов всему свету: „Пусть я глух, но я одержал победу. Я победил, а на остальное наплевать!“

Бетховен стоял по правую руку от дирижера, неотрывно глядя в партитуру, словно желая убедиться в точности исполнения, но я не сомневался, что он не слышит ни единой ноты. Я внимательно следил за ним. Затем он повернул голову так, чтобы его ухо, не утратившее еще остатков слуха, могло уловить некоторые звуки. Мне казалось, что всякий раз, когда исполнялась его музыка, Бетховен какой-то частью своего существа надеялся что-нибудь услышать. И всякий раз терпел разочарование.

Когда симфония закончилась, нарастающие аплодисменты вылились в бурную овацию; подобного восторга я, пожалуй, никогда в жизни не слыхал. Повернувшись спиной к бушевавшей публике, Бетховен был недвижим. Он ничего не слышал.

И как раз в тот момент, когда овация, казалось, достигла своего апогея, Каролина Унгер, которая пела в симфонии, вышла из-за кулис на сцену и раскланялась перед восторженно аплодировавшей публикой, а затем взяла Бетховена под руку и повернула его лицом к залу, чтобы он мог увидеть, как зрители машут ему платками и неистово хлопают. И вдруг его фигура, подобная молчаливому изваянию, ожила и подалась вперед, он, наконец, осознал происходящее и, словно высвободившись из ледяных тисков, поклонился залу.

Это был чудесный момент! Он стоял, глядя на машущий ему восхищенный зал и словно приветствовал прорезавший темноту свет, яркий и теплый, как само солнце. Я навсегда запомнил это мгновение.

Ответом на его поклон был длительный взрыв аплодисментов, подобный грому среди ясного неба. Каролина Унгер, к которой он питал симпатию, снова подтолкнула его вперед.

И когда он снова поклонился, крики и взмахи платков возобновились с такой страстью, что внезапно раздался голос начальника полиции: „Довольно!“

Меня это неприятно поразило, и у меня невольно мелькнула мысль, что на этот раз глухота Бетховена, который стоял словно Орфей в аду, оказалась весьма кстати.

Но публика не обратила никакого внимания на окрик князя Седельницкого, на этот раз она готова была пренебречь цензурой и дать волю своим чувствам.

По обычаю императорскую семью трижды приветствовали аплодисментами, но Бетховена публика заставила раскланиваться пять раз!

„Верно, Седельницкий теперь сожалеет, что не запретил концерт, – шепнул мне доктор Лутц. – Теперь на произведения Бетховена уже никто не наложит запрета“.

Через несколько недель концерт повторили, и все обошлось мирно, без вмешательства властей.

– И Бетховену заплатили сколько он хотел? – спросила Дебора.

– Нет. Его ожидало сильное разочарование. Хотя доход от концерта составил более двух тысяч гульденов, после уплаты всех расходов ему причиталось всего лишь четыреста гульденов. Бетховен был страшно рассержен. Но, может, именно поэтому он с особым вниманием отнесется к заказу на ораторию. Ну, а вы, господин Отис, что вы решили насчет собственных денег?

– Я хочу поместить их в ваш банк. Когда мы здесь окончательно устроимся.

– Прекрасно. Вы об этом не пожалеете.

Лицо Гроба засияло благожелательной улыбкой, и Джэсон осмелился попросить:

– Я буду вам очень обязан, если вы сумеете поговорить с Губером относительно наших паспортов.

– Теперь-то вы, наконец, поверили, что Моцарт умер естественной смертью?

Джэсон кивнул, не желая продолжать разговор на эту тему из боязни проговориться.

– Я постараюсь сделать все, что в моих силах, – пообещал банкир.

– Благодарю вас. Я думаю переехать из гостиницы. К тому же очень обременительно докладывать в полицию о каждом своем шаге.

– Вы недовольны комнатами?

Не мог же он признаться Гробу, что квартиру их подвергли обыску, и Джэсон снова лишь кивнул в ответ.

Но Гроб, желая подчеркнуть свою значимость и показать, что его не стоит недооценивать, заметил:

– Что ж, вы правильно решили. Вам будет куда удобней жить на частной квартире. Ключи от нее будут находиться только у вас.

Заметив смущение Джэсона, Дебора поспешила ему на помощь:

– Господин Гроб, вы так и не докончили свой рассказ. Я не поняла, отчего поведение Бетховена чуть было не вызвало скандал?

– Сомневаться в необходимости цензуры было с его стороны неразумно. Следует уважать установленные правила приличия, а он мог вызвать своим поведением общественные беспорядки. Его музыка могла послужить поводом к публичному проявлению недовольства. Его республиканские взгляды хорошо всем известны. Чересчур восторженные аплодисменты могли привести к нежелательным последствиям.

– И это все из-за того, что он добился исполнения двух своих сочинений? – с неодобрением спросил Джэсон.

– Музыка тут ни при чем. Дело в том, что Бетховен вел себя вызывающе. Именно этому более всего и аплодировал зал. Его произведения со временем все равно бы исполнили. Раньше или позже.

Музыкальный мир Вены до сих пор представлялся Джэсону щедро населенным талантами. Но рассказ Гроба и то раздражение, с каким он отвечал на их вопросы, стараясь при этом сохранить внешнюю пристойность, заставили Джэсона поверить в реальность опасностей, грозящих композиторам.

Вид у Гроба вдруг снова стал задумчивым. Он сказал:

– Вам нужно послушать бетховенскую музыку. Ее исполняют на следующей неделе, вместе с симфонией Моцарта и сочинением Шуберта, нового молодого композитора. Будет весьма кстати, если при встрече с Бетховеном вы сможете поговорить о его музыке. Я могу сопровождать вас на концерт.

Понимая, что это шаг к примирению и что, несмотря на разногласия, банкир оказался ему полезен, Джэсон поблагодарил:

– Вы очень любезны, господин Гроб.

– Венцы самый музыкальный народ в мире, – с гордостью объявил Гроб.

– Поэтому мы сюда и приехали.

– Разумеется, Вы очень настойчивый молодой человек. – И после долгой паузы банкир добавил: – Если концерт и явился в какой-то степени демонстрацией чувств, то в общем все сошло благополучно. Хотя публика и перешла пределы дозволенного. Что ж, я должен признать, что симфония дала им для этого повод. Порой бетховенская музыка казалась мне беспорядочным смешением звуков, порой она утомляла, и я до сих пор не имею о ней определенного мнения, но, как ни удивительно, нахожусь под ее впечатлением постоянно. Когда я слушал ее, она казалась мне криком о помощи. Несмотря на оду „К радости“, Бетховен словно возвещал миру о своих страданиях; но теперь я понял, что то не был крик о помощи, ведь он знает, что никто не в силах ему помочь и положить конец его страданиям; то не был даже крик отчаяния, как бы скорбно ни звучала музыка, нет, это была скорее победа над одолевавшими его страхами. Крик шел из самой глубины сердца, его должны были услышать, в нем звучала одновременно надежда и глубокая грусть.

Джэсон чуть было не спросил Гроба, а не испытывает ли он подобные чувства лишь потому, что они его слушают? Но он не спросил, решив, что лучше оставить этот вопрос без ответа.

Гроб казался искренне опечаленным.

19. Река жизни

Спустя неделю состоялся симфонический концерт. Он был дан австрийским филармоническим Обществом в театре „Кертнертор“. В программе концерта стояли увертюра к „Розамунде“ Шуберта, симфония ля мажор Бетховена и симфония соль минор Моцарта.

– Чисто венская программа, – сказал Гроб, сопровождая Джэсона, Дебору и доктора Лутца в ложу. – В Вене любят симфонии. В исполнении симфоний у нас нет соперников. Ведь Вена – родина отца симфонии Гайдна и признанного мастера симфонии Бетховена.

Джэсон впервые в жизни присутствовал на концерте симфонической музыки. В этом театре ему все казалось чудесным. Никогда еще он не видел такого большого числа музыкантов, ни в Бостоне да и во всей Америке не слышал подобного оркестра. Сыгранность оркестра, подчинявшегося каждому движению дирижера, потрясла его.

И тут Джэсон вздрогнул от неожиданности: среди музы кантов он заметил Эрнеста Мюллера. Дебора тоже заметила Эрнеста и сделала знак Джэсону, чтоб он молчал. Почему престарелый музыкант не оповестил их о концерте дивился Джэсон. Здесь ведь было чему поучиться Джэсон внимательно слушал, весь отдавшись во власть музыки.

После увертюры к „Розамунде“ доктор Лутц сказал:

– Шуберт безусловно талантлив, его мелодиям нет равных.

Джэсон согласно кивнул. Его пленила нежность и красота шубертовской музыки. Однако он сразу понял, что Бетховен – совершенно другой, в чем-то противоположный Шуберту.

Перед началом симфонии ля мажор Гроб с видом знатока пояснил Джэсону.

– Это седьмая по счету бетховенская симфония. Первое ее исполнение явилось настоящим триумфом Прекрасная вещь. Между прочим, довольно патриотичная.

Нет, бетховенская симфония – это нечто гораздо боль шее, думал Джэсон, музыка его скорее властная, нежели красивая, полная бурной динамики, лишенная всякой сдержанности. В ней ощущалась воля человека, с которой нельзя было не считаться, симфония утверждала это каждой нотой Композитор по-своему и настойчиво выражал свою мысль, он держал музыку в полном подчинении, наделяя ее страстной выразительностью.

В антракте Джэсон сидел погруженный в раздумье, в то время как остальные оживленно беседовали. Влюбленный в музыку Моцарта, он не мог столь же быстро отдать свое сердце Бетховену, хотя бетховенская музыка сильно взволновала его. Ему казалось, что подобная внезапная любовь не нашла бы, в отличие от Моцарта, ответного отклика у самого Бетховена. Однако симфония ля мажор не выходила у него из головы, правда ему не удавалось с легкостью напевать ее про себя, как это получалось с большинством мелодий Моцарта.

Симфония Бетховена не оставила равнодушной и Дебору Он выражал свои чувства с удивительной, всепокоряющей силой и ей это нравилось. Неудивительно, думала она, что композитор запрашивал за свои сочинения столь высокую цену.

Первые же аккорды моцартовской симфонии соль минор восхитили Джэсона. Ему никогда не доводилось слышать ничего подобного. Казалось, Моцарт вложил в эту музыку всего себя целиком. Вот голос поет во мраке, а потом словно освободившись от оков темноты, вырывается на сверкающий солнечный свет. Если бы господь мог петь, он пел бы именно таким голосом. Слушая эту музыку, кажется, что ты паришь в вышине, между небом и землей, и все доступно твоему взору Моцарт! Какое поразительное, сложнейшее создание природы!

Когда соль-минорная симфония закончилась и раздались аплодисменты, доктор Лутц печально покачал головой.

– Подумать только, что при жизни Моцарта она никогда не исполнялась, – сказал он.

– Невероятно! – Джэсон ушам своим не верил. – Он ведь был уже известным композитором, когда ее писал, не так ли?

– Да, с шестилетнего возраста он прославился как вундеркинд и стал самым знаменитым пианистом Европы. Большинство его произведений исполнялось сразу после их создания Чаще всего он писал их для предстоящего концерта Он был лучший пианист своего времени и почти все фортепьянные концерты писал для собственного исполнения.

– Неужели он действительно не слышал исполнения этой соль-минорной симфонии?

– Никогда! – с грустью произнес Лутц. – Последние три симфонии были найдены лишь после его смерти. Они прозвучали только у него в голове.

– Но почему? Такую божественную музыку я услышал впервые.

– Причина неизвестна.

– Как это все трагично.

– И тем не менее он продолжал сочинять.

Джэсон заметил, что Гроб не пропускает ни единого слова, и все-таки решился задать доктору Лутцу вопрос:

– А не кажется ли вам, что все это имеет непосредственную связь с событиями того времени?

– Что вы хотите сказать? – спросил доктор Лутц. Аплодисменты стихли, и публика покидала зал. Дебора встала, всем своим видом выражая нетерпение.

– Господин Гроб рассказывал, что Девятой симфонии Бетховена грозила та же участь По политическим причинам.

– С Моцартом все было иначе, – заметил Гроб. – Пожалуй, нам пора идти.

– Одну минутку. Скажите, доктор Лутц, вы считаете, причины тут были политические?

– Они были несколько иными, чем у Бетховена.

– Какими же?

Скрывая свое раздражение, Гроб прервал их с вежливой улыбкой:

– Я полагал, господин Отис, что вы не будете вмешиваться в эти дела.

– А я и не вмешиваюсь. Просто не верится, что такая прекрасная музыка не заслужила исполнения.

– Многие вещи немыслимо себе представить. И все-таки они происходят. Здесь поблизости есть приличная кофейня, где мы сможем обсудить ваш предстоящий визит к Бетховену.

Когда они вышли из театра, доктор Лутц отстал от Гроба и Деборы и тихо сказал Джэсону:

– Антон Гроб считает мое мнение ни на чем не основанным, но я придерживаюсь его уже много лет. Мне всегда казалось, что причина равнодушия к Моцарту в последние годы его жизни заключалась не в нем самом. Виновно было время, в которое он жил. В 1789 году с падением Бастилии началась Французская революция, а к 1791 году, году его смерти и наибольшего забвения, Марию Антуанетту заточили в тюрьму и ей грозила казнь, что и произошло позже. Она была австрийской принцессой и сестрой императора. Естественно, что все заботы императорской семьи были о ней и о собственной безопасности. Революция во Франции превратилась в реальную угрозу, так что у дворянства, и тем более у императорской семьи, не было ни времени, ни возможности подумать о простом музыканте. Его судьба никого не беспокоила, все были заняты бедой, грозившей Марии Антуанетте. Вот почему Моцарт был забыт и умер в таком молодом возрасте. Как только о нем забыли, он впал в нищету и уже не в состоянии был прокормить себя; а его роковая болезнь явилась результатом этих несчастливых обстоятельств.

– Вы считаете, что Моцарт явился жертвой Французской революции?

– По существу, да.

– Но вы допускаете, что у него могло быть много недругов?

– Которые вредили ему. Да. Но что по-настоящему погубило его, так это Французская революция. Моцарт пал жертвой своего времени.

Джэсон чувствовал, что Лутц говорит с искренней убежденностью. И, по всей вероятности, рассуждал он, события того времени действительно не благоприятствовали Моцарту. Но за этим оставалось еще много нерешенных вопросов.

Кофейня находилась неподалеку от театра „Кертнертор“; широкая деревянная дверь, украшенная узорчатой решеткой, вела в просторный, светлый зал; лампы висели почти над каждым столом.

Гроб, как видно, завсегдатай кофейни, предложил им на выбор баварское пиво, благородное Сексардское вино, черный кофе, кофе с молоком, горячий пунш и бренди.

Официант с услужливостью провел их к любимому столу банкира, откуда хорошо обозревался весь зал.

– Сюда иногда заходит Шуберт, – сказал Гроб. – Вам нравится его музыка, господин Отис?

Гроб расположился между Джэсоном и Деборой, а доктор Лутц занял место рядом.

– Да, я нахожу музыку Шуберта приятной, – отозвался Джэсон. – Мы признательны вам за концерт. Многое явилось для меня открытием.

– Шуберт многообещающий молодой композитор. Ну, а как вам понравилась симфония Бетховена?

– Необычайно! А сам Бетховен такой же категоричный и властный, как его музыка?

– Он любит считать себя неуязвимым, а когда жизнь доказывает обратное, он сердится. Он возвращается в Вену на следующей неделе, и я хочу устроить вам встречу. Госпожа Отис, а вам концерт понравился?

– Очень понравился. В особенности Бетховен. – Симфония соль минор Моцарта задела слишком сокровенные струны ее души, и ей не хотелось ни с кем делиться своими переживаниями.

– Господин Гроб, – спросил Джэсон, – вы говорили с Губером относительно наших паспортов?

– Я выполнил свое обещание.

– И что же?

– Губер рассматривает вашу просьбу.

– Но он не вернул паспорта?

– Пока нет. Это вопрос времени. Дебора спросила:

– Когда же он их отдаст?

– Не нужно вмешиваться в работу полиции, госпожа Отис. У них свои законы и им следует подчиняться. Если все пойдет гладко, вы скоро получите паспорта обратно. Господин Губер не оставит без внимания мою просьбу.

– Вы, по-видимому, сделали все от вас зависящее, – вежливо заметила Дебора, отнюдь не будучи в том уверена. – Мы ценим ваше дружеское участие.

– Спасибо. Надеюсь, вы последуете моему доброму совету. Как только вы переедете на квартиру, я извещу Губера. Ему все равно все станет известно, в противном случае это произведет на него нежелательное впечатление.

– Я извещу Губера сам. А знает ли Бетховен, почему я хочу с ним встретиться?

– Я не вдавался в подробности. Вы это сделаете сами. Он не скрывает, что нуждается в деньгах, ну, а то, что вас представляю я, имеет немаловажное значение. Бетховен отлично осведомлен о репутации моего банкирского дома и сказал, что рад будет с вами познакомиться. Однако он человек настроения. Не удивляйтесь, если он не раз изменит день встречи и, тем более, свое отношение во время беседы.

– Насколько мне помнится, господин Отис, – вдруг вернулся к прежней теме доктор Лутц, – Моцарт предлагал свою соль-минорную симфонию нескольким музыкальным издателям, в том числе и Фрицу Оффнеру, но безуспешно.

– Непостижимо! – воскликнул Джэсон. – Мне кажется, единственное, о чем я пожалею на смертном одре, так это о том, что никогда больше не услышу эту симфонию. Ты согласна со мной, Дебора?

Соль-минорная симфония понравилась Деборе больше других вещей Моцарта, музыка глубоко тронула ее, но ей не хотелось в этом признаваться. Что нового может она сказать о симфонии, чего бы не сказал сам Джэсон. И Дебора отделалась уклончивым ответом:

– Необычайная музыка. Бурная, словно река жизни. Мне хотелось бы послушать ее еще раз.

20. Нечто новое

Джэсон подыскал комнаты на Петерсплац, которые пришлись ему по вкусу, и, решив сделать сюрприз Деборе, повел ее смотреть квартиру уже после того, как ее снял.

Пока они пешком направлялись к их новому жилищу, он и словом не обмолвился о цели прогулки. В молчании прошли они весь Грабен, свернули на Петерсплац, – маленькую площадь чуть в стороне от Грабена, – обогнули старинную церковь св. Петра, и тут Джэсон замедлил шаги.

Он был в приподнятом настроении. Остановившись перед серым трехэтажным домом, очень похожим на тот, в котором Моцарт провел последний год жизни, Джэсон похвалился:

– Я снял здесь квартиру в пять комнат. Хозяйка живет в нижнем этаже, а мы займем весь бельэтаж: второй этаж свободен, значит, нам будет спокойно. А Ганс может поселиться в мансарде. Тут есть и конюшня для нашей кареты и лошадей, а позади дома сад – все к нашим услугам.

Вот как, подумала Дебора, всем распорядился сам, даже с ней не посоветовался. Она почувствовала себя обиженной, хотя дом ей понравился.

– Дом не слишком красив, – ответила она. – Церковь будет вечно у нас перед глазами, а уродливее строения я не видывала, нечто серо-желтое и купол тяжелый, ну прямо турецкий, а все вместе жалкое подражание Святому Петру в Риме.

– Но расположение прекрасное. Здесь мы обретем то уединение, о котором мечтали. Сюда не доносится шум с Грабена и в то же время мы в центре города.

– А достаточно ли света и воздуха?

– Окна выходят на юг и на запад, значит, солнца и тепла будет достаточно. И в отличие от сырых, темных узких улочек, которые тебе не по вкусу, Петерсплац открытое и светлое место.

Однако Дебора решила так легко не сдаваться и никакого интереса не проявлять. Место ей нравилось, но переезд не предвещал ничего хорошего. Не сделает ли Джэсон эту квартиру их постоянным местожительством?

– До дома Эрнеста Мюллера и Гроба отсюда совсем недалеко, – сказал Джэсон, – а дом Моцарта, где он жил со своей женой, и вовсе по соседству.

– Кто тебе показал этот дом, Мюллер?

– Чем ты недовольна?

– Вы осматривали его без меня? – Это прозвучало как обвинение, и он рассердился. Собственническая черта в ее характере – желание следить за каждым его шагом – вызывала у него неприязнь. Слава богу, он сумел избежать ее опеки и с помощью Мюллера снял этот дом.

– Мне казалось, ты не доверяешь Мюллеру, – заметила Дебора.

– Кое в чем не доверяю. Пойдем, я познакомлю тебя с хозяйкой.

Им пришлось долго стучать в деревянную массивную дверь, пока на стук отозвались. Уж не готовит ли ей Джэсон тут тюрьму, подумала Дебора, но фрау, открывшая дверь, тут же представилась Мартой Герцог и приветливо поздоровалась. Она была маленькой, худощавой женщиной, со сморщенной, как пергамент, кожей, и удивительно слово охотливой; она тут же принялась рассказывать, что ее муж и двое сыновей погибли в наполеоновских войнах, в чем виноваты Габсбурги, и единственное, что у нее осталось – этот дом. Да, кстати сказать, господин Моцарт проживал тут по соседству.

Джэсон повел Дебору наверх. Старинная каменная лестница ничем не освещалась, окружающий мрак нагонял на Дебору тоску и уныние. Первая комната-„наша приемная“, сказал Джэсон, – оказалась небольшой и скромно обставленной и не произвела на Дебору впечатления, но зато следующая – „гостиная“, с гордостью объявил он, – пришлась даже ей по вкусу. Большая и квадратная, она создавала впечатление простора. Стулья, обитые белой парчой, два красивой работы дубовых стола и небольшая люстра; но Дебору неприятно поразили следы сапог на красном бархате диванчика.

– Тут спал французский офицер, когда Вена была занята войсками Наполеона, – пояснил Джэсон.

Джэсон пришел в восторг от широких окон, выходящих на Петерсплац.

– Весь день у нас будет солнце! – объявил он. Музыкальная комната удивила Дебору. В ней стояло большое черное фортепьяно и было множество книг, среди них некоторые по музыке.

– Раньше здесь жил музыкант, – пояснил Джэсон. – Он сам обставил эту комнату. Тут была его постоянная квартира.

– А что с ним случилось? Джэсон, нахмурившись, молчал.

– Он попал в тюрьму? Или заболел?

– Нет. Потом узнаешь. Он умер несколько недель назад. Поэтому и освободилась квартира. Он был другом Эрнеста Мюллера, который и направил меня сюда.

Если раньше Дебора готова была признать мудрость его решения, то теперь ее настроение изменилось. Мысль о том, что ей придется жить в доме, где кто-то умер, спать на его кровати, навела ее на грустные размышления о собственной смертности и ей захотелось без оглядки бежать отсюда.

Джэсон поспешил увести ее в спальню, весело говоря:

– Мало того, что я смогу тут играть и сочинять музыку, – и это вновь усилило страхи Деборы – уж не хочет ли Джэсон поселиться тут надолго? – В нашем распоряжении прелестный сад, где можно почитать и отдохнуть.

Окна спальни выходили в густой сад и небольшой аккуратно ухоженный двор с фонтаном, окруженным каменными нимфами. Дебора смотрела на деревья, на фонтан со статуей Венеры посредине – изо рта у нее текла вода. Кругом порхали птицы и пахло цветами. Джэсон радостно озирал сад.

– А какая здесь кровать? Удобная?

– Превосходная. С солидным матрацем и большими подушками. Музыкант, живший тут, любил комфорт.

– От чего он умер?

– Не знаю. Какое это имеет значение? Нам повезло, что такая прекрасная квартира оказалась свободной, – сказал Джэсон.

Попробовал бы кто-нибудь так жестокосердно говорить о Моцарте, мелькнуло у Деборы. Она перешла к более практичным вещам.

– А как с отоплением? Скоро начнется зима, и я вовсе не хочу мерзнуть.

– Ты не наблюдательна. В каждой комнате есть печка. Странно, но она что-то не заметила ни одной. Неужели она стала такой рассеянной? Дебора присела на кровать. Как все нелепо получается, думала она; Джэсон, по-видимому, устраивается надолго, а денег, дай бог, чтобы хватило на два месяца.

– Не правда ли, уютные комнаты? Чего еще можно пожелать?

Не нужно позволять ему так уж восхищаться этой квартирой, и она спросила:

– А плата какая?

– Мне по карману. Так тебе нравятся комнаты?

У нее не хватило духу сказать нет. Она опустила голову, чтобы он не разглядел сомнения в ее глазах.

– Здесь лучше, чем в гостинице.

– А то, что Моцарт жил рядом, создает волнующее ощущение его присутствия. Как его симфония соль минор. – Ему нужно проникнуться атмосферой, в которой жил Моцарт, и здесь ему это удастся, подумал Джэсон.

– Позволь мне заплатить за квартиру хотя бы половину, Джэсон, дорогой, ты все делал по-своему, и путешествие обошлось нам очень дорого. Мы скоро сядем на мель.

Вероятно, в ее словах была доля правды, к тому же он часто в последнее время подумывал, не остаться ли им на постоянное жительство в Вене, о Бостоне он вспоминал все реже. Однако быстрота, с которой таяли деньги, тревожила его, их хватит едва ли на несколько месяцев, а между тем задержаться в Вене придется гораздо дольше.

– И я хочу внести свою долю и почувствовать себя твоим партнером, – добавила Дебора.

– Ты купила карету.

– Но это ничуть не связало тебя. Считай, что я даю тебе свою долю в долг. Ты возвратишь мне его по возвращении в Бостон.

Но он отказался от ее денег, сказав коротко:

– Я обойдусь.

После переезда на Петерсплац Джэсон условился встретиться с Губером.

Управление полиции находилось за углом их дома, что, по мнению Джэсона, составляло известное удобство, но пугало Дебору. На этот раз их провели в кабинет к Губеру вежливо и без задержек.

– Гроб, видимо, замолвил за нас словечко, – шепнул Деборе Джэсон.

Губер, поднявшись из-за стола, приветствовал их и предложил сесть.

– Я рад, что вы послушались моего совета и сообщили свой новый адрес, – сказал он. – Гроб известил меня, что вы хотите повидать Бетховена.

– Да, господин Губер. Как только он вернется в Вену.

– Сочинение оратории для него полезное занятие. У вас есть соответствующий текст?

– Текст? – Джэсон намерен был обсудить этот вопрос вначале с самим композитором, но Губер требовательно ждал ответа.

– У меня есть несколько текстов на выбор.

– Я полагаю, вы предложите ему религиозный сюжет?

– Постараюсь. Разве Бетховену указывают, что ему сочинять?

– Иногда это случается. Как долго вы собираетесь прожить на новой квартире? Хотя вы и гости, но злоупотреблять нашим гостеприимством не следует.

– Три месяца. Или, с вашего позволения, чуть дольше.

– Дольше?

– Переговоры могут затянуться. Я слышал, Бетховен бывает упрям.

– Это верно. – Губер записал их адрес на Петерсплац. Джэсон спросил: – Господин Губер, вы знали, что Бетховен находится в Бадене?

– Да.

– Но вы сказали, что…

– Что гостиница находится рядом с его домом. Я помню. Что вас беспокоит?

– О, ничего, господин Губер, – поспешно ответил Джэсон. – Вы так предупредительны, я…

– Вы жили рядом с Бетховеном. Так сказать, эмоционально.

– Конечно. Я буду весьма благодарен, господин Губер, если вы вернете нам паспорта, – сказал Джэсон.

– Не сомневаюсь. – Губер не двинулся с места.

– Как только все уладится, вы обещали нам их вернуть. Губер встал, показывая, что визит окончен.

Джэсон еле сдерживался, а Дебора в отчаянии воскликнула:

– Что от нас требуется, чтобы нам вернули паспорта?

– Вы удовлетворены своим посещением кладбища? – спросил Губер!

– Значит, это ваши люди устроили обыск у нас в комнатах? – возмутился Джэсон.

– В ваших комнатах? – рассердился Губер. – У вас есть доказательства?

– Мои записи лежали не в том порядке, как я их оставил.

– Вы уверены?

– Совершенно.

– Что ж, не все люди достаточно аккуратны, – холодно заметил Губер.

Губер, по-видимому, зол, что его поймали с поличным, подумал Джэсон.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25