Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Плот 'Медузы'

ModernLib.Net / Веркор Джейн / Плот 'Медузы' - Чтение (стр. 1)
Автор: Веркор Джейн
Жанр:

 

 


Веркор Джейн
Плот 'Медузы'

      Джейн Веркор
      Плот "Медузы"
      ВСТУПЛЕНИЕ
      Гибель Эстер Обань на Южной автостраде в 1960 году потрясла нас всех, но не удивила. Лично я никогда не садился без дрожи в ее открытый "феррари". Само собой, я старался ничем не выдать своего страха, но невольно вцеплялся в сиденье, а она закатывалась смехом (она была по натуре жизнерадостна и смешлива), дружелюбно подтрунивая надо мной. Я был уверен, что в один прекрасный день она вот так и погибнет - смеясь. Люди, страстно любящие жизнь, слишком любят ею рисковать. И однажды ранним утром, после того как она всю ночь мчалась на бешеной скорости, она в тумане налетела на грузовик.
      Лицо ее и в смерти сохранило отпечаток жизнелюбия и в то же время иронии, неизменно прятавшейся в уголках ее губ. Открытый гроб стоял посреди кабинета, где Эстер принимала своих больных, и казалось, она по-прежнему царит в огромной фонотеке, среди дремлющих магнитофонных лент с записью исповедей ее пациентов. Я уже тогда подумал: как с ними быть? Эстер постоянно твердила, что, как только у нее выдастся свободное время, она напишет работу, в которой подытожит свои наблюдения и основные клинические выводы. Она умерла, так и не приступив к этой работе; во всяком случае, в ее бумагах я не нашел никакого намека на этот труд.
      Она сделала единственное распоряжение (как знать, может быть, предвидела катастрофу?), назначив меня своим душеприказчиком. Но завещания не оставила... Однако я не мог допустить, чтобы погибли собранные ею сокровища. Поэтому первым делом я предпринял трудоемкую работу по их классификации: на каждой папке с историей болезни значилось имя больного, а магнитофонные записи из соображений врачебной этики были безымянные, и порядковые номера тех и других не совпадали. Занятый своими собственными делами, я очень не скоро сумел установить, какой папке соответствует какая запись. Но зато, найдя наконец ключ к шифру Эстер, я в дальнейшем уже пользовался им без труда. Мое внимание тотчас привлекло одно имя - имя известного писателя, внезапная гибель которого совсем недавно потрясла литературный мир.
      Эта смерть еще слишком свежа в памяти, а писатель слишком известен, чтобы я позволил себе дать пищу любопытству читающей публики, обнародовав тайны его личной жизни и при этом раскрыв его подлинное имя. Но, с другой стороны, я не чувствую себя вправе утаить мою находку от Истории. Представьте себе на минуту, что магнитофонная лента сохранила записанные в тиши кабинета откровенные признания, на какие способен вызвать человека такой собеседник, как Эстер Обань, подробности интимной жизни Стендаля, Бальзака, а если говорить о времени более близком, Пруста или Малларме, сохранила их голос, неповторимую интонацию, все их колебания, попытки самозащиты и внезапные глубинные прозрения, когда человек постигает вдруг утаенную до сих пор от всех частицу правды о самом себе. Какой незаменимый источник ценнейшей информации для понимания произведений писателя, их генезиса! Какая невосполнимая утрата, если эти драгоценные записи погибнут и никто их не обнародует! Вот почему я подавил некоторые соображения щепетильности и, решив утаить до поры до времени подлинное имя писателя и опустить кое-какие факты, в которых слишком легко угадываются действующие лица (по истечении подобающего срока я внесу необходимые разъяснения, которые позволят восстановить все факты и подлинные имена), стал приводить свою находку в порядок.
      Да, именно в порядок, потому что в этой длинной, урывками записанной "исповеди" (многие ее места совершенно непонятны без заметок, которые Эстер, слушая, набрасывала на клочках бумаги) не было никакой последовательности [вдобавок эти заметки очень трудно датировать; к счастью, на одном листке указана дата рождения - 1919 г., а дальше говорится, что писателю около сорока; следовательно, записи были сделаны в самом конце пятидесятых годов - в 1958-м или 1959-м (прим.авт.)]. Иными словами, мне в руки попала самая настоящая головоломка. Тем более что я забыл упомянуть главное: курс лечения у Эстер проходил не сам писатель, а его молодая жена.
      Загадка номер один: зачем так подробно расспрашивать мужа, когда лечишь жену? Второй загадкой можно, пожалуй, считать последовавшую вскоре после этого трагическую гибель писателя и его жены (еще одна автомобильная катастрофа - но случайная ли?).
      По-видимому, Эстер не поддерживала с супругами дружеских отношений (во всяком случае, мужа она прежде не встречала), однако с женой, несомненно, была связана какими-то общими занятиями. Я не мог установить, какими именно: ни заметки Эстер, ни магнитофонные записи не содержат на этот счет никаких намеков. Но по некоторым оброненным вскользь словам можно предположить, что они состояли в одном спортивном клубе - играли то ли в гольф, то ли в теннис (а может, занимались другим видом спорта). Однако все это только предположения.
      В данном случае больная интересует нас лишь постольку, поскольку она связана со своим мужем, знаменитым писателем. Их общая гибель заставляет задуматься над характером ее болезни (а также над причиной их смерти).
      Итак - головоломка. Должен ли я был опубликовать, не меняя в них ни слова, заметки и записи в том беспорядке, в каком я их нашел? Это было и проще, и соблазнительней. Тем более что в наши дни хаотичность и бессвязность считаются альфой и омегой таланта, nec plus ultra [здесь: высшее достижение (лат.)] искусства. Поскольку в начале века кое-кто из талантливых писателей писал заумно, заумь стала подменять собой талант. Кстати, выдумка и вправду талантливая: если ваш король гол, сделайте из него головоломку, - кто посмеет утверждать, что среди тысячи разрозненных фрагментов не спрятаны кружева и драгоценности?
      Подлинная глубина поверяется только ясностью смысла. Лично я страдаю тяжелой и неизлечимой болезнью - уважением к читателю. Уж если ты _печатаешься_, стало быть, хочешь, чтобы тебя читали, а значит - поняли, но тогда элементарное требование вежливости - стараться не затемнять смысл. Темнить без надобности? Оправдать это можно разве что неодолимой потребностью выдающегося таланта, иначе в лучшем случае это парадокс и при всех обстоятельствах - наглость. Что же мне было делать? Восстановить связность рассказа - сбивчивого, прерывистого, со всеми его повторами и неправильностями разговорного языка, - вкрапливая в соответствующих (на мой взгляд) местах торопливые наброски Эстер, в которых так много сокращений, шифрованных записей, не говоря уже о неразборчивых словах; сократить, дополнить, связать концы с концами? Не означало ли это сковать ускользающую истину искусственными рамками и тем самым задушить ее? Взвесив все "за" и "против", я все-таки на это решился. По опыту знаю, что доля живого вымысла иногда оказывается более правдивой, чем слепое следование букве. О результатах судить читателю; он - мой единственный судья. Да отпустит он мне мои грехи!
      1
      Первая запись Эстер Обань в истории болезни N X... (Марилиза Легран).
      ВТОРНИК. 15 ч. 30 м. Мадам Легран. Вот тебе раз - это Марилиза. Легранов на свете много, я думала, придется иметь дело с одной из моих старых пациенток.
      Сначала я решила, что она пришла по поводу предстоящего матча. Но по выражению лица поняла: дело серьезное. Говорит, что уже несколько месяцев страдает нервной депрессией (она ее умело скрывала). К домашнему врачу обращаться не хочет. Ко мне питает глубокое доверие (спасибо). Пришла не только как к психоневрологу, но и как к другу.
      По сути дела, несмотря на приятельские отношения, я о ней почти ничего не знаю. Возраст: около тридцати. Происхождение: дочь Теодюля Кламара (Протестантский банк). Муж - Фредерик Легран, "проклятый" поэт, революционер. Из-за мужа более или менее разошлась с родней. Четверо детей. Ожидает пятого (пока еще не заметно). О муже знаю то, что знают все: его первая книга вызвала перед войной в буржуазных кругах скандал настолько шумный, что о ней помнят даже те, кто ее не читал. Тем более что с годами одиозность поблекла и выродилась в обыкновенный успех: книгу давно издают массовым тиражом, она принадлежит к числу наиболее ходких и приводит в восторг молодежь, жадную до бунтарской, протестующей поэзии. Я помню из этой книги одно-единственное двустишие - мой молокосос племянничек декламирует его кстати и некстати:
      Вы мертвы. Молчанье. Лишь вонь мертвечины
      Из-под ваших личин источаете вы...
      Мне как-то пришлось признаться Марилизе, что я не читала произведений ее знаменитого мужа: "Такая дурацкая жизнь, едва успеваю следить за литературой по специальности". Она мило улыбнулась: "Жаль". И все. Мне нравится ее сдержанность.
      Она начала с извинений: "Если я вам надоем, гоните меня прочь. Вы мне однажды сказали, что вам осточертели ваши "дамочки". Правда ведь?" Я рассмеялась: "Бывает, что осточертеют, а все равно интересно. К тому же вы не принадлежите к числу "дамочек". Словом, рассказывайте все как есть".
      Жалобы: тоска, меланхолия, потеря аппетита, мигрени, головокружения, taedium vitae [отвращение к жизни (лат.)]. "Ужасные" провалы памяти. Классический набор симптомов.
      Недавно прибавился новый - из-за этого она и решила обратиться к врачу. Ее преследует страх, что со старшим сыном (восьми лет) случится несчастье. Стоит ей увидеть, как он вскакивает на стул, бегает по тротуару, толкает свой самокат, она обливается холодным потом, у нее начинается сердцебиение, одышка. Наконец, недавно произошло самое страшное: она вошла в комнату, окно открыто, ребенок лежит на подоконнике, высунувшись наружу, чтобы поймать кончик болтающейся веревки. Вместо того чтобы ринуться к нему, она цепенеет. И думает - нетерпеливо, в зловещем ожидании: сейчас упадет, сейчас упадет, ну что ж, пусть!
      Само собой, она сбросила с себя оцепенение, кинулась к ребенку, стащила его с окна и в первый раз в жизни с остервенением отшлепала. Мальчик не пикнул, только внимательно взглянул на мать, потирая горящие ягодицы. И лишь когда она побледнела, обмякла и лишилась чувств, закричал и пустился бежать, зовя на помощь.
      Картина ясна. Перенесение отрицательных эмоций, все зло приписывает себе: "Виновата я одна, я - чудовище". Улыбнувшись, я предложила: "Давайте поболтаем". Она, как видно, только этого и ждала.
      В детстве, юности - ничего примечательного. Между тринадцатью и шестнадцатью годами обычные трудности переходного возраста: ненависть к родителям, кризис веры, повышенная обидчивость. В семнадцать лет экзамен на бакалавра (1945), Философский факультет. Бросила занятия, вступила в Коммунистическую партию, расклеивала воззвания, но (сама, смеясь, говорит об этом) с богатой семьей не порывала. В следующем году вышла из партии (дело Райка) и попала в объятия красавицы поэтессы из Венесуэлы (она троцкистка или что-то в этом духе). Довольно охотно, с улыбкой описывает милые безумства этой недолгой дружбы. Среди них история с сиамским котом, довольно любопытная, но по существу, видимо, не столь важная - разве что для характеристики поэтессы, но она не моя пациентка [эта история рассказана ниже (прим. авт.)]. Очень скоро - ощущение тупика, как в смысле чувственном, так и в духовном. В это самое время - встреча с Фредериком (кстати, познакомила их венесуэлка). Он на десять лет старше. Любовь с первого взгляда. Классическая идиллия. Гражданский брак. Три года без детей (по обоюдному согласию), затем (во изменение условий договора?) несколько беременностей подряд.
      Магнитофонная запись:
      - Вы вновь вернулись к более буржуазным взглядам?
      - О нет, нисколько. Со стороны наш образ жизни, пожалуй, может создать такое впечатление, но разве суть - во внешних приметах? С какой стати отказываться от житейского комфорта? Мы ведь боремся против подавляющих личность принудительных структур, иерархии, культуры. Но разрушить это общество и систему ценностей суждено не нашему поколению. Быть может, это сделают наши дети - для того их и надо рожать.
      - Но вы сказали... Вы ведь больше не коммунистка?
      - Вовсе нет, я только вышла из партии. Именно потому, что партия перестала быть революционной.
      - А ваш муж?
      - О, Фреди вообще против какой бы то ни было партийной принадлежности. Он прирожденный оппозиционер и протестант. Он заведомо осуждает и отвергает какие бы то ни было системы.
      - Однако он женился, создал семью.
      - По тем же причинам, по которым он переходит улицу там, где положено, или уступает в метро место женщинам. После войны он даже согласился принять премию "Фемина", чтобы на целый год обеспечить себе полную творческую свободу. Ведь линия фронта проходит не здесь.
      - Какое он произвел на вас впечатление при первой встрече?
      - Человека с обнаженными нервами. Он с первого взгляда меня растрогал: слишком короткая мальчишеская стрижка, непокорная прядь светлых волос знаете, хохолок, который торчит вверх наперекор всему. Живые, даже слишком живые глаза, и в них выражение - как бы это сказать? - настороженности, что ли. Нервный, тонкий, как тростинка, хотя ему было уже тридцать один год.
      - С той поры он, наверное, изменился - отяжелел.
      - Я бы сказала, стал солиднее - линии затылка, подбородка определились. По-моему, это ему идет, он выглядит более зрелым и мужественным.
      - А характер?
      - Такой же, как в двадцать лет. Как в пору нашего первого знакомства... Это кристальная, несгибаемая душа. Зло заставляет его страдать, но не пристает к нему. Мы все как-то приспосабливаемся, находим себе какую-нибудь защитную скорлупу - кто спасается сознательной слепотой, кто энтузиазмом, кто несокрушимым презрением, кто какой-нибудь идеологией, но каждый так или иначе мастерит себе убежище... Фреди никогда к этому не прибегал, у него нет уголка, где он мог бы укрыться; в этом бронированном мире он совершенно беззащитен.
      - Я представляла его себе совсем другим.
      - Я знаю, его бунтарство, непримиримость создали ему репутацию человека сильного, защищенного. Но это вовсе не значит, что он избрал бунтарство средством для достижения определенной цели. Истоки его творческой непримиримости - это его чистота, прозорливость и отказ от каких бы то ни было сделок с совестью.
      - По-видимому, он хороший муж.
      - О, лучше не бывает!
      - И, само собой, хранит супружескую верность.
      (Молчание.)
      - Как вам сказать...
      Мгновение она рассматривала свои туфли. Потом подняла голову. Ответила на мою улыбку: "Право же...", как бы говоря: "Ведь мы, женщины, понимаем друг друга".
      - Видите ли, в первые годы мы не хотели иметь детей. Фреди много путешествовал, я повсюду ездила с ним. Я уверена, что в эту пору в его жизни не было никого, кроме меня. Но потом, тоже по обоюдному согласию, я родила подряд четырех сыновей - и все это за восемь лет. Понимаете сами, я была то беременна, то кормила, и вообще с утра до вечера вокруг стайка ребятишек... Я всегда чувствовала себя усталой, ну, словом... Нет, конечно, я не толкала его на это, но... Ну, в общем - скажем так, - охотно закрывала глаза.
      - Но ничего серьезного не было?
      - Ничего. И к тому же он мне все рассказывал. Деликатно, стыдливо, но абсолютно все. И это были такие пустяки...
      - Ну а вы? Вы тоже были ему верны? Вам не в чем себя упрекнуть?
      - Конечно, нет! Неужели вы могли подумать...
      И, однако, она залилась краской.
      - Разве что... может быть... если это можно назвать...
      - ...небольшой роман?
      - О нет! (Усмехнулась.) Понимаете, у Фреда есть двоюродный брат, немного старше его, они не видятся со времен Освобождения. Реми Провен. Внук бывшего министра - если не ошибаюсь, дед был перед войной военно-морским министром.
      - Помню, помню. И что же этот Реми?
      - Так вот, я встречаюсь с ним, и встречи наши совершенно безгрешны, но все-таки они тайные, понимаете?..
      - Братья в ссоре?
      - Да.
      - Какие-нибудь семейные причины?
      - Отчасти да. Но еще и личные.
      - И все-таки вы капельку влюблены?
      - Ничуть. Поверьте мне. Я люблю разговаривать с ним. Мне это просто необходимо. Фред такой непримиримый, такой импульсивный - иногда мне просто трудно выдержать. А Реми - полная ему противоположность: он до крайности уравновешен, понимаете, даже чересчур. Но я прямо-таки упиваюсь этим избытком равновесия. Вдыхаю его всеми порами - это помогает мне держаться. Стоит мне увидеться с ним, и я чувствую себя лучше успокоенной, отдохнувшей.
      - Успокоенной, но чуть-чуть виноватой?
      - Уверяю вас, нет.
      - И все-таки - вы ведь обманываете мужа?
      Она похлопала глазами, покосилась на меня, мило передернула плечиками.
      - Ну, если вы так считаете...
      - Я ничего не считаю, боже сохрани!
      - Я хочу сказать... Поскольку я предоставляю ему право... он со своей стороны тоже должен мне позволить... Нет, положа руку на сердце, никаких угрызений я не испытываю.
      - Но ему было бы неприятно, если бы он узнал, что вы встречаетесь с человеком, с которым он в плохих отношениях?
      (Молчание.)
      - Представьте себе, не думаю. Я уверена, что Фреди страдает из-за этого разрыва. Они росли вместе как родные братья. Их связывают воспоминания детства, юности! Иногда мне кажется, что, если бы он узнал... если бы я ему сказала: "Я видела твоего двоюродного брата", он бы даже обрадовался.
      - Может быть, вы могли бы их примирить?
      - Нет, теперь уже поздно.
      Ответила без раздумий, холодно, с непоколебимой уверенностью.
      - Они оба воспротивятся сближению. Не знаю, что между ними произошло. Когда я случайно познакомилась с Реми у наших общих друзей, они не встречались уже много лет. Реми не хочет говорить на эту тему, он качает головой и улыбается грустно, но твердо. Фред делает вид, что у него вообще нет никакого кузена. Единственное, что я знаю, вернее, о чем догадываюсь, - что Фреди чем-то глубоко оскорблен.
      - Хорошо. Ну а ко мне?
      - Простите, не поняла?
      - Ко мне вы тоже пришли тайком? Пришли посоветоваться, не сказавшись ему?
      - Что вы! Наоборот: это он убедил меня обратиться к вам. Он же видит, что я несчастна. Ведь я иногда дохожу до мыслей о самоубийстве.
      - Ничего, мы все уладим.
      Она ушла приободренная. Но это ненадолго. Пока - подведем итоги.
      Брак по любви, укрепленный взаимопониманием: гневным неприятием современного миропорядка. У нее это неприятие умеряется атавистическими чувствами, унаследованными от многих поколений богатой протестантской буржуазии. У него, по ее словам, выражено столь необузданно, что она порой теряет душевное равновесие. Потом - знакомство с Реми, который на меня производит впечатление этакого тюфяка. Тем не менее она встречается с ним тайком и поэтому чувствует себя виноватой больше, чем хочет признаться мне и даже самой себе. В то же время нянчится со своим знаменитым мужем, как мать с капризным дитятей, но жаждет (не без замирания сердца) быть причастной ко всем крайностям этой мятежной натуры. Раздираема этим влечением и боязнью загубить себя.
      Может быть, следует повидать мужа? Чтобы проверить ее слова. Оскорблен, говорит она. Чем и насколько глубоко? Не тут ли причины ее болезни? Попробуем также, если удастся, повидать этого Реми. Что это? Простая дружба? Неосознанная любовь? Увидим.
      2
      Первая запись Эстер Обань в истории болезни N Y... (Фредерик Легран).
      На газетных фотографиях у него во рту неизменная трубка. Прекрасно. Добрый знак. (...)
      (Замечание не такое уж странное, как может показаться на первый взгляд. Эстер когда-то, смеясь, открыла мне секрет одного из "тестов", с помощью которых определяла, как себя держать с пациентом, впервые являющимся к ней на прием. Она предлагала ему сигару, толстую сигару. Если пациент был человек некурящий, заряд пропадал даром. Курящий возьмет без раздумий сигарету, но сигара - это уж слишком большая роскошь, в больном просыпается недоверие: наверное, врач хочет притупить его бдительность. Но если, несмотря ни на что, он сигару возьмет, значит, с ним можно действовать напрямик, он из экстравертов, легко расслабляется, при случае с ним можно не церемониться. Трубка Фредерика свидетельствует о том, что он курильщик, а стало быть, "тест" к нему применим.)
      (...) На телеэкране он показался мне выше ростом, чем я предполагала. Пожалуй, довольно красив. Нордический тип, резкие, нервные черты. Пресловутая непокорная прядь.
      Однако рядом с Дюмейе отнюдь не производит впечатления страстной, но ранимой натуры, какую рисует его жена.
      За словом в карман не лезет, соображает быстро, с блеском парирует, вынуждая собеседника защищаться. Лицо довольно суровое, несколько напряженное - и вдруг оно озаряется пленительной улыбкой. В общем, впечатление приятное. Но назвать его беззащитным? Во всяком случае, по виду этого никак не скажешь. (...)
      (Итак, судя по всему, Фредерика Леграна, которого ей предстояло принять вскоре после того, как она занялась лечением его жены, Эстер Обань в первый раз увидела - как это часто бывает - случайно, по телевидению. Когда именно это произошло? Никаких указаний нет. Между прочим, в дальнейших беседах с мадам Легран имя ее мужа вообще больше не упоминается.)
      (...) В жизни он тоже хорош собой, но вблизи заметен не вполне здоровый цвет лица. В будущем предвижу неполадки с желчным пузырем.
      С первых же мгновений - встревоженное выражение заботливого мужа. Хороший признак - искренне любит жену. Конфликт, если таковой имеется, следует искать в другой сфере.
      Предлагаю ему сесть - садится не на краешек кресла, но и не на все сиденье. Смотрит мне прямо в глаза, с некоторой настороженностью.
      Магнитофонная запись (избавим читателя от первых фраз - общепринятого обмена любезностями вроде "Рад с вами познакомиться", "Ваша прелестная жена..." и т.д. И так до первых слов, относящихся непосредственно к делу: "Вы, конечно, догадываетесь, почему я просила вас прийти?" Посетитель упавшим, нерешительным голосом):
      - Что-нибудь серьезное?
      - Все зависит от того, как понимать это слово, мэтр. Жизни мадам Легран опасность не угрожает.
      - А... рассудку?
      - Рассудку тоже нет, успокойтесь! А вот насчет душевного равновесия я этого утверждать не могу.
      - Увы, я сам это знаю.
      - Тут многое в ваших руках.
      - Я повинен в ее состоянии? Я совершил какой-то промах? Ошибку?
      - Chi lo sa? [Кто знает? (итал.)]
      - Она жаловалась на меня? На что-нибудь конкретное?
      - Да нет же, нет! По ее словам, вы лучший из мужей.
      - Но в таком случае...
      - Это ничего не доказывает. В отношениях мужа и жены бывают загадочные обстоятельства. И та, и другая стороны могут о них даже не подозревать. И, однако, они иногда приводят к настоящим катастрофам.
      - В наших отношениях никогда не было ничего загадочного.
      - Вам это только кажется.
      - Значит, она вам что-то сказала. Признайтесь же!
      - Уверяю вас, ничего.
      - Тогда я не понимаю.
      - Тут и понимать нечего. Все очень просто. Я хотела вас увидеть, познакомиться с вами. И, сопоставив свои впечатления с тем, что мне расскажет ваша жена, прояснить обстоятельства, которые, может быть, необходимо прояснить.
      (Недолгое молчание. Потом:)
      - Скажите откровенно, доктор, к чему вы клоните?
      - Да ни к чему конкретному. Я просто хочу, чтобы мы поболтали, дружески, без церемоний. Как за чашкой чая. О том о сем. О ваших заботах, о ваших трудностях...
      - Простите, доктор, но я несколько удивлен. Разве ваши коллеги, как правило, лечат мужа, чтобы вылечить жену?
      - Как правило - нет! (Смеется.) Но, во-первых, у всякого свой метод, я могла бы сослаться на врачей, которые утверждают: "Если у жены расстроены нервы, в девяти случаях из десяти болезнь гнездится в муже". Во-вторых, я слишком хорошо знаю Марилизу, чтобы заняться ее лечением, не познакомившись с вами. И наконец, я жду от вас вовсе не ее психологического портрета.
      - Тогда чьего же?
      - Но я же сказала вам, мэтр. Вашего.
      В течение нескольких секунд ему явно хочется вежливо, но решительно послать меня к черту; но тут же (как, впрочем, всегда) в нем берет верх опасение повредить жене и еще мысль, как бы не подумали, что он что-то скрывает.
      И почти тотчас - улыбается. А ведь правда - лицо суровое, временами настороженное, а улыбка очень мягкая.
      - Ну что ж, раз вы полагаете... Хотя, право, я не совсем понимаю... Но все же, доктор, я надеюсь, это займет не много времени?
      - Час, не больше, раз в неделю.
      - Раз в неделю? Но, доктор, у меня очень мало свободного времени...
      - Вы занятой человек, мэтр, я тоже, все мы очень заняты. Но речь идет о здоровье Марилизы.
      - Но я не пойму, о чем я должен вам рассказать. Моя жизнь - это моя работа. В остальном в ней нет ничего необычного.
      - Еще бы. (Усмехается.) Это утверждают все. Итак, начнем?
      Вздрогнул. Вытаращил глаза.
      - Как? Сразу? С места в карьер?
      - А почему бы и нет?
      - Не знаю... Мне надо как-то подготовиться...
      - Да ведь готовиться не к чему! Я не Великий Инквизитор! Повторяю: мы просто будем болтать, без заранее обдуманного плана. Вы расскажете только то, что вам захочется. То, что вам придет в голову, просто так, не принуждая себя...
      - Но мне ничего не приходит в голову! Скажите по крайней мере, что вы хотите знать.
      - Сама не знаю. Давайте для начала придерживаться хронологии. Так проще. Начнем с детства. У вас были братья, сестры?
      - Нет. Только двоюродный брат. Больше никого.
      - Он жил вместе в вами?
      - Мой отец взял его к нам двухлетним ребенком, когда умерла его мать. Его собственный отец, брат моей матери, был капитаном дальнего плавания и, конечно, не мог сам воспитывать мальчика.
      - Как его звали?
      - Двоюродного брата? Реми Провен. Внук...
      - Ах да!
      - Простите, что вы сказали?
      - Да нет, ничего. Я знаю - внук министра. И вы часто встречаетесь с ним?
      - Нет. Мы в натянутых отношениях. Но откуда вы знаете?
      - Это несущественно. А почему вы в натянутых отношениях?
      Лицо его вдруг замкнулось. В голосе лед.
      - Доктор, мы понапрасну теряем время. Здоровье моей жены не имеет никакого отношения к этой ссоре.
      - Этого мы с вами не знаем, мэтр. Вам неприятно затрагивать эту тему, не так ли?
      - Да.
      - Быть может, вы сожалеете о разрыве?
      - Я об этом не думаю. Но не сожалею.
      - Однако вы любили кузена?
      - Это было так давно... Право, доктор, неужели вы будете настаивать на этом вопросе?
      - Говорю вам, мэтр, я знаю не больше вашего. Я только потому заинтересовалась, что у вас к этому разговору не лежит душа. Как видно, ссора оставила в вашей душе чувствительный рубец. А рубец - это всегда очень интересно. Не сердитесь, мэтр, если мне иной раз придется задеть вас за живое, потом вы убедитесь - это для пользы дела. Вы улыбаетесь отлично. Будем продолжать? Спасибо. К какому возрасту относятся ваши первые воспоминания?
      - О, к очень раннему. У меня сохранились совершенно отчетливые воспоминания об очень раннем детстве.
      - Что ж, мы этим воспользуемся. В ту пору вы еще дружили с вашим кузеном?
      Ответил не сразу. Сначала его голубые глаза заволокла дымка воспоминаний - так бывает, когда взгляд обращается как бы внутрь себя. Я протянула ему ящичек - сигару?
      - Сигары очень хорошие. Мне их присылают из Голландии.
      - Если позволите, я предпочитаю свою трубку.
      Интересно наблюдать, как он ее набивает, заталкивает табак мизинцем, а крошит пальцами другой руки - точно лапы паука расправляются с мушкой. Раскуривая трубку, начинает говорить. На лице задумчивая полуулыбка.
      - Дружил ли я с Реми? (Пф-ф!..) Да, конечно, дружил. (Пф-ф...) Два сапога - пара. (Пф...) Шалуны - каких свет не видел... Мое самое раннее воспоминание? Пожалуй, история с китайской вазой. Это была громадная ваза, в ней росла пальма. Стояла она довольно неустойчиво на трехногом столике. Мы привязали один конец веревки к пальме, а другой к гвоздю в стене, я вскарабкался на стул, и мы пустили по веревке от гвоздя к вазе пряжку от ремня. Нам хотелось изобразить захватывающий аттракцион, который мы видели на ярмарке в Данфере. Там была натянута стальная проволока, и по ней можно было скользить с невероятной скоростью, держась за два кольца, укрепленных на роликах. Родители нам запрещали это развлечение - слишком опасно (кстати, позже его запретила и полиция). И вот мы воображали, что скользящая пряжка - это мы сами. Но замена была слишком жалка, чтобы долго питать детское воображение. И Реми пришло в голову подвесить к веревке своего Полишинеля. Полишинель был почти с меня ростом, и едва он повис на веревке, как ваза с пальмой зашаталась. Бедняга Реми! Я как сейчас вижу: расставив руки, он в отчаянии пытается удержать фарфоровую махину в три раза больше его самого. И вот ваза с оглушительным грохотом рухнула на пол, земля рассыпалась. Мы ревем, вопим от ужаса - я стоя на стуле, Реми среди осколков вазы, - а мои перепуганные родители кричат из-за двери: "Что? Что случилось" - не решаясь войти из страха, что мы погребены под обломками упавшего шкафа.
      - Представляю, как они обрадовались потом. Вас не наказали?
      - В тот раз - не помню. Но если наказали, нахлобучку, как всегда, получил я один.
      - Почему "как всегда"?
      - Потому что Реми следовал в жизни золотому правилу: "Никаких неприятностей". При первом признаке тревоги он забивался под кресло или под диван и оттуда наблюдал за развитием событий.
      - А вы?..
      - А я - я встречал их лицом к лицу. Мне было всего три года, а Реми пять, и я был от горшка два вершка, но именно я шел навстречу опасности. Видно, я от рождения был бунтарем. (Усмехается.)
      - И подзатыльники доставались вам?
      - Само собой, кто бы ни провинился. А я думал об одном: как отомстить за несправедливость.
      - Кому? Реми?
      - О нет, взрослым. Но они были слишком большие, слишком сильные, чтобы я мог расправиться с ними, поэтому я обращал свой гнев на принадлежавшие им вещи: на мебель, на лампу. Мать часто описывала мне такую, например, сцену: разъяренный карапуз вцепился в турецкий ковер, который лежит на полу под громадным столом, и кричит, грозится: "Я созгу твой ковел! Лазобью твою лампу!" Мать смеялась, а я неистовствовал от бессильной ярости, обзывал ее гадиной, бросался к окну, звал: "Спасите, здесь обизают лебенка", на улице поднимался шум... Очаровательное дитя, как видите.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13