Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Черный Ворон (№7) - Искушение ворона

ModernLib.Net / Детективы / Вересов Дмитрий / Искушение ворона - Чтение (стр. 8)
Автор: Вересов Дмитрий
Жанры: Детективы,
Остросюжетные любовные романы
Серия: Черный Ворон

 

 


— У вас резиновые бабы имеются? Их еще раньше в народе «подругами моряка» называли.

— А-а-а! — воскликнула шнурованная. — Вот, пожалуйста.

И она, взмахнув кистью руки, показала в угол экспозиции, где гостеприимно раскрыв свои глупые объятия, висела пластиковая женщина, крашенная в тот грубый телесный цвет, каким обычно незатейливо и без теней заливают силуэты в детских раскрасках.

Никита усмехнулся.

Усмехнулся примитивности подруги моряка… Или подруги слесаря-сборщика… Или бухгалтера-аудитора…

Подруга раскрыла свои объятия, широко раздвинув при этом резиновые ножки… И пурпурный ротик ее был открыт на подобие заглавной буквы "О"…

— Покупать будете? — спросила шнурованная.

— А нет ли у вас резинового мужика? — вопросом на вопрос ответил Никита.

— Мужика? — пожав плечиками, переспросила панк-девица.

— Ну да, то же самое, только типа друга стюардессы, понимаете? Этакого Кена для Барби, но только в полный рост…

Шнурованная поглядела на Никиту и вдруг тоже усмехнулась.

— Не пользуются спросом. Не та твердость, вы понимаете? Одинокие стюардессы предпочитают вот…

Пальчиком в фиолетовом маникюре она показала на полку с фаллосами.


На следующий день с утра он гладко выбрился, повязал свой самый любимый галстук, из тех, что еще надарила сестрица Танечка, надел строгий темно-серый костюм и отправился на Сенатскую площадь.

«Словно декабрист какой-нибудь!» — подумал Никита и усмехнулся.

Но еще шире лицо его стало расплываться в улыбке, когда, сойдя с автобуса, он представил себе, как в это самое время супервайзорша флоралайфа Илона распаковывает при всех своих коллегах коробку с подарком, которую как раз вот мальчики из службы доставки и притаранили к ним в головную контору. Вот она распаковывает, а товарки завистливо перегибаются через плечо, заглядывают в коробку, что там Илонке прислали?

А прислали ей хрен — на котором он, Никита Всеволодович Захаржевский, и видал весь ихний флоралайф вообще и Илону персонально…

Никита еще раз улыбнулся этой мысли и зашагал в сторону площади с Медным всадником. Там, в здании Сената и Синода, располагался РГИА — Российский государственный исторический архив… Там лежали документы, из которых ему предстояло теперь узнать — кто он, Никита Захаржевский? Каких он кровей? Какого он рода-племени?..

В главном корпусе Государственного архива очень интеллигентная тетенька сказала, что ему следует пройти в корпус, расположенный рядом — на набережной Красного флота, дом четыре, что в особняке Лавалля. Именно там располагается теперь читальный зал архива, где ему работники и подготовят искомые документы.

Все еще внутренне радуясь своей выдумке с прощальным презентом, Никита снова вышел на Сенатскую и направился к Неве. Завернул налево в сторону Дворца бракосочетаний… Вот и подъезд дома Лаваллей. Про него, вроде как еще и Некрасов писал, мол «львы снаружи сторожат»… Трубецкого отсюда прямо на допрос по везли, вспомнилось Никите из институтского курса. А Илонке, дуре супервайзерской, — ей вот хрена резинового нынче привезли! И Никита снова широко улыбнулся своим мыслям…

В закутке, где сидели работники архива, явно справлялся чей-то маленький сабантуй.

— Кто у вас по департаменту герольдии? — спросил было Никита.

— У нас, вообще-то, обеденный перерыв, — дуэтом ответили две некогда молодые девицы, явно замученные бытом и борьбой с безденежьем. А третья, постарше, та еще и уточнила, мол не просто обед, а праздничное чаепитие, коллегу с днем рождения поздравляют, а некоторые назойливые посетители только мешают отправлению торжества…

Никиту осенило.

Он учтиво, насколько хватило запаса политеса, извинился перед дамами, велев им оставаться на местах и никуда не уходить.

Выскочил на набережную, тормознул такси и, не скупясь, не считаясь с заряжавшим цену водителем, приказал ехать до ближайшей кондитерской. По дороге купил еще букет цветов… Большущий. Белых, желтых и голубых в хрустящем целлофане. И торт тоже купил большущий. Кремовый с розочками. Не забыл и шампанское.

Виновница торжества аж прослезилась.

— Ада. Ада меня зовут, — сказала она, протягивая руку.

— Ах, это судьба! — галантно отозвался Никита. — Ведь мою маму тоже Адой зовут…

Девушки-подружки тут сразу заулыбались и начали стрелять в Никиту глазками. В угол, на нос, на предмет…

— Откуда вы такой?

Никите налили чаю в граненый толстый стакан, какие раньше в годы его детства стояли в автоматах для газированной воды.

— А цветы замечательные, спасибо вам, — говорила Ада, подкладывая Никите торта на листочек белой писчей бумаги.

Именно Ада и оказалась той самой девушкой, что работала по делам Департамента герольдии.

— Вам нужны описи родословных по губерниям, — сказала Ада, — я знаю, как искать, вы завтра приходите, я вам все подготовлю, я даже припоминаю, мне Захаржевские несколько раз попадались, я даже, кажется, заказную опись родословной по Захаржевским видела…

— Заказную? — переспросил Никита, отхлебывая из граненого стакана.

— Видите ли, представители знатных фамилий специально заказывали Департаменту герольдии составление родословных описей, что и именовалось генеалогическими древесами, и департамент делал, а мы теперь храним…

— Значит, где то здесь есть и наше древо? — спросил Никита.

— Наверное, — ответила Ада, — надо только точно установить, к каким Захаржевским вы принадлежите.

— И это можно выяснить именно здесь, в архиве? — наивно и доверительно спрашивал Никита.

— Мы сделаем все возможное, — сказала Ада. — Завтра заходите, я уже что то для вас соберу…


Вечером звонила Илона.

— Негодяй! Тебе это так просто не пройдет! Тебя мои ребята в парадной отвалтузят, бошку тебе проломают…

И трубку бросила.

Ага! Значит, задело!..


На следующий день изыскатель генеалогического древа отправился в особняк Лавалля к двум часам. К обеду.

Перед тем как взять такси, в своем гастрономе купил большую подарочную коробку конфет фабрики «Рот-Фронт» и снова торт с меренгами и цукатами.

— Вы нас балуете и закормите так, что мы скоро талии свои потеряем, — кокетливо улыбаясь, сказала та из вчерашних девушек, что в одиночестве сидела теперь в читальном зале за конторкой администратора.

— А где Ада? — поинтересовался Никита.

— Адочка для вас, молодой человек, тонны архивных документов вчера вечером перелопатила и теперь в хранилище отбирает нужные, выписки делает, — как бы с упреком и с тайным значением сказала девушка.

— Ну уж я готов не поскупиться, — в растерянности пробормотал Никита.

— Вот-вот, сводите Адочку в театр, она очень Мариинку любит, особенно балет…

Балет в Никитины планы не входил.

«Я лучше бы деньгами», — хотел он сказать, но вовремя сдержался, потому как к конторке, поправляя на ходу явно новую прическу, приближалась Ада.

— По Мак-Тэвишам, как я и предполагала, почти ничего. Некий Дэвид Мак-Тэвиш с женой Дейрдрой прибыл в Петербург из Эдинбурга в девятьсот первом году, имел аптеку на Каменно-островском, дом сорок два. В революцию следы семьи теряются. Я бы на вашем месте послала запрос в Шотландию, адрес я дам… Теперь по Захаржевским…

Никита многое узнал в этот день.

И прежде всего, он узнал, что работа в архиве — очень трудная и даже вредная работа.

За вчерашний вечер Ада просмотрела сотни документов.

— Я начала с гербовников дворянских родов, — приступила она к своему рассказу. — Видите ли, если, как вы утверждаете, Захаржевские были из дворянского сословия, то сведения о них можно было найти с большой степенью достоверности. Во-первых, потому что учет дворян, особенно родовитых, велся в Российском государстве еще с нашего средневековья. Сохранились так называемые Степенные книги, составленные еще Митрополитом Киприаном в шестнадцатом веке. А уж потом, в просвещенные восемнадцатый и девятнадцатый века, дело с учетом дворян на Руси обстояло очень хорошо. Так, если ваши предки были гражданскими чиновниками, то сведения о них обязательно заносились в ежегодные адрес-календари…

— Что-то типа ху из ху? — переспросил Никита.

— Что-то вроде, — кивнула Ада, — а если Захаржевские служили по военному ведомству, они непременно заносились в ежегодные списки чинов по полкам.

— Но это же адова работа, — пробормотал Никита, и тут же покраснел, устыдившись рискованной двусмысленности своего непроизвольно вырвавшегося каламбура.

— Мы привыкли, — сказала Ада, пропустив каламбур мимо ушей, — кроме того, — продолжала она, — кроме того, существовали еще и так называемые Гербовники дворянских родов. Если вашим предкам за службу или иные заслуги были жалованы титулы, то Главный герольдмейстер разрабатывал для такого случая новый герб, который заносился в гербовник. Тогда же новоиспеченный граф или князь заказывал Департаменту герольдии опись своего рода, то есть родословное древо. Но так было не со всеми дворянскими фамилиями. В частности, гербов и родословных деревьев Захаржевских в нашем архиве я не нашла.

Заметив на лице Никиты тень разочарования, Ада поспешила его успокоить:

— Зато я нашла множество упоминаний о Захаржевских в Родовых книгах Долгорукого, Руммеля и Бобринского. Вот я сделала для вас выписки, — Ада протянула Никите стопку листков линованной бумаги, исписанных мелким каллиграфическим почерком.

Никита вполне давал себе отчет в том, что держал в руках результат кропотливого и квалифицированного труда, за что где-нибудь там, на Западе, пришлось бы выложить кругленькую сумму не менее чем в тысячу, или две тысячи долларов…

— Спасибо, огромное спасибо вам, драгоценная Ада Владимировна, — бормотал он.

А она стояла и, смущаясь, все поправляла прическу.

«Ах, Ада Владимировна, Ада Владимировна, — сидя в такси, думал Никита, — жалко мне вас, милая Ада Владимировна. И денег вам дать — было бы вас смертельно обидеть, унизить вашу нежную душу… Но вот беда, ухаживать за вами, приглашать вас в Мариинку и в филармонию, тоже было бы нечестно. Потому как вы не мой фасон и не мой размер… И ведь заметил я вашу прическу новую, заметил! И ведь понимаю, что недешево она вам обошлась, при вашей-то зарплате… Ах, Ада Владимировна, Ада Владимировна! Как мне вам отплатить за вашу доброту?»


Почерк у Ады был не просто каллиграфический. Он был мельче самого низенького петита или даже бриллианта! «Вот была мастерица шпаргалки писать», — думал Никита, перебирая стопку листков линованной бумаги, испещренных ровными столбцами дат и имен. Он принялся читать из середины, перегибая листки через указательный палец.

Захаржевский Богдан Иванович — бригадир. Участник русско-шведской кампании 1788-1789 годов. В 1790 году назначен адъютантом к его светл. кн. Г.А. Потемкину. Убит на дуэли в 1791 году.

Захаржевский Иван Богданович начал службу в свите Е.И.В. по квартирмейстерской части…

Никита пролистал несколько страничек вперед…

Захаржевский Петр Петрович (1850 — 1919) избирался гдовским уездным предводителем дворянства. Его младший брат Алексей Петрович с 1905 года был одним из организаторов «Союза русского народа», редактировал газету «За царя и Родину», в 1918 расстрелян большевиками…

Пролистал несколько страниц в самое начало… И тут даже вздрогнул от неожиданности. И даже почувствовал, как спина похолодела.

Ну Ада! Ну Ада Владимировна!

… в 1795 году, после третьего раздела Польши, Департамент герольдии правительствующего Сената составил новые описи благоприобретенного Ея Императорским Величеством нового дворянства, где среди прочих отмечен род Захаржевских… Мстислав Захаржевский — генерал-поручик, участник наполеоновских войн в составе экспедиционного корпуса Александра Васильевича Суворова. Убит при переходе Чертова моста в Швейцарии.

Но нет, даже и не это! Вот что самое-самое!

Ада Владимировна не только выписала всех найденных ею Захаржевских, но и нарисовала схему. Нет, не схему, целое дерево родовых связей Захаржевских…

Никита нацепил очки и принялся читать комментарий, написанный Адиным мини-петитом…..В Степенной книге митрополита Киприана есть упоминание о приходе «мужа честного из немец по имени Лерма»…

«Причем здесь Лерма?» — подумал Никита.

А при том, что в семнадцатом веке приезжает в Россию другой Лерма, известный более, как Лермонт — шотландский предок поэта Михаила Юрьевича Лермонтова.

Государь Алексей Михайлович ненавидел католиков и, нанимая западноевропейских военных спецов, без которых армия никак не могла обходиться, отдавал предпочтение протестантам. В том числе — шотландцам… Вот и появился тогда в России Лермонт… Лермонт, внучка которого, Анастасия Ивановна Баскакова, вышла замуж за лейб-гвардии уланского ротмистра Петра Захаржевского… Таким образом, дети Петра и Анастасии приходились троюродными кузенами Михаилу Юрьевичу Лермонтову.

Но этого мало.

Тот самый «муж честный из немец» по имени Лерма тоже оставил свое семя в онтогенезе рода Захаржевских. В кронах генеалогии Коновницыных, Огаревых, Пашковых и Захаржевских тонкой лианой вьется линия, идущая от Лермы… Но на вопрос, кто он, этот Лерма, муж честный из немец, Ада Владимировна ответить не могла. Может, он и того же рода-племени, что и шотландец Лермонт… Очень может быть. Между Лермой и Лермонтом лежит пропасть длиной в два с лишним века…

Никита набрал номер архива.

— Ада Владимировна? Как вы думаете, а если я поеду в Лондон, или в Глазго и Эдинбург, я там смогу что-либо найти по связи Лермы с Лермонтом?

— Думаю, сможете, — грустным голосом ответила Ада, — у них в архивах компьютеры, не то, что у нас, все руками, да глазами, да в бумажной пыли…

Никите стало бесконечно жаль эту женщину…

«Привезу ей из Англии что-нибудь. Плед клетчатый в шотландку, например». — Этой мыслью совесть Никиты и успокоилась.


Ариадна Сергеевна тяжело и громко дышала.

Рот ее был широко раскрыт, а грудь высоко вздымалась и опадала, как если бы Ариадна Сергеевна была не персональной пенсионеркой республиканского значения, а бегуньей на короткие дистанции, что только что рванула четыреста метров с барьерами.

— Плохой ты сын, Никита, плохой ты сын, — твердила Ариадна Сергеевна, набираясь дыхания после каждой, с трудом дающейся ей фразы, — плохой сын, знаешь, как мне по весне трудно бывает, а и не позвонишь иной раз, и за лекарством…

— Ладно, мама, ну плохой, ну плохой! — раздраженно кивал Никита, — знаешь, как теперь по радио поют: «Я его слепила из того, что было…»

— Дурак! — с чувством выдохнула Ариадна Сергеевна, — отец твой, академик Всеволод Иванович, святой был человек, а ты неблагодарная скотинка, Никитушка, когда на могиле последний раз-то был?

Никита молча подошел к окну и, отдернув тяжелую портьеру, глянул вниз, на двор, где местные власти принялись за укладку асфальта.

— У тебя, мама и обострение оттого, что без света, как мышь летучая, сидишь.

— Не болтай, я сама знаю, от чего у меня обострение, скажи лучше, зачем в Англию собрался? Разбогател, что ли?

Никита отошел от окна и принялся по старой памяти трогать мамины статуэтки на полочках: пастушек, пастушков, лесных ланей, тонконогих балерин в пачках.

— Не трогай, разобьешь! — прикрикнула Ариадна Сергеевна, — и отвечай матери, когда спрашивает!

— Денег мне мама подарили, вот и еду проветриться в Шотландию, в Глазго, в Эдинбург, там ведь наши предки какие-то вроде как по семейным нашим преданиям, верно?

— Подарили, говоришь? А не украл? Гляди, Никита, посадят тебя, посадят на позор моим сединам!

Про седины — это Адочка наговаривала на себя. Волосы ее были черны, как смоль, да и вообще она была еще красавица хоть куда. Но только не в те дни, когда обострения астмы превращали ее в глубокую старуху.

— Что ты, мама, ерунду городишь! — рассердился Никита, — я говорю, подарили мне денег, на родословные изыскания подарили, один дворянчик из первой волны эмиграции, полусумасшедший миллионер из альтруизма чистого…

— Врешь, врешь поди! Если посадят тебя, куда мне старухе от позора тогда деваться!

Никита снова подошел к окну. Рабочие внизу с ленцой раскидывали лопатами черный дымящийся асфальт, и малюсенький, как виделось сверху, каток тощим слоем размазывал его по двору.

— До следующего лета, — сказал Никита в задумчивости.

— Что говоришь? — переспросила Ариадна Сергеевна.

— До следующего лета асфальт едва ли пролежит, говорю, вот они, жулики, как деньги отмывают!

— Деньги, деньги, ты в Шотландии будешь, ты там Таньку поищи, вот тоже дочура у меня, почище тебя! — ворчливо, с придыханием заговорила Ариадна Сергеевна. — Вот у кого, верно, денег-то куча, так у Татьяны Всеволодовны, как уехала, ни разу ни сама не появилась, ни к себе не пригласила… Ищи ее, как ветра в поле… Раньше-то хоть письма присылала, посылочки, а теперь… Уж восемь лет ни слуху ни духу, говорили даже, будто и в живых нет ее, только этот черный, араб-то этот, мне тогда точно сказал: жива, мол, и здорова, только скрывается! Это от матери то родной, от брата?.. Ты, Никитка уж постарайся, разыщи там ее…

— Я тебя-то про нее и хотел спросить, — оживился Никита.

— И что? — напряженно глядя в сторону, спросила мать.

— Я, помнится, слышал, сестрица рассказывала, ты у бабки нашей, будучи Татьяной беременной, колдовство какое то, чары какие-то воспринимала, что ли? Или это бред сивой кобылы?

Мать не отвечала. Сидела, отвернувшись, смотрела в пространство между распахнутыми Никитой гардинами.

— Не знаю, не было ничего, — сказала она, — беременность тяжелая у меня была, бредила я, потом, может, и наболтала Таньке чего, не подумав, а та тебе, переврала сто раз…

— Я не про то, мама, я про то, что родня у нас там какая то в Шотландии, разве не так?

— Мы ничего точно не знаем, Никита, ты уж если поедешь, ты тогда Татьяну найди.

Мать тяжело дышала. Взгляд ее стеклянно-прозрачных темных глаз заблестел слезками…

— Таньку найди, да скажи, помру я скоро, и грех ей будет…

— Найду, мама, коли там Танька наша.

— Там она где-то… — И мать вдруг добавила с тоской:

— Летает…

Леди Морвен — Петти — Макмиллан

Морвен-хаус, Лондон, Великобритания

Апрель, 1996 год


Петти и Макмиллан очень бы удивились, если бы услышали, что их изображения присутствуют на знаменитой китайской картине на шелку, предположительно V века до нашей эры, из даосской гробницы в местечке Мавандуй провинции Хунань. В центре напротив друг друга сидят две одинаковые птицы, отдаленно напоминающие павлинов. Эти птицы несут большую композиционную нагрузку, по крайней мере, им самим так кажется.

Действительно, в Петти и Макмиллане было что-то птичье: клювы-носы, мягкие, упитанные тела, а главное, павлинья важность и постоянная готовность расправить хвост веером.

За многие годы общения даже хозяин становится похож на свою собаку, а собака на хозяина, что уж говорить о двух неразлучных друзьях-партнерах? Хотя по степени значимости эти два понятия надо было поменять местами. Петти и Макмиллан притерлись друг к другу, как две шестеренки единого механизма. Понимали друг друга с полуслова, даже полувзгляда. Заранее знали, что скажет напарник, как два приятеля, пронумеровавшие известные друг другу анекдоты и потом смеявшиеся над цифрами. Их диалог, в сущности, был монологом.

Теперь они ехали к леди Морвен. Опустив ширму в лимузине, отделившую пассажирский салон от водителя, словно две птицы, оказавшиеся в клетке, накрытой темной тканью, Петти и Макмиллан разговорились.

— Как тебе нравится такое засилье рыжих? — спрашивал Макмиллан, неторопливо закуривая любимую кубинскую сигару, умышленно подразнивая Петти, известного сторонника здорового образа жизни.

— Ты имеешь в виду нашу королеву? — Петти сам был слегка конопат, но, как герой известного советского фильма «Свадьба с приданным», упорно считал себя блондином.

— Королеву… И еще нашего президента. «Боже храни Америку!»

— Да, ты прав. Рыжие… Может быть, это к войне?

Макмиллан, поперхнувшись дымом, засмеялся и закашлялся.

— Ну-ка, ну-ка… Ты думаешь, есть такая примета?

— Я не знаток истории, но вспомни «дядюшку Джо», — Петти был доволен, что и развеселил приятеля, и подпортил ему кайф.

— Товарищ Сталин разве был рыжим? А, впрочем, ты прав. По крайней мере, конопатым.

Еще одна шпилька в адрес Петти, но тот был невозмутим.

— Заметь, дружище, — развивал тему Петти, — Гитлер даже план нападения на СССР назвал «Барбаросса», то есть «рыжебородый». Может, хотел подколоть «дядюшку Джо»?

— Тут что-то есть. Когда отправимся на покой, а, надеюсь, это будет очень не скоро…

— Надеюсь, этого никогда не будет.

— Так вот. Поселимся с тобой на небольшом, тихом острове. Я буду ловить рыбу, а ты писать исторический труд на тему: «Роль рыжих и конопатых во всемирном историческом процессе». Как тебе моя идея?

— Идея хорошая. А знаешь, мы еще одного рыжего забыли.

— Кого?

— Нового директора ФБР Хэмфри Ли Берча.

— Старина Хэм? Он же совершенно седой.

— Но в молодости был абсолютно рыжим. Я смотрел его досье. В молодости он носил такой короткий рыжий ежик…

— Рыжий и колючий, — перебил Макмиллан. — Вот увидишь, мы еще будем вытаскивать его иголки из самых неожиданных мест на теле… Вообще, нехорошая выстраивается цепочка. Сначала при ход в Орден выскочки Блитса, потом дело Фэрфакса, сенатские слушания, потом одновременно «сливаются» все, кто мог бы составить реальную конкуренцию «другу Биллу» в президентской гонке, потом эти странные назначения…

— Ты считаешь, что нас поставили на мостик?

— На мостик? Да один только Блитс, заседающий в Капитуле — уже не мостик, а мост Табор, по которому наполеоновские войска вошли в Вену. Этот мост наполовину обеспечил французам победу при Аустерлице.

— Ты меня удивляешь! Такие познания в истории! — воскликнул Петти.

— Набор исторических анекдотов, и не более того. Секретарь отобрал мне кое какие «вехи» из разной области человеческих знаний. Очень удобно вставлять в речи, интервью, во время переговоров. Между прочим, и тебе рекомендую, производит впечатление! А писаки потом цитируют, набирают крупными буквами. Готовые заголовки. «Макмиллан утверждает, что это — битва при Мантинее для федерального бюджета!» Или еще какая-нибудь ахинея в таком духе…

— И все же не вижу оснований для паники, — возразил Петти. — С этими назначениями все не так просто. Пришли серьезные люди, с которыми можно работать. Возьми хотя бы того же Берча. Человек старой закалки, ученик самого Гувера, карьерный взлет при Рейгане… Поверь, дружище, Берч — наш человек, пусть даже пока он об этом не догадывается…

— Какой же он наш, когда он из другой тусовки?

— Если у человека правильные мозги, тусовка — дело десятое, вспомни Збига. Куда хуже недоумки в собственном стане.

— Ты про кого?

— Про наших «железных ястребов», Хэнка Смита, Джима Джексона и прочих… Знаешь, по-своему даже неплохо, что они обкакались со своей ближневосточной авантюрой, пока мы не успели вложиться в нее всерьез.

— Говори за себя! — Макмиллан надулся, сдвинул густые брови. — Лично я потерял на этом миллионов восемь.

— Плюнь и забудь. Или считай платой за урок: никогда не связывайся с идиотами, которые допускают, чтобы какой-то жалкий клерк, рядовой исполнитель, знал весь расклад и вел самостоятельную игру. Я тебе так скажу — мы вовремя соскочили и дешево отделались.

— Возможно, еще не отделались. Пришло донесение от Койота. Берч будто бы распорядился вновь поднять дело Фэрфакса и бросил на него лучшего своего бультерьера.

— А нам-то что? До сих пор к нам вопросов по этому делу не возникало — значит, и не возникнет… Лучше, дружище, на том сосредоточься, как нашу блистательную королеву охмурять будем, пока «желторотые» ее окончательно под себя не прогнули… — Петти отодвинул занавесочку, выглянул. — Тем более, вот-вот прибудем, уже «Мадам Тюссо» проехали.

— Между прочим, я слышал, недавно в большом зале появилась восковая персона несравненного мистера Блитса.

— Ага, рядом с Муссолини. Будем надеяться, что и этого когда-нибудь повесят вверх ногами. Приятели захохотали.

— Ох, старина, не любишь ты научно технический прогресс, — отсмеявшись, заметил Макмиллан.

— Не люблю, чем и горжусь. Если бы люди меньше забивали себе голову всякими новомодными штучками, а чаще прислушивались к мнению консервативно настроенной части общества, мир выглядел бы куда как привлекательнее.

— По крайней мере, простоял бы лишние пару сотен лет, — поддакнул Макмиллан. — А с королевой будем работать планомерно, поступательно. Кнут и пряник, индукция и дедукция, черная и белая магии, черт в ступе… Все хорошо, только вовремя и к месту. Если мы будем вести правильную политику, я надеюсь, скоро выправим линию фронта. А там, с божьей помощью, начнем врага выдавливать с его позиций…


Она принимала их по полному протоколу.

И при всем их цинизме понимала, что не посмеют они панибратски похлопать ее по плечу и сказать: «Э-э, да брось ты, сестренка, кочевряжиться! Мы ж понимаем цену всем этим тиранозаврам, мантиям, ритуалам и прочей туфте! Кончай с театром и давай договариваться по-хорошему…»

Не смогут они этого — кишка тонка!

Как до самого мая сорок пятого не могли себе позволить не крикнуть «хайль Гитлер!» при начальстве самые маловерные нации, как не могли расхохотаться на заседании Политбюро ЦК КПСС отъявленные циники-перерожденцы…

Так и эти, понимают, что ей сейчас дана хоть и формальная власть, но власть в самую-самую точку… Она не может единолично принимать решения по политике финансовой деятельности Капитула… Но она имеет исключительное право выдвинуть обвинение в недоверии любому кавалеру Ордена и потребовать разбирательства в Высшей Тройке Справедливости.

Это формальность.

Но члены Капитула — богатейшие и влиятельнейшие люди планеты — сами добровольно построили такую конструкцию отношений. Вернее приняли ее в таком виде от своих предшественников и не посчитали целесообразным менять.

А это значит, что она, Татьяна Захаржевская, нынче представляет собой ту кадровую власть, благодаря которой некогда серый и никому не известный секретарь ЦК Коба Джугашвили подмял ярких ораторов и трибунов революции.

Лоусон посоветовал принять Петти и Макмиллана в Морвен-хаусе.

Облачившись в красный палаческий плащ, Таня таким образам принудила визитеров оказать ей все предписанные протоколом почести.

И, заглядывая в глаза коленопреклоненным мультимиллиардерам, она напрасно искала в них искры возмущения или цинизма. Оба они — и Петти, и Макмиллан — были сама воплощенная кротость!

Тане даже показалось, что и сквозь красную перчатку, которой она сжимала положенный ей по статусу палаческий топор, она почувствовала неподдельную страсть целующих ее руку губ…

Оба склонили головы до самого пола, и она не проманкировала этой частью ритуала, по очереди реально поправ их склоненные головы.

— Я, именем вечного огня Бетрибс-тиранозавр, повелеваю вам встать…

Татьяна выпустила из рук полированную рукоять, развязала тесемки плаща и принялась порывисто стаскивать тесные перчатки, поочередно подергивая за каждый палец…

— Присаживайтесь, господа, и не забывайте, что мы в трауре…

Макмиллану и Петти было указано на места по обе стороны длинного полированного черного дерева стола, что подобием ножки буквы Т торцом приткнулся к массивному столу хозяина кабинета… Тем самым леди Морвен еще раз подчеркнула официальность дистанции, означенной в ритуале.

— Я слушаю…

Начал Макмиллан.

Он откашлялся и сказал следующее:

— Прошло четыре месяца с момента смерти лорда, и члены Капитула полагают необходимым собрать правление Ордена для обсуждения статуса временного управления…

— По Уставу Ордена власть Короля Иллюминатов наследует законная супруга, если союз был освящен по ритуалу Ордена.

— Это так, повелительница, — кивнул Макмиллан, — но Капитул должен собираться не реже…

— Раза в год, — перебила его Татьяна, — а последнее собрание в Цистерне дель-Пена состоялось всего восемь месяцев назад, так в чем же вопрос, господа, вы недовольны вашей Королевой?

— Все не совсем так, миледи, — нарушил молчание Петти, — вопрос в том, что мы хотели бы договориться с вами…

— Мы — это кто? — резко спросила Татьяна.

— Мы — это представители большинства в Капитуле, — ответил Петти.

— Это вздор, большинство или меньшинство, но я готова выслушать вас, — хмыкнула Татьяна, придав интонациям максимум высокомерной иронии.

— Мы хотим предложить вам союз, — сказал Петти.

— А мы разве в состоянии войны или вражды? — спросила Татьяна вкрадчиво.

— Нет, вы не так нас поняли, просто для того, чтобы принимать эффективно руководящие и определяющие решения, требуется более чем доверие, — сказал Петти.

— Ах. Ну тогда соблазните меня, добейтесь меня, станьте моим фаворитом, Петти, только мне непонятно, зачем вы пришли тогда вдвоем? Неужели вы хотите превратить институт фаворитства в «лямур де труа»? Или вы хотите, чтобы Макмиллан стал моим любовником, а вы при нем кем-то вроде регента? — рассмеялась Татьяна.

— Не надо превращать добрые намерения в комедию, сударыня, — сказал Петти, — дело превыше всего.

— А что? Разве дело Ордена Иллюминатов страдает? — спросила Таня, сделав невинное лицо и быстро-быстро заморгав глазами.

— Нет, сударыня, но вопросы решались бы гораздо эффективнее, если бы мы договорились…

— Если бы вы договорились со мной о некой форме регентства, так? — спросила Татьяна.

— Это можно было бы назвать и так, госпожа, — смиренно ответил Петти.

— Речь идет об очень больших деньгах, миледи, — прервал своего товарища Макмиллан.

— Так давайте договариваться, предлагайте ваши схемы, господа, — затараторила Татьяна.

— Два процента с лоббируемых сделок, — сказал Петти.

— Три процента, господа, — ответила Татьяна, и в голосе ее звенела дамасская сталь…

Лоусон был прав.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17