Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дело незележных дервишей

ModernLib.Net / Ван Хольм / Дело незележных дервишей - Чтение (стр. 9)
Автор: Ван Хольм
Жанр:

 

 


      «Да открывайся же! – с отвращением вращал ножом Баг. – Открывайся, железяка, три Яньло тебе в пружину!»
      Замок не поддавался.
      Баг настолько увлекся, что новый хлопок двери внизу прозвучал для него, точно раскат грома небесного. В коридоре послышались шаги и голоса.
      «Двое», – определил Баг и огляделся в поисках укрытия. Старец глядел на него с плохо скрытым торжеством. Его легкая улыбка, перестав быть загадочной, казалось, прямо говорила: «Что, влип?» Баг пожал плечами и юркнул за пальму. В углу было тесно, но кадка оказалась достаточно высокой, дабы Баг смог полностью за нею укрыться. Правда, ему пришлось скорчиться – любое движение тут же всколыхнуло бы листья и выдало Бага. Баг поступил единственно возможным способом. Он принял позу «нефритового утробыша», благо владел этой техникой весьма уверенно, практикуя ее раз в седмицу на протяжении уже почти десятка лет. Оная поза, хоть и требовала от адепта запустить нос глубоко меж колен, как не что иное способствовала сообразному движению жизненной энергии по важнейшим каналам организма, очищая помыслы и сообщая телу необычайную бодрость.
      Тайной «нефритового утробыша» с Багом поделился в свое время сам Великий Наставник Баоши-цзы; он же впервые показал Багу, как следует правильно принимать эту позу – Баг не смог сдержать вздоха удивления при виде той легкости, с которой Баоши-цзы на его глазах свернулся в своеобразный кокон, сделавшись при этом почти вдвое меньше, и с трудом удержался от несообразного вопроса, а куда же, собственно, наставник девал свой вызывающий всяческое и всеобщее уважение живот.
      Позднее Баг понял, что великий Конфуций, говоря об опыте как о начале начал, был как всегда прав: уже через пару лет настойчивых тренировок Баг научился в позе «нефритового утробыша» ужиматься раза в полтора, а энергия так и бегала, так и бегала…
      Баг сгруппировался и обратился в слух.
      – …И ничего это не значит, – услышал он под звук открывающейся двери уверенный грубый голос одного из вошедших. – Вы очень много волнуетесь. И, между прочим, совершенно не из-за того, из за чего следует.
      – Да, но ведь детальные планы наших изысканий сугубо… – робко отвечал второй; даже походка его звучала как-то вяло, неэнергично.
      «Глядите-ка, сколь чистое русское наречие!» – удивился Баг.
      – Послушайте! – Уверенный голос слегка возвысился. – Перестаньте, наконец, твердить про изыскания! Я бы мог понять, если б это говорил обычный научник, но вы-то знаете, какая у нас цель! – Скрипнул стул.
      – Однако прежде – помните? – когда мы утвердили план раскопов, речь шла и о создании новых музеев, и о том, что будет основан институт для тщательного обследования всех древностей, – в робком голосе послышались отчаянные нотки, – где мы, соединив усилия, прольем окончательный свет на историю уезда и культуру его коренного народа… А что теперь? Где институт? Все деньги уходят на спортивно-раскопные медресе и на оплату древнекопательских работ, которые ведутся совсем не по тому плану! Мы не так договаривались!
      «Они не так договаривались, надо же!» – подумал Баг, сдавив коленями кончик носа: за пальмой было непереносимо пыльно и страшно хотелось чихнуть.
      – А вот скажите! – в уверенном голосе зазвучали раздраженные нотки. Снова скрипнул стул. – Хоть как-то эти ваши изыскания приблизили нас к цели? Нет! Да любой мальчишка с лопатой за день делает больше, чем вы со всеми вашими умствованиями – за месяц! Больше приносит пользы Асланiву!
      «Не иначе как это сам Горний Старец, вылезший из рамы, или на худой конец – ибн Зозуля, великий и незалежный, – решил Баг. – Распекает кого-то. Точь-в-точь вокзальный Каменюгин на своем экстренном совещании. На:большего начальника по голосу сразу определишь. Но Каменюгин хоть за дело распекал – женщину в поезде продуло. А тут ученый ученого распекает за любовь к науке! Экие аспиды!»
      – В конце концов, у нас есть и другие виды на ваши ямы и канавы. Думаете, земляные работы могут быть полезны только для поисков древнего хлама? Они и для современных дел годятся. Рыть надо там, где надо рыть! И закончим этот разговор!
      «Это какие еще виды? – недоуменно подумал Баг. – Гуаньинь милосердная, стало быть, и дракусселев клад – только маскировка подлинных целей этих грандиозных земляных работ?»
      – Ну… – блеял тем временем робкий. – Может быть, я не в курсе… я никогда и не стремился быть полностью в курсе высших планов. Но ведь есть уже вполне репрезентативные результаты! Мы разыскали много неопровержимых фактов и свидетельств!
      – Ре! Пре! – саркастические передразнил его уверенный. – И что? А к главному не приблизились ни на шаг!
      – Это не происходит вот так, сразу. Вы не понимаете!
      – Да! Я этого не понимаю! Я простой патриот своей малой родины и желаю, чтобы она стала большой. Самой большой! Я – безо всяких там заумных идей делаю все для того, чтобы родной народ процвел в веках и обрел подобающее место среди других народов. А вы: институт, институт! Будем исследовать, будем постепенно… Вас только и волнует, что ученую степень цзиньши получить! А на Асланiв вам плевать! Теперь я это ясно вижу.
      – Ну… Зачем вы так, зачем… – робкий голос задрожал. – Я патриот! Я…
      – Да вы знаете, кто настоящие патриоты? Нет? А я вам скажу! Вы зайдите хоть в одно медресе, которыми так недовольны, зайдите и посмотрите на воспитанников – вот патриоты! Вот настоящее будущее Асланiва! – торжественно объявил уверенный. Помолчал. – Ну что? Что? Нечего сказать?
      – Вы… Вы не правы, – в голосе робкого послышались слезы. – Вы заблуждаетесь, – он принялся надсадно сморкаться.
      «И еще как заблуждается…»
      – Наука необходима. Исторические знания о своем героическом прошлом есть корень самосознания народа, без них он теряет ощущение собственного достоинства…
      – Это все слова. Вот вам задачка, раз уж вы так за науку. Откуда эта фраза, что она может значить, чем ценна? – уверенный запнулся, коротко прошуршал бумагой и прочитал монотонно: – «Они спали, когда мы заставляли их ворочаться на правый бок и на левый бок, а пес их протягивал обе лапы свои на пороге».
      «Вот это вопрос! – подумал Баг. – Ну, не завидую я робкому.» Цитата была ему совершенно незнакомой и ровным счетом ничего не говорила.
      – Ну?
      К сожалению, и робкому она сказала не больше, чем Багу. После долгой томительной паузы еле слышно прошелестело:
      – Ничего так вот сразу не приходит в голову. Незнакомый текст… Надо подумать. Надо обратиться к источникам, к справочникам…
      – Я так и знал! Вот и вся цена вашей науке.
      – Повторите… – в полном отчаянии, умоляюще просипел робкий.
      Уверенный зачитал фразу еще раз. Баг поднапрягся; внутренний голос говорил ему, что это не простая фраза, что от нее, быть может, многое зависит или будет зависеть в самом ближайшем будущем. Вотще. Фраза и фраза.
      – Не знаю… – сдался робкий.
      – А между прочим, это единственное, что нам удалось выяснить. Единственное. А вы теперь, со всей своей эрудицией – только глазами хлопаете… Ладно. Хватит лирики. Кто из нас, как и когда заблуждался, мы потом разберемся, история рассудит – кто прав. Народ рассудит. Когда мы ему как следует мозги прочистим. А пока делайте, что вам говорят. С завтрашнего дня нужно удвоить усилия в раскопах южной части города, особенно в сто двадцать первом и сто двадцать третьем. Не спрашивайте, почему! К древнеискательству это уже не имеет ни малейшего отношения. Далее. Да прекратите хлюпать носом! Далее – ваша группа должна подготовить серию статей. Пусть распишут как следует этот череп, что сопляки нашли – мол, очень авторитетная находка, мы на пороге судьбоносных открытий. После публикаций мы направим прошение в Александрию, может даже в Ханбалык, если Фотий откажет. Попробуем выбить денег. Так сказать, на расширение работ. И Запад нас поддержит. Гуманитарные фонды, спонсоры, всякие правозащитники… Они и так на нас не надышатся, а когда мы поставим вопрос ребром: тут, мол, очаг изначальной цивилизации, все нашими учеными уж схвачено… э-э… то есть, доказано… Европа сама начнет кричать, что она от нас произошла – лишь бы Ордуси фитиль вставить. Культура – не самоцель, вы это понимаете? Или вам и без исследований не очевидно, что коренное население нашего уезда – очень древнее, а его культура – самобытнее некуда? Всем истинным асланiвцам – очевидно, а вам какие-то исследования нужны? Странно!
      – Очевидно, конечно, очевидно, – пролепетал робкий.
      – Так вот об этом пусть и пишут! А то что получается: уже ваши ближайшие сподвижники, да смилостивится Аллах над их заблудшими душами, перестают понимать наши цели и носятся непонятно где, дурной самодеятельностью занимаются – паром даже взорвали, внимание ненужное привлекают. И вот итог: яшмовой вазой накрылся ваш любимый Хикмет! А ведь как язык у человека подвешен был! До чего ж умел с италийским и аглицким атташе по культуре беседовать! Соловей! Бывало, как запоет про жестокую политику ордусификации, проводимую имперским центром – дипломаты плачут, интеллектуалы кулачишками трясут, культурные фонды деньги суют наперебой… Но – забыл человек о главном, второстепенным увлекся, тоже, вроде вас, решил, будто культурный фронт – всего первей. Чуть вэйтухаев сюда не привел…
      «Привел, привел! Уже привел! – злорадно подумал Баг. – Но какая замечательная, какая содержательная речь! Как вовремя моя карма привела меня за эту кадку!»
      – Ну, ясно, что ли?
      Собеседник уверенного утвердительно высморкался.
      – И подберите сопли! – Судя по звукам, уверенный встал и направился к двери. Остановился на пороге. – Вам сейчас еще ехать в больницу «Милосердные Яджудж и Маджудж», с мужем нашей дамы встречаться. Так что возьмите себя в руки. Некоторая опечаленность, конечно, вполне уместна, дама весьма плоха… Но – печальтесь в меру. Не ваша же дама, в конце концов! – уверенный помолчал. – Вот ведь совпадение, кто мог ожидать… Шайтан! Когда она успела выскочить за столичного вэйтухая? Шустрые эти француженки, дело свое туго разумеют… Ну, ничего, когда мы вольемся наконец в общеевропейский дом… – Он не договорил, только характерно причмокнул. Опять помолчал, видимо, предвкушая, что он начнет вытворять в этом доме с француженками; да и вообще.
      «Ай да ибн Зозуля! – подумал Баг. – А еще ученый!»
      – Поняли вы меня? Там каждую фразу, каждое слово, что вы скажете, надо продумывать до мельчайших интонаций, чтобы никто ничего!
      – Да, да, я… конечно…
      – Вот! Это уже лучше. Он получит свою даму и уедет, не будет под ногами путаться и пайцзами трясти.
      «Да ведь это он про Богдана! – внутренне ахнул Баг. – Что же получается? Зозуля в курсе и этих событий? Стало быть, они все же между собой связаны?»
      Мысли беспорядочно полетели одна за другой, словно осенние листья на сыром александрийском ветру.
      «Получается, к исчезновению французского профессора и Жанны дервиши также свои ручки этнографические приложили? Амитофо! Иностранный профессор… Внешние влияния? Теперь понятно, почему так обеспокоилась драгоценнорожденная принцесса. Нет, тогда получается, дервиши с гостя пылинки сдувать должны – а оно вон как обернулось. Неувязочка… В общем, скорее надо с Богданом связываться, скорее… Но он наверняка под нефритовым кубком у дервишей. Ох, погоди, Баг, не отвлекайся, три Яньло тебе повсеместно… Слушай, пока говорят – думать потом будешь…»
      – А когда они покинут уезд?
      – К утру, я думаю, все образуется – и дама очухается, и муж будет счастлив, что она жива и почти здорова. – Уверенный гадко усмехнулся. – Это его отвлечет. Что говорить – помните?
      – Все помню, не волнуйтесь, преждерожденный-ага!
      Голос из робкого сделался буквально подобострастным. «Да, – подумал Баг, – навел Зозуля страху на подручных! Такой и впрямь мог уездного начальника к рукам прибрать… капал, капал ему на мозги своей культурой – ан вот у него что за культура! Европейский дом ему подавай. Ох, будет тебе дом, драг еч Мутанаил! Будет ужо! Казенный!»
      – Ну, смотрите… – с некоторым сомнением произнес уверенный. – Не должно возникнуть ни малейших подозрений. Приведите себя в порядок. И не забудьте потребные бумаги! У вас хватит ума не захватить то, за чем мы, собственно, сюда ехали… Я подожду вас в повозке. Во имя Горнего Старца, милостивого, милосердного! Иншалла! – Хлопнула дверь и уверенный бодрой поступью удалился по коридору в сторону выхода.
      Баг некоторое время слушал разные звуки – сопение, вздохи, звон графина, шаги: оставшийся, как и было велено, приводил себя в порядок. Потом, видимо, сочтя, что лучше уже просто некуда, он шаркающей походкой направился в другой конец кабинета. Зашуршали бумаги. «Глянуть бы…» – подумал Баг, но одернул себя: не искушай свою карму, да не будешь искушен ею. И так, пробравшись сюда нынче, Баг, почитай, пол-расследования за пол-часа осилил. Да и развинчиваться из позы «нефритового утробыша» при посторонних, это, знаете ли, как-то… э-э-э…
      Наконец шуршание прекратилось и стихли за дверью шаги.
      Через минуту Баг высунулся из-за кадки. Внутри у него все клокотало от возмущения – только огромное усилие воли да двадцать вторая глава «Лунь юя» помогли Багу сдержаться и не выскочить из своего укрытия, дабы собственноручно совершить немедленное вразумление.
      «Поразительные негодяи! – думал Баг. – Обманули народ, ограбили уезд, лживые корыстолюбцы… Переродиться вам вечно голодными пиявками, пожирающими друг друга в зловонной луже!»
      Осторожно выглянув в окно, Баг успел разглядеть садящегося в повозку высокого мужчину в черном халате и в чалме.
      Баг помчался вверх по лестнице, почти не касаясь ступеней.
      На чердаке все было по-прежнему: голуби вернулись на подоконник и, нахохлившись, дремали в тени карниза, забытье дервиша-охранника перешло в крепкий и здоровый сон – он возлежал на спине и смачно похрапывал. Баг человеколюбиво прикрыл его газетой от солнца и мух, а затем, не замеченный никем, кроме молчаливых голубей – голуби явно были польщены тем высоким доверием, что вновь оказал им Баг, – соскользнул вниз по водосточной трубе и, припоминая карту города, скорым шагом устремился к ведомственной больнице зиндана унутренных справ «Милосердные Яджудж и Маджудж».
      Через двадцать минут доблестный человекоохранитель был уже там.
      Повозка, отъехавшая от штаб-квартиры незалежных дервишей, стояла перед входом, и за рулем дремал шофер. Раздобыть посох было мгновенным делом. Баг неприметно устроился в тени зарослей самшита и раскрыл веер. Он не сомневался: рано или поздно из здания больницы появится Богдан. А коли до темноты не появится, Баг войдет в здание сам и горе тому, у кого окажется худая карма оказаться на его пути.
      Баг ждал.

Богдан и Баг

 
       Асланiвський воздухолетный вокзал,
       9 день восьмого месяца, средница,
       день
 
      Как ни хотелось Богдану устремиться, забыв обо всем, туда, где в самом беспомощном состоянии пребывала его юная и возлюбленная супруга, долг гостеприимства был превыше личных чувств. Бек приехал к нему – и оттого по всем законам божеским и человеческим бек был почетным, долгожданным гостем, а он, Богдан – радушным и рачительным хозяином. Бек, конечно, понимал его чувства – но мало ли чувств у человека! Много. Что они против необходимости вести себя сообразно долгу благородного мужа?
      Чувства для мужчины – что жены; долг – что отец.
      А потому, стоило лишь воинам бека загрузиться в поместительный туристический автобус, легко стамкаренный могучим красавцем Кормиконевым, Богдан вверил здоровье Жанны в руки Всевышнего, усадил почтенного тестя рядом с собою на переднее сиденье «тахмасиба», почтительно пристегнул его ремнем безопасности, а потом, махнув водителю автобуса: мол, делай, как я, – повез свое воинство в готель «Меч Пророка». Найти его на карте не составило труда. Богдан понятия не имел, что делать с незваной подмогой – но видеть отца старшей супруги был несказанно рад; да и как-то легче, увереннее стал он себя чувствовать в этом странном и, что греха таить, не очень дружелюбном городе, когда за его повозкой, словно привязанный, грузно и мощно покатил транспорт с тридцатью тремя бородатыми богатырями в папахах.
      Бек, щурясь, проводил взглядом проплывший мимо памятник с простертой в светлое завтра дланью и золоченой надписью о шляхах титанiв на постаменте, чуть скривил уголок рта, помолчал, о чем-то размышляя, а потом сказал, глядя вперед:
      – Как я помню еллинские сказки, все пути титанов завершились в тартаре. Навсегда.
      Богдан внутренне крякнул. Бек всегда мыслил своеобразно, но веско.
      – Не совсем, – вечное стремление к полной справедливости в очередной раз принудило Богдана возразить. – Был еще, например, Атлант, он небо держал.
      – А! – Бек презрительно шевельнул ладонью. – Атлант-матлант…
      Через мгновение он, всколыхнувшись, всем корпусом обернулся назад и еще раз, словно бы для того, чтоб окончательно в чем-то удостовериться, глянул на уменьшающийся памятник. Потом снова сел прямо.
      – Нет! Этот небо держать не стал бы, – сказал он. – По лицу вижу. Да и чалму в руке сжал неуважительно. Да. Я тебе так скажу, – голос бека стал донельзя язвительным. – Он бы гяуров на это дело поставил, а сам немножко кушал, немножко кальян курил, немножко кровь пускал, немножко девушек портил… А иногда бы говорил: «Эй, Атлант-матлант, плохо держишь! Одной рукой держи, другой рукой мне шербет неси. Я буду немножко пить и немножко тебя жизни учить!»
      – Ну зачем ты так, ата, – проговорил добрый Богдан. – В конце концов, может, у него вера была такая…
      Он не успел еще договорить, как и сам понял, что, инстинктивно вступившись за тех, на кого нападают, снова перестарался. Так часто бывало.
      Бек оттопырил нижнюю губу и коротко глянул на Богдана косым горячим взглядом.
      – Зачем обижаешь? – мирно спросил он. – Или у тебя Бога нет? Или у меня Бога нет? В суре «Единомышленники», в аяте сорок седьмом, сказано: «Не поддавайся неверным, но и не делай оскорбительного для них; положись на Аллаха – Аллах достаточен для того, чтобы на него положиться». А в суре «Покаяние», аяте седьмом, сказано: «Когда неверные справедливы к вам, тогда и вы будьте справедливы к ним». При чем тут вера? Паразит просто.
      Богдан вздохнул. В душе он был с беком вполне согласен, но столь жесткая и однозначная позиция всегда казалась ему чем-то непозволительно бесчеловечным, ледяным – вроде клинка сабли. Клинку и подобает быть клинком, это так; но рука, которая держит саблю, все-таки должна быть теплой.
      – Он же был мечтатель, – сдаваясь, проговорил Богдан. – Поэт….
      Память у старого бека всегда была изумительной. Ни задумавшись ни на миг, он неторопливо ответил:
      – В суре «Поэты» сказано: «На кого сходят бесы? Сходят они на всякого выдумщика и беззаконника, из которых многие – лжецы. Таковы и поэты, которым следуют заблуждающиеся. Не видел ли ты, как они, умоисступленные, скитаются по всем долинам и говорят о том, чего сами сделать не могут? Исключаются из них те, которые уверовали и делают доброе».
      – Трудно с тобой спорить, бек, – чуть улыбнулся Богдан. – Я только от себя говорю, а за тобою – вся мудрость Пророка.
      Бек отрицательно качнул головой.
      – За тобой тоже вся мудрость твоей культуры, да, – сказал он. – Ты защищаешь от меня того, для кого ты – жалкий гяур. Кто мечтал, чтоб весь твой народ нишкнул. Тут за тобой весь ваш Христос. Как бы Ордусь стояла без таких, как ты? Я и преклоняюсь перед тобой, и боюсь за тебя, и сострадаю. Только одно могу ответить тебе, слушай. Был такой Чжуан-цзы. Он сказал: если кто заставит глупца возносить хвалы истинному Дао, глупец лишь разобьет лоб. Себе разобьет. Окружающим – тоже разобьет. Да.
      – Ох, и крут ты, бек, – качнул головой Богдан. – Ох и крут…
      Бек чуть пожал широкими, жесткими плечами.
      – Жизнь крута, – бесстрастно уронил он.
      Некоторое время они молчали. «Тахмасиб» летел на предельной скорости, и просветы между придорожными кипарисами мелькали, словно кадры старой кинопленки. По ту сторону кипарисов простиралась млеющая в теплом предвечернем свете перекопанная степь, а вдали, над горизонтом, романтично темнели туманные и округлые громады лесистых гор.
      – Почему молчишь? – наконец спросил достойный Ширмамед, сидя прямо и неподвижно.
      – Что говорить? – ответил Богдан.
      – Можешь не говорить. Рассказать должен.
      Богдан чуть усмехнулся.
      – Нечего еще рассказывать, бек. Сам ничего не понимаю.
      – Зачем тут роют столько?
      Богдан покосился на бека. Наблюдательности потомственному воину-интернационалисту тоже было не занимать. Бек был недвижим, но цепкий, стремительный взгляд его глаз работал неутомимо.
      – Говорят, дервнеискательские раскопки. У них тут мода такая.
      Бек помолчал, щурясь. Солнце висело уже невысоко, и на поворотах било в глаза.
      – Веришь?
      Богдан чуть пожал плечами.
      – Покамест не было поводов усомниться. А что это еще может быть? Здесь действительно все помешаны на исследовании своего славного прошлого. По-хорошему помешаны, ничего не могу сказать, но… чрезмерно как-то. А что?
      – Буду еще смотреть. Потом буду говорить.
      – Да что такое?
      Бек пожевал губами. Борода его встопорщилась.
      – Ты добрый человек, – сказал он наконец. – Ты прекрасный человек. Ты самый умный человек из всех, кого я знаю.
      – Так, – мрачно проговорил Богдан. – После такого вступления должна следовать затрещина.
      – Зачем затрещина? Правда.
      – Ну?
      Бек опять пошевелил бородой и уронил:
      – Ты не воин.
      Богдан вздохнул и попытался, рассутулив ученую спину, сесть попрямее.
      – Не всем же быть воинами, – пробормотал он.
      – А я этого и не сказал.
      Богдан притормозил, и шедший за ним автобус притормозил тоже. Они въезжали в Асланiв. Проплыл справа утопающий в каштанах раскоп, переполненный трудящимися подростками.
      – Как слаженно копают, видишь, бек? – спросил Богдан. – Детям нравится. Детям интересно.
      Бек видел. Бек много чего видел.
      – Щанцевый инструмент в отличном состоянии, – сказал он.
      – Что? – растерянно спросил Богдан.
      Взгляд бека стал озабоченным.
      – Автоматы десантные, с укороченным прикладом. Да. Кучно бьют.
      – Что? – совсем обалдел Богдан. – Бек, это же игрушки!
      – Я знаю, – сдержанно ответил бек, – ты великий юрист. – Чуть помедлил и добавил: – Хорошо, что я прилетел.
      – О Господи, – сказал Богдан и умолк.
      Бек, видимо, почувствовал, что малость переборщил. Пошевелил бородой, потом покосился в сторону Богдана, чуть улыбнулся. Положил коричневую руку Богданцу на колено.
      – Фирузе тебя очень любит, – сказал он мягко. – И я тебя очень люблю. Сказано в суре «Корова», аяте двести десятом: «Их постигали бедствия, огорчения, они потрясаемы были так, что посланник и с ним верующие говорили: когда же нам помощь Аллаха? Смотрите, помощь Аллаха близка».
 
       Готель «Меч Пророка»,
       9 день восьмого месяца, средница,
       ближе к вечеру
 
      Готель «Меч Пророка» стоял в тихом, живописном месте, на берегу небольшого искусственного пруда. Построен он был, видимо, где-то в конце пятидесятых, в экономном и строгом «черемушкинском» стиле; искусный архитектор ухитрился даже минарет и купол приготельной мечети выдержать в свойственных «черемушкам» серых тонах. Привратник, приветливо кланяясь, выбежал навстречу беку и Богдану, когда они вышли из «тахмасиба»; завидев же неторопливо вкатившейся во двор вслед за «тахмасибом» автобус, он растерялся. Когда из автобуса молча вышли первые человек десять, он, похоже, хотел было возмутиться; когда, держа руки на саблях, вышли вторые десять, он остолбенел. Когда вышли все тридцать три, он стал улыбаться так, что уши у него съехались на затылке. Богдан подумал даже, что уши пребудут там все то время, пока бек и его семья осчастливливают готель своим пребыванием. Спустя минуту неутомимый Кормимышев уже метал на брусчатку багаж.
      Заселение прошло без эксцессов. Беку ответили весь третий этаж.
      – Теперь, бек, мне нужно в больницу, – сказал Богдан, убедившись, что гости обрели и кров, и стол, и все потребное правоверным для вечерней молитвы. Бек, укладывая в специальный ларец снятые с бурки ордена и медали – оставил он лишь два самых сверкающих и крупных, – улыбнулся и ответил:
      – Теперь, минфа, и мне нужно в больницу.
      – Бек, я к жене, – немного смущенно объяснил Богдан и с некоторым усилием добавил: – К младшей…
      – Сказано в суре «Корова», – ответил бек, – в аяте двести двадцать втором: «Жены ваши нива для вас: ходите на ниву вашу, когда ни захотите, но прежде делайте что-либо и в пользу душ ваших».
      – На что ты намекаешь, почтенный Ширмамед?
      Бек поднял указательный палец, как бы призывая Богдана подождать минутку, и негромко сказал в пространство:
      – Кормиконев, поди сюда.
      Невесть каким чудом услышавший его с третьего этажа могучий красавец Кормиконев с грохотом ссыпался в вестибюль по широкой лестнице, застланной ковром потертым, но по-прежнему хранящим обаяние приятного правоверным узора, – и замер перед беком.
      – Каждый номер на ночь дежурного ставит, – сказал бек. – Дежурный слушает, смотрит, бережет. И от телефона не отходит. Чуть что – отзванивает мне на мобильный. Да пребудет с вами милость Аллаха!
      – Аллах акбар, – сдержанно согласился Кормиконев.
      Бек слегка поднял левый рукав и посмотрел на часы.
      – Мы хорошо приехали, – сказал он и с благодарностью взглянул на Богдана. – До намаза еще двенадцать минут. – Он слегка поднял правый рукав и, словно не вполне доверяя строителям здешней мечети и развешанным по стенам в соответствующих местах стрелкам-указателям, посмотрел на компас. Чуть покрутил головой, ориентируясь, коротко и четко показал пальцем и распорядился: – Мекка там.
      – А ты не будешь молиться со своими воинами? – осторожно осведомился Богдан.
      – Ты спешишь к жене, – сказал бек. – Мое сердце не камень. И потом, Богдан… Идем к повозке. – Они пошли. Служитель окаменело улыбался им вслед, отслеживая Ширмамеда всем корпусом, словно военный радар, неутомимо ведущий цель. – Пророк заповедал правоверным в дни мира молиться по часам. Но в дни войны – до битвы и после битвы. Дай Аллах, чтоб я ошибся, но сдается мне – мы с тобой сейчас на войне.
      – Господи, спаси и помилуй! – ответил Богдан.
 
       Больница «Милосердные Яджудж и Маджудж»,
       9 день восьмого месяца, средница,
       еще ближе к вечеру
 
      – Вот теперь мы поговорим, – сказал бек, когда Богдан, аккуратно вырулив со двора готеля, бросил «тахмасиб» в створ прямой и малозагруженной в этот час улицы Тарсуна Шефчи-заде. – Теперь мы сделаем для душ наших. Ибо что объединяет сейчас наши души?
      – Что?
      – Забота о делах. Забота о стране.
      – А, – сказал Богдан. – Ну да.
      – Пока едем, расскажи, что за дела. Я из письма понял, что Жанна уехала и пропала.
      – Если ты понял лишь это, бек, – а, собственно, ничего иного я и не писал… Почему ты взял с собой целую армию? Скажи честно?
      – Это не армия, это родственники, – сказал бек. Помолчал. – Ты спросил странный вопрос, Богдан. Даже не знаю, как ответить. Ты сам ответил, когда спросил. Там, где не пропадают молодые женщины, воины не нужны. Там, где пропадают молодые женщины, воины нужны. Да. Ты написал, что Жанна пропала. Значит, ты написал, что воины нужны. Или ты решил, что она просто сбежала от тебя, не сказав ни слова? Прости, конечно. Да.
      Богдан покраснел.
      – Честно говоря, мне и такая мысль в голову приходила.
      Бек фыркнул.
      – Я накажу дочь, – сварливо сказал он. – Раз ее мужчина мог подумать такое о себе, значит, она плохо его любит.
      – Бек, да Господь с тобой… – испугался Богдан. Бек успокоительно тронул его за локоть.
      – Не нервничай. Потом накажу. Когда Фирузе перестанет кормить дочку грудью.
      Богдан не сразу нашелся, что ответить. Взглянул на орлиный профиль Ширмамеда. Потом пролепетал:
      – Нет, ну ты же сам сказал только что: любит…
      Ширмамед досадливо поморщился и объяснил:
      – Внутри себя она тебя очень крепко любит. Это знаю. Но, может, снаружи – плохо умеет. Так бывает. И хватит о женщинах! – уже откровенно раздражаясь, повысил он голос. – Ты будешь мне рассказывать о делах, наконец? Или французская молодица помрачила твой разум?
      – Да, в общем, где-то помрачила, – пробормотал Богдан и коротко ввел бека в курс того, что успел увидеть и подумать сам. Речь не клеилась; легкий участок дороги оказался короток, заманчивая магистраль Шефчи-заде через каких-то две ли вся оказалась перекопана и пошли сплошные объезды и хлипкие настилы над раскопами. Даже железные нервы Кормибарсова в конце концов не выдержали и он, с отвращением озирая громоздящиеся повсюду кучи земли и щебня, уронил:
      – Здесь живут плохие мусульмане.
      – Почему? – спросил Богдан, терзая переключатель скоростей.
      – В суре «Преграды», аяте пятьдесят четвертом, сказано: «Не производите расстройства на земле после того, как она была приведена в благоустройство», – пояснил бек; затем повозку подкинуло, и бек ляскнул зубами. – Будто Коран не для них писан. Да. – С осуждением добавил он. Тут повозка извилисто вписалась в очередной поворот между рвами, и открылось очередное помпезное здание, фасад коего был украшен огромным портретом улыбающегося Кучума и надписью: «Пророк гуторiл с правовiрными по-асланiвськi!» Бек изумленно крякнул, а потом проговорил: – А, понял. Они ж, видать, и по-арабски-то не знают. Да.
      – Вот и получается, – остервенело вертя баранку, подытожил свой рассказ Богдан, – что я ничего еще толком не видел и не уразумел.
      – Этот Абдулла будет здесь?
      – Думаю, да.
      – Интересный человек.
      – Неоднозначный, скажем так.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15