Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Убийство

ModernLib.Net / Детективы / Томпсон Джим / Убийство - Чтение (стр. 6)
Автор: Томпсон Джим
Жанр: Детективы

 

 


Мне не стоило обнаруживать свое нетерпение. Она что-то недоверчиво проворчала и ушла на кухню.

А я возобновил свой путь, охваченный тоской и жаждой.

Иногда, то есть скорее следовало сказать, случалось, мне удавалось добиться успеха в здании городского суда. Там всегда толпились бездельники, а кроме того, вы уж простите мне мою болтливость, власть предержащие лица нашего графства. Поэтому я направился туда, надеясь их позабавить, мне это иногда удавалось в прошлом, когда я развлекал их и будил их мысль проявлениями своей мудрости, что вознаграждалось горсткой мелочи. Однако увы! И увы, и воистину, и как ни странно. Редко когда мой успех бывал более ничтожным, чем именно в тот день, когда меня мучила величайшая жажда.

Эти бездельники гнали меня отовсюду. Я обошел все кабинеты, один за другим, но из всех меня вышвыривали, выталкивали, выбрасывали и выпихивали.

...По двум серьезным причинам мне очень не хотелось без крайней необходимости снова обращаться к Питу Павлову. Первое — мне предстояло прошагать через весь город, чтобы добраться до побережья, а для человека в моем состоянии мысль об этом путешествии была совершенно непереносима. А второе — я так часто обращался к нему в прошлом, что дальнейшие попытки могли оказаться не только неприличными, но и абсолютно бесплодными.

Однако сейчас мне не оставалось ничего другого. А раз ничего другого не оставалось, я склонился к тому, что мне не остается ничего другого.

Спотыкаясь и шатаясь, я прошел несколько кварталов, вошел в дансинг и приблизился к широкой полированной двери кабинета Пита. Он сидел, склонившись над бухгалтерской книгой, перелистывал ее, ворчал и ругался себе под нос. Я некоторое время подождал, но до того разнервничался, что руки стали дрожать и подергиваться, как осиновые листья.

Я знаю, немного найдется таких, кто так же, как и я, считает Пита Павлова добрым и мягким человеком. Кроме того, и с этим согласятся многие, он далеко не дурак. Малейший намек насчет того, что он глуп, не важно, намеренный или нет, приводит его в бешеную ярость.

Наконец он поднял глаза, вынул изо рта табачную жвачку и выбросил ее в урну.

— Какого черта тебе нужно? — спросил он, вытирая руки о штаны. — Хотя нетрудно догадаться.

— Послушайте, послушайте, что я скажу, мистер Павлов. Несмотря на то унизительное и затруднительное положение, в котором вы меня видите, я чувствую, что призван...

Он рывком открыл ящик стола, достал оттуда бутылку и стакан и налил мне. Я выпил залпом и вернул стакан. Он убрал бутылку в ящик.

— Сказать, что я собираюсь с тобой сделать? Нет, теперь ты меня послушай! Сейчас ты пойдешь в сортир и как следует умоешься — с мылом, черт побери, понял? После этого я тебя накормлю как следует, нормальной едой.

Я ответил, что конечно, конечно да, сэр. Я привык есть только нормальную пищу.

— Вы прямо сейчас можете дать мне деньги на еду, мистер Павлов. Это сэкономит вам время, а время — деньги, и...

— И ты снова нагрузишься под завязку, — ответил мистер Павлов. — Если ты не прекратишь со мной спорить, то вообще ничего не получишь, кроме пинка в зад.

Он говорил серьезно; мистер Павлов всегда говорит, что думает. Я поспешно направился к умывальнику. По крайней мере, это было лучшее предложение из всех, что я получил за день, я хочу сказать — еда, а не пинок. Кроме того, у меня было такое чувство, что к еде что-нибудь добавят.

Я хорошо умылся: вымыл руки, включая запястья, вымыл и те участки лица, которые не были скрыты бородой. Наверное, таким чистым я был в первые тридцать лет своего существования.

После этого я вернулся в кабинет, и мистер Павлов сдержанно меня похвалил:

— С тебя как будто сняли несколько слоев грязи. Почему бы тебе не отрезать эти патлы и не побриться? Ей-богу, стоит. Кроме того, купи простыни и какие-нибудь сандалии.

— Послушайте, что я скажу, мистер Павлов, я все сделаю, как вы велите. И если вы дадите мне денег на парикмахера, а заодно уж и на еду, на простыни и на сандалии...

— Никаких денег я тебе давать не собираюсь. Я отведу тебя в ресторан и сам заплачу по счету.

Я стал протестовать, сказал, что он ведет себя нечестно, потому что строит наш договор на убеждении, будто я способен потратить эти деньги на спиртное. Он что-то буркнул в ответ, а тем временем разглядывал меня, задумчиво сощурив глаза.

— Замолчи, — сказал он. — Черт! Если я налью тебе еще, ты в состоянии будешь помолчать несколько минут, чтобы я мог подумать?

— Послушайте, что я скажу, мистер Павлов, да за еще один стаканчик я бы...

И я замолчал, охваченный безысходностью. А что бы вы почувствовали, если бы вас подвергли подобной медленной пытке?

Я выхватил у него из рук стакан и залпом проглотил содержимое, приметив, что на этот раз бутылку он оставил на столе.

— Гм, — произнес он, когда я протянул ему стакан, — не сейчас. Я хочу сказать тебе кое-что, но должен быть уверен, что ты соображаешь.

— Послушайте, что я скажу, — ответил я, — я только лучше соображаю, когда выпью. И по мере того как я пью, моя сообразительность возрастает.

— Заткнись! — Его голос прозвучал как удар хлыста. — Не вздумай повторять то, что ты от меня услышишь, понял? Не смей никому и слова вякнуть. Предположим, я дам тебе какую-то вещь. Это моя вещь, и я хочу, чтобы ты забрал ее у меня. И никто, ни один человек не должен знать, что именно ты взял у меня эту вещь... Черт побери, да ты меня слушаешь?

— Конечно, конечно да, сэр. Если бы вам захотелось промочить горло, я бы с удовольствием выпил с вами.

— Проклятье, ты только об этом и думаешь! А между тем в твоей жизни могли бы произойти перемены к лучшему, и требуется от тебя всего-то... — Он не договорил и буркнул что-то с отвращением. — Должно быть, я ума лишился, если вообразил, что...

— Вы как будто очень расстроены, мистер Павлов, можно я налью вам стаканчик?

— Налей себе, — проворчал он; я не ожидал, что это окажется так легко. — И пошли наконец в этот чертов ресторан.

Бутылка все еще была почти полной.

Я схватил ее и бросился бежать.

Конечно, это был отвратительный поступок. Я проявил не только неблагодарность, но также и недальновидность, поскольку, фигурально выражаясь, убил ту самую курицу, которая несла золотые яйца. Я поступил так потому, что мне не оставалось ничего другого.

За что, как не за бутылку, хвататься человеку, если он в отчаянии?

Я метнулся к двери, но на пороге споткнулся и выпустил бутылку из рук. Она упала на пол, и я тоже.

Тут я пополз вперед, чтобы до капли вылизать драгоценную влагу.

Внезапно мистер Павлов дал мне такого пинка, что я заскользил по отполированным доскам. Он рывком поднял меня на ноги и заставил повернуться к нему лицом.

— Так вот какой ты сукин сын, оказывается. Убирайся отсюда, да побыстрее! И в ближайшее время не смей показываться мне на глаза.

— Конечно, — ответил я, — но только послушайте, что я скажу, мистер Павлов, я...

— Это ты послушай! Линяй отсюда живей!

— Хорошо, мистер Павлов. — Я попятился от него, чтобы он не смог до меня дотянуться. — Только вы послушайте, что я скажу. Я был бы рад помочь вам в той проделке с ограблением. Даже очень рад. Вы всегда были добры ко мне, поэтому и я испытываю желание сделать для вас что-нибудь хорошее.

Он было двинулся ко мне с угрожающим видом, но вдруг остановился и замер; глаза у него забегали, а лицо налилось кровью.

— О чем это ты болтаешь? — Он нарочно пытался говорить грубым голосом. — Не вздумай это повторить!

— Вы знаете, что я никому не скажу. Я не обижаюсь на то, что вы проявляете по отношению ко мне такое недоверие, потому что та выходка, которую я себе позволил...

Он фыркнул, что прозвучало почти одобрительно. И сказал:

— Ты ненормальный. Пьяный и ненормальный, сам не знаешь, что говоришь.

— Да, сэр, — ответил я. — И я не понял, что вы мне сказали. Я не слушал.

Я повернулся и ушел. Я шагал по главной улице и размышлял, не является ли это самым заурядным грехом, таким, который не чужд нам всем, — желание приписать другим те недостатки, которые мы обнаруживаем в себе? Желание довольно бессовестное.

Правда, нельзя сказать, что я производил такое уж хорошее впечатление, — ни своим внешним видом, ни поступками. Но и о нем этого тоже не скажешь. Он так же мало доверял самому себе, как и я. Как каждый из нас. Мы оба вынуждены носить маски. Правда, они из разного материала, но происхождение у них одно. Что у моей эксцентричности и пьянства, что у его грубости, неотесанности и преувеличенной жестокости.

Нам обоим приходилось маскироваться — и мне, и ему. Да и всем нам приходилось. Но несмотря на всю очевидность этого факта, он его не замечал. Поэтому он не пытался заглянуть под мою маску, как я заглянул под его, чтобы увидеть истинное лицо. Он не пытался заглянуть даже под свою собственную, хотя ему стоило это сделать.

Это было неправильно, и его ждало наказание, хотя кто из нас сумеет избежать наказания?

Но сейчас передо мной стояла другая задача — я все больше и больше нуждался в выпивке.

В конце улицы я заметил девушку, которая стояла у парапета и праздно смотрела в морскую даль. Я скосился в ее сторону, поставив ладонь над глазами. Через минуту она слегка повернула голову, и я узнал в ней певицу из оркестра. На ней был купальник, а платье висело рядом на перилах. Нетрудно было предположить, что у платья есть карман, а в кармане, наверное, тоже что-то есть.

Я завладел ее вниманием и согнулся в низком поклоне, упав на одно колено.

— Послушай, послушай меня, — сказал я, — как прекрасны твои ноги в этих туфлях. О, моя принцесса, твои...

Но тут я заметил, что ноги у нее босы, и не стал продолжать. Бросил взгляд на ее живот и начал по-другому:

— Твой пупок подобен...

— Отойди от меня, мерзкий тип! Уходи, я не подаю попрошайкам!

— А кому вы подаете? Неужели тем, у кого есть деньги?

Она повысила голос:

— Оставь меня в покое или я закричу!

— Очень хорошо, мадам, — сказал я, возобновляя прерванный путь, — воистину, это очень хорошо. Но остерегайтесь ночи. Как ни странно, однако, хо-хо-хо, остерегайтесь ночи.

Я неспроста предупредил ее. Потому что для таких, как она, ночь источник как опасности, так и наслаждения.

Впереди я заметил мистера Павлова, который вышел из дансинга и теперь вышагивал по улице, направляясь к своему дому. Я посмотрел, как он высоко держит голову, как горделиво распрямлены его плечи, и понял, что больше не обижаюсь на недоверие, которое он проявил ко мне во время нашего разговора.

Он повел себя так оттого, что на самом деле не намеревался совершать ни грабеж, ни подлог. Он не хотел этого. Возможно, он сам был противоположного мнения, вплоть до того, что мог действительно строить такие планы. Но он ни за что не стал бы осуществлять их на практике.

Он был человеком, настолько же не способным на бесчестный поступок, на малейшее отклонение от честности, как я был не способен на трезвость.

Он завернул на почту. Я перебежал на другую сторону улицы, прошел еще квартал и вдруг привалился к уличному фонарю, да так и застыл, обессиленный.

Люди, ухмыляясь, проходили мимо, они смеялись надо мной. Я закрыл глаза и воззвал к Владыке мира, перемежая свои жалобы угрозами.

За пол квартала от меня был бакалейный магазин, и я увидел, как мистер Коссмейер, адвокат, который приезжает сюда каждое лето, укладывает какие-то покупки на заднее сиденье своей машины.

Я заставил себя оторваться от фонаря и попал ногой в водосточную канавку. Доковылял до мистера Коссмейера и тронул его за плечо.

Он подскочил, ударился головой и выругался. Потом обернулся и узнал меня.

— Здорово, Гэнни, — сказал он. — То есть я имею в виду — Иуда.

Я рассмеялся:

— Ничего страшного, мистер Коссмейер. На самом-то деле никакой я не Иуда. Это был просто плод моего больного воображения.

— Ну что ж, отлично. Очень рад, что теперь ты от этого избавился.

— На самом деле я Ной. Вот кто я такой, мистер Коссмейер.

— Понятно, — ответил он. — Не забирайся слишком далеко, когда отправишься за животными.

Его голос звучал как-то чудно, в нем не было заинтересованности. И я заметил, что он тянется рукой к дверце своей машины.

— Послушайте, послушайте, что я скажу, мистер Коссмейер. Я принимаю пожертвования на строительство ковчега, как материалы, так и их денежный эквивалент. Каждая доска по доллару.

— Не только доска имеет такую стоимость. На эти деньги можно купить бутылку.

Оказалось, он гораздо сообразительнее, чем я о нем думал. Прошлым летом я за умеренную плату зарезервировал для него место на Тайной Вечере.

— Послушайте, мистер Коссмейер, весь мир — театр, а все люди — актеры или зрители, и мудрый человек не станет применять химические бомбы. Разве это вас не волнует, мистер Коссмейер?

— В очень незначительной степени, — ответил он. — В такой незначительной, что я решительно ничего не чувствую в районе своего нагрудного кармана.

— Послушайте, мистер Коссмейер, — теперь у них в Городе Удивительных Людей появился новый житель. Он просто ОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК. Но, несмотря на то, что он ОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК, ведет он себя так высокомерно, будто он — самый выдающийся человек в городе. А знаете, почему он так себя ведет? Вы знаете, мистер Коссмейер? Потому что ему тоскливо в одиночестве. А доски действительно стоят по девяносто восемь центов за штуку, и я могу принести вам сдачу с доллара, мистер Коссмейер.

— Это уже немного тоньше, — сказал мистер Коссмейер. — Немного более по-английски.

— Послушайте, послушайте, что я скажу, мистер Коссмейер. Я собирался разыскать его и отвести на телевидение. Ведь это пахнет миллионами, как вы считаете, мистер Коссмейер? ОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК — где еще такое увидишь?

— Давай я отвезу тебя в библиотеку и провожу в исторический отдел.

— Я мог бы научить его притворству, мистер Коссмейер, обучить пению и танцам. А еще я мог бы, — послушайте, послушайте, мистер Коссмейер, — в Городе Удивительных Людей есть еще два жителя — это ОТЕЦ и МАТЬ, и они-то и есть самое замечательное. Они — ДОБРОСОВЕСТНЫЕ и ЛЮБЯЩИЕ РОДИТЕЛИ. БОГОБОЯЗНЕННЫЕ и ЗАКОНОПОСЛУШНЫЕ, ЧЕСТНЫЕ и НЕПОКОЛЕБИМЫЕ, ДОБРЫЕ и БЛАГОРОДНЫЕ, МИЛОСЕРДНЫЕ и ТЕРПИМЫЕ, МУДРЫЕ и...

— Что это такое? — спросил мистер Коссмейер. — Рекламный щит или надгробие?

— Послушайте, послушайте, мистер Коссмейер, вы никогда не видели такого крошечного надгробного камня. Он не больше чем пачка сигарет. Наверное, только тот, кому под силу подковать блоху, сумел выполнить такую надпись. Ее практически невозможно разглядеть, мистер Коссмейер. Решительно невозможно. Но у них есть еще и другие чудеса, которых тоже никто и никогда не видел. А знаете почему? Вы знаете почему, мистер Коссмейер? Так послушайте, послушайте, что я вам скажу. Возможно, это довольно символично. Вы слышите — это символично, мистер Коссмейер, и я как раз вспомнил, что вы можете раздобыть целую кучу досок...

— Послушай, Ной, послушай, послушай, — сказал мистер Коссмейер. — Где самая короткая дорога к магазину строительных материалов?

Глава 7

Хэтти

Кажется, я разучилась думать. Словно бы я не думаю, а смотрю в замочную скважину.

По-моему, я достаточно ясно выражаюсь — всем известно, как бывает, когда смотришь в замочную скважину. Может, комната за дверью и большая, но в замочную скважину вам не увидеть ее всю целиком. А если смотреть долго, вообще все на свете станет казаться маленьким.

Привычка думать сохранилась у меня с давних пор. С тех пор, когда доктор Эштон еще разговаривал со мной, когда он учил меня разным вещам и объяснял, что к чему. Наверное, тогда я думала постоянно, все больше и больше. Я много думала. Иногда мне казалось, что даже мозг у меня растет. Потом мы переехали сюда, и все кончилось, и началось совсем другое.

Господин доктор прекратил все это — у него не было больше желания заниматься мной. И во мне этого желания тоже больше не было. Правда, он говорит, что не этого хотел. Как приспосабливаешься к новому месту, так и я приспособилась к новой жизни. И не делала ничего такого, что выдало бы во мне чужака. Пригнулась и уже никогда не поднимала головы.

Доктору это не нравилось, по крайней мере, он так говорил. Но у меня другого выхода не было. А еще он говорил, что если забивать голову вещами, которые никогда не пригодятся в жизни, то ни к чему хорошему это не приведет.

Наверное, он прав. Он во всем прав. Так или иначе, но заниматься со мной он прекратил. Я не стала возражать. Не стала спорить — никогда в жизни не делала этого, только однажды, давным-давно. Наверное, на тот спор и ушли все мои силы. На одно-единственное сражение.

А может, я просто не вижу смысла в сражениях.

Нет ничего легче, чем спускаться с горы. Это ужасно легко — прямо как смотреть в замочную скважину. Как опускаться на дно. Вы сами не замечаете, как это происходит.

Не думать больше. И даже слов не знать для этого. Господин доктор рассказывал мне, что мозг человека не может быть шире его словарного запаса. Нужно знать слова не только чтобы уметь разговаривать, но и чтобы думать тоже. Теперь у меня нет ни слов, ни мыслей. Только ощущения.

Я ощущаю, что хочу есть. Чувствую, когда мне холодно или жарко. Ощущаю боль, если поранюсь. Чаще всего приходится чувствовать именно боль от ран. Раны и боль. Но я не задумываюсь о них по-настоящему. Просто ощущаю, просто хочу, чтобы их не было. Но на самом деле я знаю, что так теперь и будет до конца жизни. А может, и потом.

Потому что он, этот парень, теперь выучился ловко действовать. Теперь он старается казаться приветливым. Он делает так для того, чтобы запугать нас. Он нас испытывает.

В тот вечер он пришел на кухню после ужина, как раз вслед за мной, так что я не сразу его заметила. Улыбался, завел разные разговоры. Сказал, что пришел помочь мне с посудой.

— Уходи, — сказала я ему, — оставь меня в покое.

— Хорошо, — ответил он. — Давай отложим посуду и пойдем в твою комнату, мама. Мне нужно с тобой поговорить.

— Еще чего! Ну нет, сынок. В комнату ты меня не заманишь.

— Уверен, что ты не так поняла. Ты — моя мать. А каждая мать интересуется проблемами своего сына.

Я поднялась с ним в комнату. Побоялась не пойти. Его мозги устроены так, то есть он так устроил свои мозги, что лучше не вставать ему поперек дороги. Он — самый подлый парень на свете. Подлейший из мерзавцев — настоящая гремучая змея.

Я села на кровать. Придвинулась к стене и подобрала под себя ноги. Он опустился на стул возле кровати. Достал сигарету, посмотрел на меня и спросил, не возражаю ли я, если он закурит.

Я ничего не ответила. Только глаз не спускала с него, следила за ним и ждала.

— Ох, извини, мама. Позволь мне... — и всучил мне сигарету. Чиркнул спичкой и поднес огонь. И я взяла сигарету в рот и прикурила. До смерти боялась отказаться; и не отказаться — тоже.

Я сделала пару затяжек, чтобы он отвязался. Потом он заговорил и перестал за мной следить, тогда я раздавила окурок пальцами и выбросила.

— Я хотел обсудить с тобой денежные проблемы, мама. В широком смысле денежные. Не думаю, что у тебя имеется достаточная сумма, которую ты могла бы мне предложить.

— Откуда у меня деньги?

— Возможно, мне понадобится несколько тысяч. Мне предстоит поездка, и я хотел бы получить сумму, достаточную для двух человек. На длительное время.

— Почему бы тебе и не уехать? — ответила я. — Только я-то где возьму денег, если не получаю зарплату? Ты знаешь, к кому обращаться, когда тебе нужны деньги.

Некоторое время он смотрел на меня. Казалось, его взгляд протыкает меня насквозь, и я прямо-таки ощущала, как он выходит у меня из затылка. Я чувствовала, что совершила большую ошибку, осмелившись возразить ему. А что я еще могла поделать? Когда с ним разговариваешь, разве можно соглашаться?

Даже думать нельзя.

Ничего нельзя сделать, но нельзя и не делать.

Страшно, если согласишься, но страшно и возразить.

Он продолжал разглядывать меня, и я поняла, что час мой пробил. Потом он сказал, что все в порядке. Что он и не надеялся раздобыть у меня денег, спросил просто так. И он переживает, не огорчит ли меня, что я лишена возможности помочь сыну, когда он обратился с просьбой.

Этот парень ненормальный. Когда он говорит так вежливо, его ненормальность еще заметнее.

— Ты совершенно права, мама. Я действительно знаю, где взять деньги. Если точнее — я знаю, где могу прибрать к рукам целую кучу денег. Загвоздка в том, что есть еще один человек, которому они тоже нужны, вернее, которому они вскоре понадобятся. У этого человека почти такие же проблемы, как и у меня. И если ему не удастся завладеть деньгами, он окажется в таком же сложном положении, как и я. Как ты думаешь, мама, что мне делать в подобном положении?

— Что? О чем ты, парень?

— Извини. Пожалуйста, мама, не думай, что я не доверяю тебе, — вовсе нет. Дело в том, что если я посвящу тебя в кое-какие подробности, а не ограничусь общими словами, то поставлю тебя в двусмысленное положение. Мне кажется, я сказал достаточно, чтобы ты была в состоянии дать мне совет. Так какое твое мнение? Будь ты на моем месте, сочла бы ты справедливым выйти из сложного положения за счет этого другого человека?

Мое мнение? Что я думаю? А разве я могу думать? Или слышать? Или говорить?

Этот подлый мальчишка был рядом со мной, совсем рядом был этот мерзкий ненормальный мальчишка, но я не слышала его. Как будто он за миллион миль отсюда.

— Оставь меня в покое. Что тебе от меня нужно? Что я тебе сделала?

— Ничего, — кивнул он. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. В общем, ты действительно ничего мне не сделала. И конечно, считаешь это ответом на мой вопрос. Так ведь, мама?

— Ради всего святого, — взмолилась я. — Ради всего святого...

— Наверное, это всегда так бывает. Это неизбежно. Для того чтобы личность оставалось целостной, необходимы некие жесткие условия. И, невзирая ни на что, они должны быть соблюдены. Несмотря ни на какие соблазны, не считаясь с той кажущейся легкостью, с какой ими можно пренебречь. Если этого не сделать, человек станет другим. А если он не сумеет разобраться с проблемами собственного "я", то разве сможет он жить с чувством собственного достоинства? Очевидно, не сможет. Его личность будет разрушена. А если это была к тому же маленькая личность, она попросту исчезнет. Такой человек сам не знает, что он такое. Так что ты абсолютно права, мама. Я был счастлив получить совет, основанный на твоем жизненном опыте.

Не понимаю, о чем он толкует.

И понимать не желаю.

— Теперь еще один вопрос, мама. Поскольку сам себе я помочь не в состоянии — я уже переступил ту грань, когда это было возможно, — скажи, должен ли я помочь этому другому человеку? Следует ли мне перешагнуть через препятствие на моем пути? Терять мне нечего, а я чрезвычайно хочу ему помочь. Самому ему будет не под силу справиться с этой проблемой. Даже если ему все удастся, впоследствии он будет мучиться раскаянием, а это сведет на нет результаты его усилий. Что ты об этом думаешь? Должен я ему помочь или не должен?

Что я думаю? Какая ему разница? Что я должна думать? Ничего. Совершенно ничего не думаю.

Не умею.

Должно быть, он замышляет кого-нибудь убить. А мне это знать ни к чему.

Вот он смотрит на меня, приподняв гладенькую бровь, показывая белые зубы, — и не поймешь, смеется он или угрожает. Но я-то знаю — этот парень ненормальный. Достаточно только взглянуть на него, и сразу сообразишь. Но секунду или две я этого не видела. А видела словно бы картинку, взявшуюся неизвестно откуда, она будто выскочила прямо у меня из глаз и закрыла от меня его лицо. Я чуть не рассмеялась.

И подумала: «Святые угодники! Да что же случилось с тобой, Хэтти? Как могла ты бояться такого прекрасного юношу — своего собственного сына? Как?»

Картинка исчезла, и передо мной снова оказался этот ненормальный. И та моя часть, которая только что думала этими словами, исчезла. И вернулось обычное состояние — без всяких мыслей. Когда видишь только отверстие замочной скважины. И в нем — этого парня, подлее которого нет на свете.

Это с ним уже давно. Я видела, как это вселялось в него. Он, само собой, и виду не показывал, конечно. Ждал, пока станет большим и сильным. Но я все отлично видела, — нельзя такого не заметить. Он оставался вежливым, милым, но все равно это было видно.

— Ну, мама? Ты ответишь на мой вопрос?

— Уезжать ли тебе? Откуда мне знать?

Конечно. Естественно, ты не знаешь. Это не тот случай, когда можно спросить совета у другого человека. Решение должен принимать тот, кого это непосредственно касается. Большое спасибо, мама. Не могу передать, какое это удовольствие — вот так обсудить с тобой свои проблемы. У тебя усталый вид, и я думаю, мне лучше...

Он поднялся. Встал коленом на кровать и начал склоняться надо мной. Улыбаясь белозубым ртом и пристально глядя на меня бархатными карими глазами...

Вот я и попалась. Он все ходил вокруг да около, весь из себя вежливый и улыбающийся, но теперь он сделает то, что задумал. Что-нибудь подлое. Что-нибудь злое. Так и будет, потому что другого ничего и быть не может. Разве от него можно ждать чего-нибудь другого? Я ни о чем другом и не думала. Ни о чем, кроме замочной скважины.

Я не знала, как быть. Дом стоит на отшибе, так что, закричи я даже во все горло, никто не услышит. Бесполезно кричать. Да я и не могла бы — оцепенела от страха. Ничего не могла — просто ждала. Ждала и надеялась, что он не будет слишком жестоким. Не больше, чем я смогу выдержать.

Я даже пошевелиться не могла. Как будто заледенела — такая была холодная и окостеневшая. И почти ничего не видела, только какая-то белая пелена качалась перед глазами и надвигалась на лицо. Потом и она исчезла. И я почувствовала что-то мягкое и теплое на лбу.

Я с трудом открыла глаза и увидела, что он все еще стоит рядом.

— Спокойной ночи, мама. Желаю тебе хорошенько выспаться, и не переживай. Нам не о чем волноваться.

Он стоял и улыбался — ему удалось подловить меня. Он долго подбирался, но ему удалось попасть в самую точку. Никогда в жизни я так не пугалась, так что ему удалось меня подловить.

Он повернулся и вышел. И вежливо закрыл за собой дверь. Только меня не одурачишь, ему не удастся выманить меня наружу. Наверняка он спрятался там и поджидает, когда я выйду. Чтобы наброситься на меня.

Зачем он все это затеял? Зачем завел со мной этот разговор? Зачем он продолжает называть меня мамой и ведет себя таким паинькой? Зачем он поцеловал меня и пожелал спокойной ночи?

Ну, я-то знаю, что он за тип. Я-то знаю, что он давным-давно весь пропитался злобой. Знаю, что он вбил себе в голову добраться до меня.

Я услышала, как открылась входная дверь. Потом — как она захлопнулась.

Услышала, как завелась его машина. Потом — как она отъехала.

И только тогда я упала вниз лицом и заплакала. Потому что он ничего мне не сделал. И не собирался. Ни он, ни кто-нибудь другой.

Это было невозможно.

Просто невозможно.

Глава 8

Луана Девор

Это случилось в понедельник вечером. Дансинг был в тот день закрыт, но Ральфу все равно нужно было идти на работу. Впрочем, я не уверена, может, он пошел куда-нибудь еще.

Было начало девятого, как раз стемнело. И я услышала, как тихонько открылась входная дверь.

Я не слышала, как подъехала машина, но все равно решила, что это Ральф. Дом хорошо изолирован, и если бы он подъехал по старой дорожке за домом — а он частенько так и делал, — то я могла и не слышать.

Я заворочалась в постели. Выждала, прислушалась и окликнула:

— Ральф?

Ответа не было. Я снова окликнула, и снова никто не отозвался. Я заставила себя улыбнуться, чтобы голос звучал весело.

Знаете, Ральф такой выдумщик — вечно устраивает какие-то розыгрыши. Ему нравится, когда люди смеются. Я знаю, многие считают его глуповатым и примитивным, но на самом деле он очень веселый человек. Ужасно милый, знаете, как маленький щенок. Даже когда смеешься над его шутками, все равно чувствуешь ком в горле — так и хочется схватить его, и ласкать, и тискать.

О, я отлично понимаю, как он должен нравиться женщинам! И не только потому, что он красив и молод. Просто рядом с ним приятно находиться. Такой он нежный, милый, искренний...

— Ральф, — снова позвала я. — Отвечай, поганец. Не то Луана ужасно рассердится.

Он и на этот раз не ответил. Он — кто бы это ни был — молчал.

Но я слышала, как поскрипывают половицы. Звук приближался — кто-то поднимался по лестнице.

Шагов я не различала, только поскрипывание половиц. Только этот звук, и ничего больше.

Я позвала еще раз. Потом выпростала ноги из-под одеяла и... села в постели, не в силах пошевелиться. Страх парализовал меня, и без того беззащитную.

Телефон не работал. И он — этот человек — несомненно знал об этом. Кричать бесполезно. Даже ухитрись я запереть дверь, он выломал бы ее. К тому же в своей загроможденной всяким хламом комнате я оказалась бы как в ловушке. И это ненамного увеличило бы мои шансы на спасение.

Я встала и неуверенно шагнула к двери. Нерешительно огляделась. И вдруг совершенно успокоилась.

«Спастись, — думала я. — Только бы спастись».

И теперь я знала, что делать.

* * *

Косси заезжал ко мне в первое воскресенье сезона. Я позвонила ему и дала понять, что хотела бы обсудить с ним кое-какие вопросы, когда у него будет время, — в общем, строго на его условиях. Он тут же примчался. Не из-за меня, конечно. Такие, как он, ничего не делают бесплатно. Может, он думал застать дома Ральфа и рассчитывал получить овощи и свежие яйца.

Впрочем, это я преувеличиваю. К деньгам Косси относится спокойно; он будет обращаться с вами одинаково, независимо от того, заплатите вы ему солидную сумму или вообще ничего не дадите. Наверное, после моего звонка он решил, что у меня срочное дело. И все же...

И все же — еще бы он стал беспокоиться о деньгах! Будь у меня столько денег, я тоже не стала бы о них беспокоиться. Как у него язык повернулся упрекать меня — бедную, беспомощную, больную старуху — за то, что я не сумела скрыть свое волнение, когда говорила с ним.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12