Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Агент Византии

ModernLib.Net / Альтернативная история / Тертлдав Гарри / Агент Византии - Чтение (стр. 14)
Автор: Тертлдав Гарри
Жанр: Альтернативная история

 

 


При чтении он держал рукопись в вытянутых руках: дальнозоркость прогрессировала год от года.

Некоторые стихи были очень хороши, и Лаканодракон читал выразительно. Его слабый армянский акцент хорошо сочетался с воинственным духом произведения. Магистр был бы рад послушать со всем вниманием. Но из-за действия макового сока и последствий удара ему казалось, что он теряет связь с окружением и парит над кушеткой…

Его разбудила россыпь вежливых аплодисментов. Он виновато присоединился к ним, надеясь, что никто не заметил, как он задремал. Ужин подходил к завершению. Василий подошел к магистру официорий, чтобы попрощаться, но Лаканодракон не стал его слушать.

– Ты останешься здесь на ночь. Ты не в состоянии самостоятельно добраться до дома.

– Спасибо, господин, – ответил магистр, хотя его насторожила настойчивость Лаканодракона – это только подтверждало, что начальник заметил, как он заснул.


Секретарь бесцеремонно бросил охапку свитков папируса на стол Аргироса.

– Спасибо, Анфим, – сказал магистр.

Анфим заворчал. Он всегда напоминал Аргиросу мрачного журавля. Способный, но лишенный энтузиазма и настоящего таланта, он вечно мог оставаться только секретарем и знал это. Аргирос вернулся к работе и забыл об Анфиме, как только тот повернулся спиной.

Магистр бегло прочел отчеты о допросах мужчин и женщин, которых стражники задержали во время мятежа. Из них он извлек немного нового, учитывая его собственный опыт. Аргирос узнал, что монаха, возмутителя черни, звали Сазописом, и это подтверждало его египетское происхождение. Оценки проповеди монаха различались в зависимости от того, как свидетели относились к иконам.

Сам Сазопис бежал. Как любой константинопольский чиновник, Аргирос искренне сокрушался об этом. Со времени восстания «Ника» по столице блуждал призрак тех событий. Всякий, кто задумал возродить подобный хаос, заслуживал худшего.

Следующие две недели в столице прошли спокойно. Магистр воспринял это с благодарностью, но с недоверием, точно приветствуя последние погожие деньки перед осенними штормами. Он использовал передышку, чтобы напасть на след Сазописа, но безрезультатно. Проклятый монах будто провалился сквозь землю, хотя на это, мрачно думал Аргирос, вряд ли стоило надеяться.

Когда возобновились беспорядки, они никак не были связаны с Сазописом. Хотя снова исходили из Египта: как и чума в эпоху Юстиниана, волнения начались в Александрии и перенеслись с груженным зерном судном. Моряки шумели, пили и гуляли с проститутками, но с собой принесли захватывающие рассказы о суматохе на родине. Вверх и вниз по Нилу люди, похоже, готовы были перерезать друг другу горло из-за икон.

Аргирос представлял себе дальнейшее развитие событий в какой-нибудь припортовой таверне или публичном доме. Кто-то презрительно воскликнет:

– Ну и глупость! Мой дед почитал иконы, и этого достаточно.

А другой ответит:

– Твой дед жарится в аду, и ты хочешь к нему присоединиться?

После этого в ход пойдут ножи. Второй виток восстания не захватил форум Аркадия, но стражникам, схолам[56] и другим дворцовым полкам потребовалось четыре дня на усмирение мятежников. Иконы в нескольких церквах замазали известью или соскоблили со стен, а один храм даже подожгли. К счастью, он одиноко стоял в небольшом парке и пожар не распространился.

Мир – скорее от истощения, чем от чего-либо другого – возвратился в столицу, но на следующий день дошли слухи о беспорядках в Антиохии, третьем городе империи.

В тот же день после обеда Георгий Лаканодракон вызвал Аргироса. Магистр с изумлением обнаружил, как устало выглядел его начальник: хотя должность магистра официорий не была военной, Лаканодракон являлся членом имперской консистории[57] и должен был присутствовать на тайных совещаниях совета днем и ночью. Он также следил за гражданскими чиновниками, которые готовили законы и официальные документы и были ужасно перегружены.

– Вам следует отдохнуть, господин, – заметил Аргирос.

– Следует, – согласился Лаканодракон. – А еще мне следовало бы заняться упражнениями, чтобы избавиться от моего живота, лучше выучить латынь, чтобы сравнять ее с моим греческим, и сделать еще много других вещей, на которые у меня нет времени.

Конечно, у магистра официорий уж точно не было времени пусть и на благонамеренные, но бесполезные рассуждения. Василий покраснел и приготовился выслушать выговор.

Но начальник удивил его и уже без всякого раздражения спросил:

– Василий, чьей стороны ты придерживаешься в этой склоке вокруг икон?

– За них, я полагаю, – ответил Аргирос после некоторых колебаний. – Я не еврей, чтобы утверждать, что икона – это кумир. Если то был истребитель изображений (есть ли такое слово – иконоборец?) и он спровоцировал здесь волнения, я не могу снисходительно взирать на его проделки, тем более что в этой сваре мне пробили голову.

– Должен с тобой согласиться, – сказал Лаканодракон. – Я уважаю церковные традиции, а иконы были их составляющей в течение многих и многих лет. В то же время находятся честные люди, считающие, что мы заблуждаемся. Вчера на собрании консистории командир телохранителей назвал иконы языческим пережитком и заявил, что есть основания для их запрещения.

– Интересно, как можно подавить мятеж, если не знаешь, к какой стороне примкнуть, – скептически заметил Аргирос.

Магистр официорий закатил глаза.

– Любишь пошутить, но здесь нет ничего смешного. Ни та, ни другая сторона не может доказать: стоит ли почитать иконы или нет. Император и патриарх обязаны установить истинную догму, чтобы народ ей следовал. Нельзя, чтобы иконы здесь уничтожались, а там почитались. Одна империя – одна вера.

– Разумеется, – кивнул Аргирос. – Если может быть лишь одно истинное вероучение, все должны ему следовать.

Теоретически, и это подтвердил Лаканодракон, вся империя молилась так, как предписывали из Константинополя. На самом деле в Египте, Сирии, в отвоеванных у германских королей западных провинциях – Италии, Испании, Африке, Нарбонской Галлии – по-прежнему процветали ереси. Оставалось искоренять их везде, где они проявлялись.

– Ты хорошо разбираешься в сокровенном учении, Василий, – молвил Лаканодракон. – Если бы тебе надо было обосновать пользу икон в богослужении, как бы ты вышел из положения?

Магистр задумался. Как признал Лаканодракон, Василий знал теологию; только в варварских странах Северо-Западной Европы эта премудрость оставалась под контролем священников.

– Конечно, довод, что иконы – это идолы, не выдерживает критики. С самого начала заветы Павла освобождают нас от оков иудейского закона. Я сказал бы, что главная ценность икон в том, что они напоминают нам о тех, кого изображают, – о Христе, Богородице и святых. Когда мы смотрим на икону, за картинкой мы созерцаем лик. А еще иконы доносят истину до тех, кто не может читать Писание.

Магистр официорий делал заметки.

– Последнее замечание ценно; я не помню, чтобы кто-то упоминал об этом на совещаниях, на которых я присутствовал. Я передам это патриарху. Не волнуйся, я не утаю, кто его высказал.

– Вы очень добры, ваша светлость, – искренне сказал Аргирос.

Большинство имперских чиновников оценили бы и смысл, и значение такой похвалы. Но значимость слов Лаканодракона наводила на размышления.

– Патриарху нужны доводы в пользу икон?

– А ты сметлив, как всегда. – Магистр официорий улыбнулся. – Верно, чтобы приготовиться на случай необходимости. Одна из возможностей императора положить конец раздорам по поводу икон – созвать Вселенский собор.

Аргирос тихо присвистнул.

– Все настолько серьезно?

Вселенские соборы были поворотными пунктами в истории церкви; за тысячу лет со времен Константина Великого они созывались только девять раз. Те, кто отказывался принимать их постановления, считались еретиками. Таковыми были прежде всего несториане[58] Сирии с их чрезмерно расширенным толкованием человеческой природы Христа и монофизиты, размножившиеся в Египте и по востоку империи после Халкидонского собора[59], не принявшего их преувеличенные представления о божественной природе Христа.

– Думаю, император намеревался выждать, пока все успокоится само собой, – сказал Лаканодракон. – Но вчера вечером великий логофет[60] обозвал префекта столицы грязным язычником и разбил о его голову стеклянный графин.

– Боже мой, – молвил магистр и моргнул.

– Да. Разумеется, сказали, что префект упал с лестницы, имей в виду – во имя всех святых не пытайся высказывать иную версию. Тут Никифор и решил, что пора созвать Собор.

– Когда выйдет приказ созвать епископов? – спросил Аргирос.

– Думаю, скоро. Сейчас конец июля – или уже начало августа? В любом случае прелаты в местах вроде Карфагена, Рима и Испании получат вызов только осенью. Слишком поздно для путешествия – ни одно судно не отправится до весны. Я думаю, Синод не соберется до той поры.

– Хорошо. У нас будет время, чтобы подготовиться к серьезной теологической дискуссии.

– Помимо других приготовлений, – сказал магистр официорий с усмешкой.

Вселенские соборы являлись не только религиозными диспутами, но и политическими мероприятиями. Большей частью они собирались по воле императоров. Никифор III был осторожным правителем; он не желал, чтобы новый Собор оказался неудачным.

Лаканодракон продолжал:

– Напиши мне изложение твоих взглядов относительно икон, я хочу ознакомиться с ними. Потом передам их патриарху. Однако не жди особой оценки, потому что он получит и другие документы, я в этом уверен.

– Я попробую.

Каждый в столице считал себя теологом; всякий, кто умел писать, направлял страстные послания в резиденцию патриарха в Святой Софии. Большую их часть, как водится, бросали в печку, или же написанное стирали, чтобы сэкономить бумагу.

Лаканодракон отпустил Аргироса жестом, в конце добавив:

– Мне не терпится прочесть твой комментарий.

Аргирос поклонился и вышел, он поспешил в библиотеку Святой Софии: надо сделать нужные выписки до того, как оттуда исчезнет половина нужных книг.


Магистр передал Георгию Лаканодракону свой длинный доклад об иконах. Он был горд своим трудом, щедро иллюстрированным цитатами таких почтенных авторитетов, как Иоанн Златоуст, святой Амвросий Медиоланский, святой Софроний Иерусалимский, святой Афанасий Александрийский, историк церкви Евсевий, присутствовавший на Первом Вселенском соборе, созванном Константином в Нике в 325 году.

Пока Василий писал документ, до Константинополя доносились известия о смутах из-за икон. Мятеж охватил Эфес, так что выгорела половина города. Несколько монастырей вблизи Тарса разграблены, потому что монахи не согласились отречься от икон. Еврейский квартал Неаполя в Италии разгромлен, поскольку неаполитанцы обвинили евреев, отрицавших изображения по собственным мотивам, в поощрении иконоборчества.

Наступление сезона штормов воспринималось почти как облегчение, потому что перестали поступать дурные вести. Последней дошедшей до столицы новостью стал созыв патриархом Александрии Арсакием местного Синода для разрешения спорного вопроса в пределах своей церковной провинции. Команда корабля, привезшего это известие вместе с грузом зерна, не знала, о чем договорились отцы города: судно покинуло порт задолго до этого.

Аргирос размышлял, чем могло закончиться это собрание. Александрийский патриарх стремился не допускать столкновений с монофизитами, которые в Египте, вероятно, составляли большинство, а монофизиты всегда отрицали изображения. Как следовало из их названия[61], они считали, что у Христа есть только одна природа – божественная, и после воскрешения Его человеческая натура не имеет значения. Поскольку Бог по определению неописуем, монофизиты отвергали любые попытки изображения Христа.

Подумав об этом, магистр вспомнил, что именно так рассуждал египетский монах Сазопис. Несмотря на усилия Аргироса поймать его, этот дьявол будто в воздухе растворился.

«Наверно, – мрачно подумал магистр, – этот монах уже обошел половину империи, сея раздоры от города к городу».

Наступила зима, и Аргирос забыл о Сазописе. Магистр официорий вместе с патриархом отвечал за размещение прибывавших на Собор епископов, потому что в его обязанности входило следить за приезжавшими в Константинополь посольствами. Георгий Лаканодракон поручил эту работу Аргиросу, и тот ходил по городу, подыскивая свободные кельи в монастырях и просторные квартиры для более значительных и привыкших к роскоши прелатов.

– После этой беготни сам Собор покажется передышкой, – сказал он магистру официорий в один из холодных февральских дней.

– Так и должно быть, – спокойно ответил Лаканодракон. – Покажем неотесанным мужланам из Сицилии и Рима, как надо вершить дела. Если все спланировано заранее, Собор надлежащим образом преодолеет критические моменты.

– Не вы натерли себе мозоли, – пробурчал Аргирос тихо, чтобы его не услышал начальник. Однако он знал, что этот упрек несправедлив. Лаканодракон выполнял огромную работу, которой хватило бы на двоих молодых и энергичных людей.

Первые епископы стали прибывать в середине апреля, несколько раньше, чем того ожидал магистр официорий. Благодаря его тщательным приготовлениям их разместили без проволочек.

Приехали представители всех пяти патриархатов: само собой, Константинопольского, а также Антиохийского, Иерусалимского, Римского и Александрийского. Александрийцы во главе с самим Арсакием прибыли в имперскую столицу последними из важных гостей. Египтяне фактически завладели Студийским монастырем в северо-западной части столицы. Они повели себя так, точно монастырь был крепостью в осаде, а не местом для моления и размышлений. Могучие монахи с прочными посохами ходили вокруг и бросали недобрые взгляды на прохожих.

– Египтяне! – фыркнул Лаканодракон, когда ему доложили об этом. – Всегда действуют так, будто боятся осквернить себя общением с кем-то другим.

– Да, господин, – сказал Аргирос.

Он видел, как Арсакий сходил с корабля на берег. Тогда патриарх Александрийский казался довольно дружелюбным, раздавал благословения и медные монеты рыбакам и портовым грузчикам в гавани Феодосия. Усмешка на его хитром и красивом лице сразу вызвала подозрения у магистра.

Проверка показала, что Арсакий привез с собой женщину. Если бы во Вселенском соборе имели право принимать участие только прелаты, соблюдавшие обет целомудрия, Никифор легко мог бы провести такое собрание в маленькой церковке Святого Муамета, а не в Святой Софии, рассудил Аргирос. Тем не менее магистр взял информацию на заметку. Такие скандальные сведения могут оказаться весьма кстати.

Император с придворными собрались на площади Августеон для приветствия прелатов, прежде чем войти в великий храм и объявить Собор открытым.

Аргирос стоял в первом ряду магистров, рядом с Георгием Лаканодраконом, занимавшим почетное место слева от трона Никифора III.

Никифор III, самодержец и император римлян, поднялся с переносного трона и поклонился сотням клириков, собравшимся на площади. В свою очередь, они пали ниц перед ним, опустившись на колени и животы. Солнечные лучи играли в золотом шитье й жемчугах, переливались в струящихся шелках и тонули в складках черных шерстяных ряс.

Когда епископы, священники и монахи отдали должное императору как представителю Бога на земле, большая часть придворных отправилась по своим делам. Но некоторые магистры, и среди них Аргирос, сопровождавшие Лаканодракона, последовали за Никифором в Святую Софию. Церковники шли за ними.

Атриум огромного храма с его лесом мраморных колонн, капителями с акантами, украшенными золочением, выглядел величественно. Через крыльцо клирики прошли в неф, и Аргирос услышал вздохи восхищения. Он улыбнулся исподтишка. По всей империи церкви копировали Святую Софию. Но им было далеко до прототипа.

Во-первых, храм Святой Софии был огромен. Считая боковые проходы открытое пространство под куполом занимало квадрат со стороной восемьдесят ярдов; сам купол поднимался на шестьдесят ярдов над полом. Сорок два окна вокруг основания купола давали яркое освещение, золотые мозаики и крест на куполе, казалось, плыли в пространстве над самим зданием, словно, как писал Прокопий[62], «купол был подвешен к небесам на золотой цепи».

Юстиниан потратил на храм все богатства империи. Стены и колонны облицованы редким мрамором и другими камнями: черным с белыми прожилками из Босфора, двух оттенков зеленого из Эллады, порфиром из Египта, желтым мрамором из Ливии, красным и белым мрамором из Исаврии, многоцветным камнем из Фригии. Все светильники были серебряные.

Перед алтарем из чистого золота находился иконостас с образами Христа, Пресвятой Девы и апостолов. Другой лик Христа изображен на красном занавесе алтаря. По бокам он окружен изображениями Павла и Марии. Аргиросу даже подумать было страшно, что можно уничтожить такую красоту, но он расслышал недовольный ропот некоторых священников, когда те увидели иконы и другие божественные образы.

Император взошел на кафедру. Придворные почтительно остановились в боковом проходе, тогда как церковники разместились в середине.

Никифор подождал тишины. Его внешность в империи была известна всем, потому что портрет императора красовался на всех монетах – золотых, серебряных или медных. Никифор был среднего возраста и обладал, как и магистр официорий, крупными чертами лица, а также массивным носом, напоминавшим об армянской крови.

– Друзья мои, раздоры – враг нашей святой церкви, – объявил Никифор.

Его слова эхом раздавались в храме; он оставался солдатским императором, привыкшим поднимать голос на полях сражений.

– Когда наше внимание привлекли противоречия вокруг почитания изображений, у нас стало тяжело на душе. Не приличествует религиозным людям погрязнуть в разногласиях, а следует пребывать в мире.

Вот почему мы решили созвать вас на этот Собор. Изучите доводы без лишнего шума и с помощью Святого Духа положите этому конец, как и дьявольским проискам сатаны, вносящим разлад меж вами. Выслушайте речь пресвятого патриарха Константинопольского Евтропия, который изложит, как нам представляется вопрос о почитании икон.

Евтропий начал доклад, который, по мнению Никифора и его чиновников, должен был стать отправным моментом Собора. Аргирос не без удовольствия заметил в речи патриарха две-три фразы из собственной записки.

Клирики слушали Евтропия с разной степенью внимания. Многие из не слишком удаленных от Константинополя земель – с Балкан и из Малой Азии – уже были знакомы с аргументацией патриарха. Епископы с Запада, находившиеся под юрисдикцией епископа Рима, как и ожидалось, слушали внимательно. С тех пор как Константин II поставил своего кандидата на трон римского патриарха взамен Папы, бежавшего за Альпы к франкам, Рим подчинялся Константинополю.

Клирики, которые больше других беспокоили Аргироса, прибыли из трех восточных патриаршеств. Прелаты Александрии, Антиохии и Иерусалима по-прежнему смотрели на Константинополь как на город-выскочку, ставший столицей после тысячи лет прозябания[63].

Магистр насторожился.

– Смотрите, – шепнул он Георгию Лаканодракону, указав в сторону делегации Арсакия Александрийского. – Это Сазопис! Тот тощий, рядом с епископом в зеленой рясе.

– Постарайся не спускать с него глаз, – сказал магистр официорий. – Нельзя же увести его с первого же заседания Собора в цепях.

– Нет, – неохотно согласился Аргирос. – Но что он делает с Арсакием?

– В Александрии уже собирался Синод по поводу икон.

– И что решил тот Синод?

– Не припомню, чтобы я слышал, – ответил Лаканодракон.

Он провел рукой по лысой голове и добавил тревожным тоном:

– Очевидно, мы скоро узнаем.

В самом деле, Евтропий уже закруглялся.

– Подобно тому как две природы Христа связаны единой волей, давайте и мы в конечном счете придем к согласию.

«Аминь», – пронеслось по просторной церкви. Когда эхо затихло, вперед с поднятой рукой выступил Арсакий:

– Могу я добавить несколько слов к вашему блестящему изложению, ваше святейшество?

– Э-э, да, конечно, – нервно ответил Евтропий.

Как и остальные, он знал, что патриарх Александрийский был лучшим теологом, чем он сам. Императоры старались выбирать прелатов, с которыми им приходилось быть в постоянном контакте, за уступчивость, а не за мозги.

– Спасибо, – с нарочитой вежливостью поклонился Арсакий. Несмотря на едва уловимый египетский акцент, его сладкий тенор оказался инструментом, которым он мастерски пользовался.

– Ваше выступление покрывает много пунктов, которых я бы хотел коснуться, что позволяет мне приобщиться к такой добродетели, как краткость.

Кое-где послышались сдавленные смешки; Арсакий не обратил на них внимания.

– Ваше святейшество, я не вполне уверен, например в верности вашей концепции о связи настоящего диспута об изображениях с былыми расхождениями по поводу сосуществования человеческой и божественной природы Христа.

– Я не вижу здесь никакой связи, – осторожно ответил Евтропий.

Аргирос нахмурился: он тоже не видел.

Но Арсакий поднял бровь в притворном изумлении.

– Не есть ли образ Господа нашего положением христологии сам по себе?

– Он безумен, – шепнул Аргиросу Лаканодракон.

Тем временем Евтропий спросил:

– Каким образом?

И патриарх Александрийский с улыбкой выпустил когти.

– Позвольте мне показать это в форме вопросов. Что представляет образ Христа? Если он описывает только Его человеческую природу, не отделяет ли это Его человечность от божественности подобно тому, как поступают еретики несториане? Но если образ представляет божественную природу, не является ли это попыткой описывать неописуемое и недооценивать Его человечность, как поступают монофизиты? В обоих случаях ценность образов ставится под вопрос, не так ли? По крайней мере, так постановил Синод в моем городе прошлой осенью.

С элегантным поклоном Арсакий уступил очередь константинопольскому коллеге.

Евтропий смотрел на него с удивлением. Никифор III хмурился со своего высокого трона, но он мало что мог поделать, хотя и был самодержцем. Нападки египтянина на иконы высказаны в уважительном тоне и поднимают проблему, которой Евтропий не коснулся во вступительном слове.

Прелаты из трех восточных патриаршеств тоже понимали это. Они окружили Арсакия и принялись поздравлять его. Евтропий не являлся великим теологом, но не был лишен политического чутья.

– Объявляю первое заседание Собора закрытым! – крикнул он.

Его сторонники быстро и тихо вышли. Император величаво направился к особому проходу, ведущему во дворец. Как только он исчез, клирики, еще толпившиеся в Святой Софии, закричали:

– Мы победили! Мы победили!

– Вот дьяволы, – с возмущением заметил Лаканодракон.

– М-м?

Движение за оградой женской галереи на втором этаже отвлекло Аргироса. Мельком он заметил пару темных, острых глаз, смотревших вниз сквозь филигранную решетку. Аргирос задумался, кому бы они могли принадлежать. Жена и любовница императора были обе голубоглазыми блондинками. Никифор питал слабость к прекрасным женщинам. Ни Марина, ни Зоя не отличались набожностью. Магистр почесал затылок. У него было странное ощущение, что это лицо ему знакомо.

Он пожал плечами и последовал за магистром офи-циорий из храма. На Августеоне собралась толпа, желавшая знать, как прошел первый день Собора. Некоторые из монахов Арсакия обращались к константинопольцам:

– Анафема почитателям мертвых досок и красок! Долой идолопоклонство!

Когда один иконопочитатель попытался активно возразить против брошенных ему в лицо анафем, монах ловко уклонился от атаки и ударил его в живот. Его ловкость и сила говорили о военной выправке. Без сомнений, Арсакий явился в полной готовности.

– Его величество не будет доволен, если Собор выйдет из-под контроля, – сказал магистр официорий.

– Нет, но что, если александрийцы правы? – спросил Аргирос.

Тонкость используемой в споре аргументации вызывала головокружение: чтобы защитить использование образов, императорским теологам теперь придется колебаться между Сциллой монофизитства и Харибдой несторианской ереси.

Лакано дракон с упреком взглянул на магистра:

– И ты туда же?

– Святой Дух выведет святых отцов к правде, – уверенно заявил Василий.

Будучи ветераном на бюрократическом фронте, он добавил:

– Конечно, мы сможем кое-что подправить.


Аргироса разбудили среди ночи: его вызывали в храм Святой Софии, точнее, в соседствующую с ним резиденцию патриарха.

– Что такое? – зевая, спросил он у посыльного.

– Собрание ученых, чтобы придумать, как опровергнуть доводы Арсакия, – ответил слуга Лаканодракона. – Должен сказать, ваша записка была довольно полезна, и это убедило Евтропия, что вы можете помочь поправить дело и преодолеть трудности.

Евтропий был добродушным ничтожеством и едва ли даже подозревал о существовании Аргироса. Василий понимал, что приказ исходил от магистра официорий, им же был прислан и нарочный. Но от этого приглашение не становилось менее лестным. Потерев глаза, Аргирос быстро оделся и отправился вслед за посыльным, которого внизу дожидался факельщик.

– Осторожно, – предупредил магистр, обходя дырку в мостовой напротив дома его соседа Феогноста, старшины гильдии пекарей.

– Это надо засыпать, – сказал слуга Лаканодракона. – Я едва не провалился туда несколько минут назад.

По пути к храму они проходили мимо гостиницы, в которой остановился архиепископ фессалоникийский. Он поддерживал почитание икон. Пара десятков монахов Арсакия стояли на улице, звонили в коровьи колокольчики и пели:

– Долой образы! Долой образы!

Несколько других, уже утомившихся от этого занятия, сидели у костра и передавали по кругу кувшин с вином.

– Так им друзей не обрести, – заметил посыльный.

– Нет, но так они могут извести своих врагов.

Пение монахов прервалось, когда кто-то из окна второго этажа плеснул на них из ночного горшка. Разозлившиеся александрийцы разразились грязными ругательствами.

– Идите вперед, – обратился Аргирос к своим спутникам. – Я догоню вас.

Они посмотрели на него как на сумасшедшего, но ушли после небольших препирательств: факельщик – довольный, а слуга – с недоверием. Он уступил только из уважения к авторитету Аргироса.

Насвистывая, магистр подошел к людям у костра и весело произнес:

– Долой грязные иконы! Не найдется ли глотка вина для мучимого жаждой?

Один из монахов поднялся пошатываясь и протянул кувшин.

– Долой грязные иконы, это точно.

Он широко зевнул, демонстрируя гнилые зубы.

– Изматывающая работа – днем сидеть на Соборе, а ночью здесь изводить этого идолопоклонника, – сказал Аргирос.

Монах снова зевнул.

– Ах, мы – мелкая сошка. Арсакий и его епископы спят крепким сном, а мы должны устраивать кошачьи концерты для незадачливых почитателей картинок и будем петь серенады и завтра, и послезавтра, пока не настанет час истины.

– Какой умный Арсакий, придумал же такое, – сказал магистр.

– Дай-ка мне глоток, – сказал монах, выпил, вытер рот рукавом черной рясы и захихикал. – Ай, Арсакий будет крепко спать сегодня со своей шлюшкой под боком.

– Шлюшкой?

Монах сделал выразительный жест.

– Не могу не похвалить вкус его преосвященства, это точно. Если уж грешить, так хотя бы пусть это будет приятно. Не думаю, что она египтянка, судя по акценту. Он путается с ней уже с прошлого лета, счастливец.

– Любопытно. А как ее зовут? – поинтересовался магистр.

– Не помню, – ответил монах. – Она не слишком интересуется такими, как я, и водит Арсакия вокруг пальца.

Правда, монах упомянул не палец. Он икнул и добавил:

– Она не дура, надо отдать должное. Кто-то сказал мне, что ночные бдения – это ее идея.

– Да что ты?

«В самом деле, поразительная женщина», – подумал Аргирос.

Он встал, потянулся и сказал:

– Мне пора. Продолжайте мытарить этого вонючего идолопоклонника до зари, и спасибо за вино.

– Всегда рады помочь честному и набожному человеку.

Монах ударил себя по лбу и скорее себе, чем Аргиросу, воскликнул:

– Мирран, вот как зовут девчонку.

От магистра потребовалось все его самообладание, чтобы не выдать себя и шагать твердой походкой. Мирран почти убила его в Дарасе; невзирая на ее пол, она была лучшим персидским агентом. И Аргирос хорошо знал, как ей удалось добиться благосклонности Арсакия.

По дороге к Святой Софии Аргирос сжимал кулаки. Персам нравилось разжигать религиозные распри в Римской империи: если римляне ссорятся друг с другом, их соперникам это на руку. Мирран играла в эти игры в Дарасе, поднимая местных еретиков против православия.

Однако теперь она пустилась в более опасное предприятие. Свара вокруг образов грозила подорвать благополучие восточных провинций, а со временем нанести вред и остальным частям империи.

Магистр выругался. Представить безумие иконоборчества как персидский заговор – это делу не поможет. Арсакий, воодушевленный то ли сатаной, то ли Мирран, высказал действительно веский теологический довод, и в его арсенале наверняка есть и другие. Единственный способ восстановить религиозный мир – это разоблачить заблуждения александрийца. Вот что заставило созвать тайное совещание в резиденции патриарха.

На площади Августеон не было видно кричащих монахов. Их гвалт побеспокоил бы не только патриарха, но и императора, и императорские гвардейцы прогнали нарушителей тишины.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20