Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Максим Перепелица

ModernLib.Net / Юмористическая проза / Стаднюк Иван Фотиевич / Максим Перепелица - Чтение (стр. 7)
Автор: Стаднюк Иван Фотиевич
Жанр: Юмористическая проза

 

 


Вся совесть моя вспенилась от этих слов. Ведь правда, до приезда Марин Федоровны мне не приходило в голову заниматься вместе с Ильёй Самусем Я считал, что «брать на буксир» отстающего товарища можно только по пору­чению командира или комсомольской организации. Но Илья трижды не прав, если думает, что теперь хочу помочь ему не от чистого сердца. А как докажешь ему?… Впрочем, никакими тут словами не убедишь человека. Да суть не в одном Самусе. Ведь Али Таскиров тоже неважно стреляет. Теперь-то уж не буду ждать, пока мне поручат помогать ему.

Казаха Таскирова, по имени Али, знает у нас каждый. Крепкий он парень. До службы в армии табунщиком был. О лошадях может целыми часами рассказывать. Заслу­шаешься!

У них в Казахстане на пастбищах бродят тысячи та­бунов молодых лошадей. Силы нагуливают. Но пока на­берут их, одичают совсем. Как звери делаются, не подсту­пишься к ним. И вот Таскиров был усмирителем диких жеребцов. Очень серьезная профессия!

Скачет Али на лошади наперерез табуну одичавших коней и аркан в руках держит. Наметит самого красивого жеребца и начинает охотиться за ним. Как стрела, несется вперед. А приблизится на нужное расстояние к выбранной «жертве» – приподнимется на стременах и бросает аркан.

Как будто бы собственными глазами вижу эту картину.

Кинет Али аркан вперед и в один миг охватывает шею дикого жеребца. А тот, как тигр, во все стороны мечется. Только держись! Если рука у тебя нетвердая и нет нужной ловкости, увлечет тебя дикий конь куда глаза глядят или из седла стащит.

Но Али Таскиров не такой. Как сожмет твою руку, пальцев потом не расцепишь. Только охаешь от боли, а он улыбается, показывает ровные, белые, как бумага, зубы, щурит чуть раскосые глаза. И если он заарканит коня, будь тот сильным, как ветер, – удержит.

Вначале мчится следом за ним, не дает ему от табуна оторваться. В это время другие табунщики направляют косяк несущихся лошадей к ручью, который впадает в речку Чу. Там в землю целый ряд толстых столбов вко­пан. Поровняется Али со столбом и камнем на землю из седла вываливается. В один миг конец аркана вокруг стол­ба несколько раз обвивает. Жеребец на дыбы, потом на ко­лени падает. И тут на него наваливаются табунщики, не­доуздок надевают. И сколько бы он ни ржал, ни бил копы­тами в землю, Али его не отпустит.

Твердый характер у Таскирова. Упрямый он человек. Только в стрельбе ему не очень везет. Когда промахнется Али на стрельбах, такая грусть бывает написана на его широком, скуластом лице. Кажется, от этого лицо еще бо­лее смуглым делается. И вот диво бывает, что Таскиров стреляет и хорошо, но чаще мажет. Значит, нет у него на­стоящего мастерства в этом деле.

Никаких разговоров о помощи я не заводил с Таскировым. Просто на занятиях и в свободное время начал ближе держаться к нему. И как-то само собой получилось, что вскоре Максим Перепелица и Али Таскиров стали друзь­ями – водой не разольешь. А командир нашего отделения, младший сержант Левада, видит, что это на пользу Али идет, и дает мне разные указания – на одно, на другое обратить внимание: то Таскиров изготавливается вяло, то карабин сваливает или не умеет правильно локти ставить при стрельбе лежа. Сам Левада на занятиях показывает Таскирову, как нужно делать. А я уже слежу потом, идет ли ему на пользу наука.

Однажды Левада понаблюдал в ортоскоп, как целится из карабина Али Таскиров, и сказал ему:

– Встаньте передо мной и смотрите мне в глаза.

Затем вытянул вперед руку кистью вверх и, поставив указательный палец вертикально перед своим лицом, по­требовал:

– Смотрите на палец!

Когда озадаченный Али перевел взгляд на палец Ле­вады, тот вдруг спросил:

– Какой глаз я сейчас закрывал?

– Уй-бай! – изумленно воскликнул Таскиров. – Я, то­варищ командир, на палец смотрел.

– А когда смотрите на прорезь прицела, вы видите, что делается с мушкой, и тем более с мишенью? – снова спросил командир отделения. – Если нет, то обязаны при­учить глаз видеть. Иначе стрелять не научитесь.

– Уй-бай! – восхищался Таскиров.

И есть чем – вот так Левада! Прямо – профессор! Когда жили мы с ним в нашем селе Яблонивке, я и не по­дозревал, что у него такая голова. Ведь верно! Впервые взяв оружие в руки, и я никак не мог приловчиться одно­временно смотреть на прорезь прицела, на мушку и на мишень. Глядишь на одно, другое расплывается, а треть­его совсем не видишь. А тут не только глядеть нужно, но и совмещать, как того стрелковая наука требует. Вот этой болезнью до сих пор страдает Таскиров. А раз недуг изве­стен, побороть его легче.

Во время одного перерыва говорю я Али:

– На следующих стрельбах мы с тобой не промажем. А для этого ежедневную порцию стрелковых тренировок утроим.

Таскиров улыбается и отвечает:

– Максим – хорош товарищ; по-нашему – жолдас. Спасибо тебе. С Максимом Али будет красиво стре­лять…

– Может, и меня в компанию возьмете? – вдруг по­слышался рядом голос Ильи Самуся.

От неожиданности я даже не тем концом папиросу в губы сунул. Товарищи смеялись, а я крепко пожимал Самусю руку.

Много времени прошло с тех пор. В отделении давно привыкли к тому, что раз отсутствует в расположении роты Перепелица, значит – не ищи ни Самуся, ни Таски­рова. Наверняка все вместе в спортивном городке нахо­дятся (конечно, с ведома командира отделения). Да и в часы самоподготовки занимаемся мы только за одним сто­лом.

И вот этот вчерашний воскресный день. Никогда его не забуду.

От нашего лагеря до города недалеко. Было решено в воскресенье коллективно отправиться в театр. Строем дви­нулись мы в путь.

День был на исходе. На улицах города полно людей. Известно – воскресенье. А строй по асфальту так печа­тает шаг, что дух захватывает. Рядом с командиром роты старшим лейтенантом Куприяновым и командирами взво­дов идут молодые отличники. Я думаю, никто не удивится тому, что в числе их – Илья Самусь и Али Таскиров… Ра­достно мне!

Барабан впереди роты точно подтверждает мои мысли;

Да! Да-да-да-да!

Да! Да-да-да-да!..

Ему вторит скрип сапог и гул асфальта под их ударами. На нашем пути на перекрестках зажигается зеленый свет светофора. Замирает движение. Пешеходы стоят на тро­туарах и любуются молодцеватым видом солдат. Каждый вспоминает сейчас о своем сыне, брате, муже или люби­мом, которые, как и мы, несут службу в рядах Советской Армии. Поневоле грудь колесом становится, а голова еще выше поднимается. А улыбок! Столько я еще никогда не видел. Нам улыбаются с тротуаров, из трамваев, улыба­ются шоферы машин и постовые милиционеры, продав­щицы мороженого и молодые мамаши с карапузами на руках. Девушки машут руками…

Вот он, наш народ! Эх, нет слов у Максима Перепе­лицы, чтобы рассказать о том, что делалось в его душе в эти минуты!

И когда запевала начал песню, Максим Перепелица впервые за свою солдатскую жизнь не поддержал его. Твердый комок подкатился к горлу…

НЕМОКНУЩИЕ СПИЧКИ

Кто не был в лагере нашей части, тот не знает, что та­кое настоящий лагерь. Кажется мне, что лучшего лагеря и быть не может.

Представьте себе широкую речку. По одну ее сторону, где берег пологий, раскинулись густые заросли верболоза, осины, орешника. А дальше от берега – целые тучи куд­рявых кустов калины, обвитых хмелем. И когда цветет этот хмель на калине, да и сама калина цветет, даже до наших палаток доносится гудение диких пчел, которые там мед берут.

По другую сторону речки берег обрывистый, песчаный, насквозь прошитый корнями старых елей. Многие ели так засматриваются в воду, что того и гляди кувыркнутся туда. Чем дальше от речки, тем лес все выше забирается на вы­соту. Вот на этой-то высоте, меж долговязыми елями, и раскинулся лагерь нашей части.

Скажу вам, что порядок здесь образцовый и красота неописуемая! Лагерные линейки – ровные, точно струна, песком желтым посыпаны. А палатки словно по команде выстроились. За их строем – шеренга ротных погребков, где бачки с холодной водой хранятся, вторую шеренгу – массивную, внушительную – составляют закрытые пира­миды с оружием. Рядом – места для курения. А за тыло­вой линейкой – спортивные площадки рот и комнаты политпросветработы. И везде линии, линии… В сочетании с деревьями и кустарниками, которые толпятся в лесу, как им вздумалось, эти линии создают такую картину, что она хоть кого за сердце тронет! Очень хорошо здесь!

Но дело не только во внешней красоте. Главное в дру­гом. Лагерь напоминает солдату боевые условия. И нужно сказать, что к этим условиям, в которых происходят самые необыкновенные, увлекательные события, он стремится всей душой. Ведь в жизни солдатской столько захватыва­ющего! Возьмите хотя бы последние занятия по тактике в нашем взводе…

На занятия эти явился командир роты, старший лейте­нант Куприянов. Авторитетный он человек, знающий. Каждому его слову цены нет. Ведь еще в период Отече­ственной воины Куприянов командовал пулеметным рас­четом. А пулемет в бою доверяется, известно, самым тол­ковым людям. Читал я в «Истории нашего полка», что в боях за Берлин старшина Куприянов вместе со своим пу­леметным расчетом пробрался на улицу, занятую фаши­стами, и много там дел натворил. Восемь часов в окруже­нии дрался. Подбил даже огнем пулемета вражеский самолет с генералами и офицерами, который пытался взле­теть с автострады.

После войны Куприянов учился в офицерской школе. А теперь, говорят, в академию готовится поступать. Как не уважать такого человека? Сам я ведь тоже об учебе подумываю.

И когда придет ротный на учебное поле, каждый ста­рается изо всех сил. Каждый хочет показать старшему лей­тенанту, что, мол, не подведем мы его. В любой день мо­жет он отчитываться хоть перед самим министром обо­роны, что вторая рота умеет действовать в бою.

Стараюсь и я, Максим Перепелица. Только иногда не везет мне. На одном занятии по физподготовке Перепелица так оскандалился перед командиром роты, что вспоминать стыдно. Через «коня» не сумел перемахнуть.

Когда увидел я, что и на берегу речки, где обучались мы, появился старший лейтенант Куприянов, сердце мое зашлось. Ну, думаю, не доведись случиться, чтобы Максим опять так отличился, как в тот раз. Все вороны в лесу бу­дут смеяться.

О том, какую тему мы изучали на тех занятиях, гово­рить не полагается. Скажу лишь, что младший сержант Левада поставил перед каждым солдатом отделения задачу: с оружием, незаметно для «противника», пере­правиться через речку и на той стороне зажечь по костру.

Нелегкое это дело. Речка извивается между зарослями, точно уж, которому на хвост наступили. И на нашем же высоком берегу, за соседней извилиной, «противник» за­крепился. Его наблюдатели почти до середины просмат­ривают русло речки. Вот и попробуй переплыви на ту сто­рону незамеченным. А дымовую завесу ставить нельзя – «неприятель» замысел наш разгадает. Единственный вы­ход – до середины речки под водой пробираться. Это не каждому под силу. А если под силу, то как спички убе­режешь от воды? Уберечь же их обязательно нужно. Иначе на том берегу огня не зажжешь, задачу не выпол­нишь.

Прямо хрустит в голове от мыслей. Как быть? А тут сам командир роты голос подает:

– Семь минут даю на подготовку. Действовать каж­дому самостоятельно. Засекаю время!

Точно ошалел я. Туда метнулся, сюда. Куда спички по­ложить? Злюсь на себя. В таком деле как раз спокойствие нужно, а я нервничаю. Взял себя в руки, оглядываюсь кругом. Замечаю, у рядового Ежикова даже пот на лбу выступил. Наклонился он над чем-то и огонек расклады­вает. Не рехнулся ли парень, что уже на этом берегу ко­стер разжигает? Нет, вряд ли. Знаю я Ежикова: не сол­дат, а художник. Если делает что, так со смыслом. Этот зря шага не ступит. Но не подумайте, что ленивый, – расчетли­вый он. Как-то продирались мы сквозь густой лес – дви­гались по азимуту. А время было дано ограниченное. Шел я тогда рядом с Ежиковым, даже немного впереди, и все удивлялся, почему Ежиков каждый раз, после того как сориентируется по компасу, назад оглядывается, высматривает что-то у себя за спиной. Не выдержал я и спросил: «Что ты, Василий, шею свою ломаешь? Нам дорога – впе­ред, туда и гляди». А он отвечает: «Сейчас вперед, а потом назад. На обратном пути тоже будешь компас перед гла­зами держать?» Никак в толк не возьму, о чем он говорит. Но потом Ежиков пояснил, говорит: «Примечаю дорогу. Будем идти назад, останавливаться не придется. Вот и сэкономим время».

Вспомнил я этот случай, и так мне захотелось подсмот­реть, что же делает Василий со своими спичками. Но вдруг совестно стало: «А ты, Максим, сам ни на что не спосо­бен? – мелькнула мысль. – В бою ты тоже на дядю огля­дываться станешь?»

И начал я искать выхода. Все во мне кипит. Карманы вывертываю, в подсумок лезу рукой: во что бы завернуть спички? Ведь безвыходного положения для солдата ни­когда не бывает, – об этом нам часто твердит командир взвода.

Вдруг вижу, что возле тропинки, которая вдоль берега юлит, лопухи растут. Самые обыкновенные лопухи, каких в нашем селе Яблонивке, на Винничине, в каждом рву це­лый лес. Кинулся к лопухам. Сорвал один, второй. На­ходка же это! Хозяйки у нас в селе накрывают лопухами кувшины с молоком, потом перевязывают тесемкой и в воду опускают, чтобы молоко было холодным. Это в поле, в жару чаще делают. Кувшин, завязанный лопухом, сутки простоит на дне ведра с водой или в ручье, и капля в него не просочится.

Быстро раздеваюсь (по условиям задачи мы могли в трусах на тот берег переплывать). А душа уже ли­кует. Так радостно мне: ведь додумался! Жаль, что това­рищам подсказать нельзя. Велено самостоятельно дейст­вовать.

Достал из вещмешка индивидуальный пакет, разорвал его. Затем разломал спичечную коробку и обе терки вместе с десятком спичек приладил к правой ноге повыше ступни. А сверху один, второй, третий лопух. Потом туго-натуго – бинтом. Так прибинтовал к ноге лопухи, что к спичкам, которые под ними упрятаны, не только вода, воздух не проберется. Потом за спиной закрепил свой автомат – и к речке. Вижу, Ежиков тоже разделся, Самусь… Значит, кумекают хлопцы.

Тороплюсь. Вдохнул полную грудь воздуха и из-за куста нырнул под воду. А вода чистая, дно песчаное. Гляжу на дно, чуть лицом к нему не прикасаюсь и, сколько есть сил, ногами отталкиваюсь от него вперед, а руками вверх гребу, чтобы вода меня не выносила. Этот способ каждому солдату известен. Если не очень глубоко, свободно можно пройти под водой метров тридцать.

Однако наша речка не такая. Возле берега мелко, пе­сочек на дне. А дальше – коряги. Страшные! Зелеными бородами водорослей пошевеливают. От коряг не оттолк­нешься. Значит, нужно не «идти» по дну, а плыть над ним. Так и делаю. Но речка широка, под водой больше минуты не выдержишь. Плохо твое дело, Максим. Никакой мочи нет терпеть дольше.

Что есть сил работаю руками, ногами и постепенно вы­жимаю из груди воздух. Еще метр-два проплываю впе­ред. Чувствую, как немеет правая нога, к которой спички прибинтованы. Значит, слишком туго перехватил ее. А ко­ряги протягивают ко мне свои зеленые бороды, что-то пря­чут в темных закоулках. Даже неприятно.

Перевертываюсь на спину и, рассчитывая движения, чтобы не вынырнуть всем телом, выставляю над водой только лицо. Жадно подышал, передохнул – и снова к ко­рягам. Хорошо, что приучил я себя в воде смотреть. А зря­чий – не слепой.

Наконец, выбрался за середину речки. Гора с плеч. Здесь глаз «противника» не достанет – заросли мешают. Плыву я на боку и осматриваюсь. Вижу, Василий Ежиков меня настигает. А там из воды, точно утка, Илья Самусь вынырнул. Одним словом, хлопцы в нашем отделении та­кие, что их трудно опередить.

Только один Али Таскиров на две минуты позже дру­гих костер разжег. На то тоже была своя причина.

…Итоги занятий проводились в лагере на задней ли­нейке. Стою я в строю и радуюсь за себя, за товарищей. Не спускаю глаз со старшего лейтенанта Куприянова. А он, стройный, молодой, хмурит брови и ходит перед строем, поскрипывая новыми сапожками. Но очи его сме­ются. И всем нам доподлинно известно, что командир роты доволен.

Когда начали разбирать, кто какую смекалку проявил, чтобы сохранить сухими спички в воде, настроение мое стало резко падать. Ведь подумайте только! Илья Самусь вытащил из учебного патрона пулю, сунул в гильзу несколько спичек, кусок терки и опять заткнул ее пулей. За­тем махнул в воду. Вот тебе и Илья. Просто и здорово! А Володин использовал стеклянный пузырек, в котором таблетки от изжоги носил; Иван Земцов – гильзу из-под ракеты. Таскиров же проще всех. Половинки спичек и ку­сок терки обвернул в бумагу и так зажал в кулаке, что даже под водой не замочил их. Правда, кулаком ему не­сподручно было грести. Поэтому Али позже других на про­тивоположный берег высадился.

А Василий Ежиков – прямо удивительно – спички в подсумке перевез и ни во что их не упаковывал. А чтобы спички не намокли, Ежиков такое придумал, что ахнешь! Был у Василия кусок парафиновой свечки. Он быстро рас­топил его в крышке металлического портсигара, окунул в парафин спички, каждую в отдельности, затем терки. А когда на спичках и на коробке парафин застыл, никакая вода им не была страшна. Бери спичку из воды и зажигай. Парафин стирается с головки, а остальной горит, потрес­кивает.

Узнал я на разборе обо всем этом, и так обидно стало за себя! Думаю: «У всех смекалка по последнему слову техники разработана, а у меня – лопух. Как бы хлопцы в шутку такую кличку мне не приклеили».

А тут командир роты говорит:

– Способ Ежикова должен каждый запомнить. Спички в парафине можно сохранить в любую погоду. А спички солдату ой как нужны!

А дальше обо мне речь:

– Перепелица – молодец (так и говорит – молодец!). Его смекалка простотой своей всех перекрывает. А суть смекалки в том и есть, чтобы найти выход из трудного по­ложения самым простым способом. Удачно придумал и рядовой Самусь…

Прямо своим ушам не верю. Вот тебе и последнее слово техники! Оказывается, для пользы дела всякая тех­ника пригодна. Нужно уметь правильно и вовремя исполь­зовать ее.

Оглядываюсь вокруг и вижу, что лагерь наш еще краше стал. Наверняка потому, что позолотили его косые лучи заходящего солнца. Но, по-моему, лагерь все же хо­рош другим – интересная в нем жизнь солдатская, труд­ная и от этого еще более увлекательная.

БАТЬКОВА НАУКА

Я уже говорил, что младший сержант Степан Левада – мой односельчанин и личный друг. Счастливый же он че­ловек. Однажды приходит газета нашего военного округа. Вижу, на ее первой странице – большущий портрет. Гла­зам своим не верю! Узнаю на портрете Леваду. Серьезный такой, деловой. А под портретом подпись, от которой дух захватывает: «Лучший сержант Н-ской части. Все подчи­ненные его отделения учатся только на «отлично».

Схватил я газету и стрелой в комнату политпросветработы, где Левада к занятиям готовился. Врываюсь в двери и замечаю, что Степана уже не удивишь. Сидит он над га­зетой и смотрит на свою фотографию.

Набросился я на него. Поздравляю, руку жму. А он как-то виновато улыбается, вроде ему неудобно, что в га­зете пропечатали его, а не меня – Максима Перепелицу.

Рад я за Леваду, за отделение наше. Ведь не всем дана такая честь. Говорю Степану:

– Посылай домой эту газету и отдельный экземпляр Василинке Остапенковой. Пусть знают наших!

Степан махнул рукой и отвечает:

– Неудобно, скажут – расхвалился. Уж когда в от­пуск поеду, тогда и покажу при случае.

Просто обидел меня Левада своими словами. Какое тут неудобство? Собственными силами такая слава завоевана. Чего ее стесняться? Тоже мне скромник! Как будто в газете идет речь об одном Леваде. Все же отделение чести удостоено! Да и роте и офицерам нашим хвала. Ведь сол­датская наука – орешек очень крепкий! Его не раскусил бы ни Левада, ни Перепелица, если бы офицеры сидели сложа руки.

Но Степана не убедишь. Знаю я его. Как заупря­мится – скала, не сдвинешь. Думаю себе: раз Леваде не­удобно газету со своим портретом домой отсылать, так мне – Максиму Перепелице – абсолютно удобно.

Решено – сделано. Отправил я в Яблонивку своему батьке, Кондратию Филипповичу, толстую бандероль и к ней инструкцию приложил, кому газеты распределить. От­правил и дожидаюсь ответа. Степану же об этом – ни слова.

Через неделю приходит письмо от отца. Пишет, что га­зеты вручил всем по назначению, рассказывает о сельских новостях. А в конце читаю приписочку. И такая, скажу вам, это была приписочка, что все нутро она мне перевер­нула.

Пишет батька в конце письма:

«Газету от первой и до последней строчки прочитали. Портретом Степана всей семьей любовались. Потом на стенку под стекло повесили. Но дивно мне, что в газете той о тебе упомянуть забыли. Ни слова о Максиме Перепе­лице. Далеко, видать, тебе до Степана…» А в конце вос­клицательный и вопросительный знаки.

Не сладко мне от такой подковырки Батька же знает, что служу я в отделении Левады. А в газете ясно напи­сано: все солдаты отделения – отличники. Но этого отцу мало. Фамилии, видите ли, моей не пропечатали. Догады­ваюсь, другая думка у него в голове. Кисло старику, что на фотографии рядом со Степаном нет Максима. Тогда бы он газету по всему селу носил. Нашел бы дело заглянуть до самого головы райисполкома. Знаю я батьку.

Что мне ответить? Голова пухнет. Хочу такую же ко­лючую приписку сочинить. Наконец, надумал. Пишу до­мой письмо, а в конце поддеваю батьку. Пишу ему:

«Учусь я на первый сорт. И сорт этот не липовый. Им можно хоть перед кем похвалиться, не то что перед… по­пом…» Потом огромнейший вопросительный знак рисую.

Знал я, что мое письмо будет батьке, как понюшка мо­лотого перца. Поэтому никак не решался его послать. Не любит старик, когда напоминают про то, как он в науку ходил. Не зря по-уличному его «Первым сортом» прозы­вают.

Давно это случилось. Отец мой, Кондратий Филиппо­вич, мальчонкой еще был. В великой бедности жили. Семья была большая, из десяти душ состояла. Хозяйство имели чахлое – слепую лошадь, старую повозку, две овцы да полоску земли. Известно, при таком хозяйстве от го­лода не отобьешься.

И все же дед Филипп мечтал кого-нибудь из сыновей в люди вывести. Выбор пал на среднего сына Кондратия. Хоть дети соседа-кулака дразнили его «Кондрат – свиньям брат», но отец заметил, что имеет Кондратий го­лову способную. Послал его в школу. Но что это за школа? Один смех – двухклассная. Дьячок деревенский, по фамилии Таранда, пьяница беспросветный, по собственной воле учительствовал в ней, за что ему крестьяне ле­том в поле отрабатывали.

Не ошибся старый Филипп. Школу дьячка Таранды за­кончил Кондратий с отличием. Научился читать и распи­сываться. А как дальше быть? С таким образованием даже писарчуком не станешь. Решил Филипп не сдаваться. Про­дал двух овец, занял еще три рубля у соседа и отвез Кондратия – моего отца теперешнего – в волостное местечко. Это то самое местечко, которое сахарным заводом сла­вится. В нем – церковно-приходская школа. Со слезами просил Филипп, чтобы записали Кондратия в ту школу. Пообещал заведующему, что сынишка летом будет бес­платно его коров пасти.

Вот и пошел мой отец в науку. Зимой ходил в лаптях да в пиджаке из крашеного холста. Жил в интернате. Рассказывал он нам, детворе, что не помнил такой минуты, когда бы ему тогда есть не хотелось. Одно спасение – бегал на сахарный завод, нанимался котлы чистить. Со­гревался там и на кусок хлеба зарабатывал. Для уроков же времени не оставалось. Разве до науки, когда в животе пусто?

Еле дотянул Кондратий до зимних каникул. На кани­кулы домой пришел. Переступил порог хаты и слова не может вымолвить – дрожит весь. Дрожит от холода и от страха перед своим отцом – дедом Филиппом.

Тот сидел как раз за починкой сапог. Увидел Кондра­тия, сдвинул на свой морщинистый лоб очки и спраши­вает:

– Как наука? Не зря в убыток семью вводишь?

– Ничего, – отвечает Кондратий, – учусь. – И достает из-за пазухи карточку с отметками. В ней деду распи­саться полагалось.

Старый Филипп в грамоте немного разбирался. Рас­крыл он карточку и вслух по складам начал читать:

«Закон божий – 2; чтение гражданской и церковной печати – 2; письмо – 1; арифметика – 1, церковное пе­ние – 5; поведение – 2».

Потом подозрительно посмотрел на Кондратия и спра­шивает:

– Как разуметь эти номера?

А тот продолжает дрожать, как щенок на морозе, и ду­мает: «Чем будет бить, ремнем или розгой?» И вдруг точно просветлело у него в голове. Спрятал глаза и отвечает:

– А это написано, по какому сорту я учусь в классе. Где стоит единица, значит первый сорт, лучше меня никого нет. Где двойка, значит второй сорт.

У деда Филиппа даже глаза от радости засветились. Но на всякий случай спрашивает:

– А сколько всего сортов бывает?

– Двенадцать, – не моргнув глазом, соврал Кон­дратий.

Филипп даже руками всплеснул. А бабушка, мать моего отца, стоит у печки, выпрямилась, улыбается. Сын ведь на первый и второй сорт учится.

– А чего же по церковному пению пятый сорт? – с неудовольствием спрашивает дед Филипп, – чи голоса у тебя нет? Это, наверно, дьяк Таранда плохо учил. Да куда ему, пьянице, в учителя таким разумным детям!..

Точно праздник в доме. Кондратия посадили за стол, мать наливает ему миску супу. Хлеба ложит не порцию, как всегда, а полбуханки: «Сам, мол, режь, сколько нужно».

Заговорился Кондратий с матерью, с братьями и не заметил, как старый Филипп спрятал в шапку его карточку с отметками и побежал к попу сыном похвалиться.

Поел Кондратий, вышел из-за стола. Хорошо так у него на душе – домой попал. Вдруг влетает в хату Федь­ка – младший братишка – мой дядька теперешний. Испу­ганный. Говорит: «С тятькой что-то стряслось! Без шапки прибежали, сердитые, побелели. Вожжи зачем-то ищут!»

Как услышал это Кондратий, онемел. Мигом в сенцы. А Филипп уже в дверь ломится. Не заметил Кондратия – и в хату. Кричит:

– Где этот щенок? Дурнем меня перед батюшкой сде­лал!.. На все село осрамил! Зашибу! По первому сорту всыплю!..

Выскочил Кондратий во двор и босиком по снегу к своему дядьке, который на другом конце улицы жил.

На этом и кончилась наука моего отца. С тех пор зовут его в Яблонивке «Первым сортом».

Так вот и намекнул я батьке в своем письме об этой истории, а отправлять его побаиваюсь, как бы не обиделся отец.

А время-то идет. И вдруг второе получаю от батьки письмо. Даже струхнул я: «В чем дело?»

Обстоятельное такое письмо, рассудительное. Правда, ругает меня в нем батька, но ругает по справедливости. Говорит, почему не отвечаешь на мое письмо, в котором упрекнул тебя. «Неужели не задели мои слова, не заста­вили задуматься? Ведь упрекнул я тебя с умыслом. Знаю слабость за тобой: часто любишь прихвастнуть (так и ре­жет, не считаясь, что Максима от этих слов в жар бросает). И я подобной слабостью страдал когда-то, говорит о себе батька. И вот прислал ты газетку с фотографией Степана, а у самого небось мысль: «Жалко, что меня рядом с ним не пропечатали…» Знаю, что была такая думка у тебя. Была потому, что в письме твоем вижу только гордость за Степана. А гордости собой, отделением своим, все солдаты которого, и ты в том числе, как пишется в газете, «отлич­ники», ты не высказываешь. Нехорошо! На колхозном собрании мы читали ту газету. По заслугам Степана Ле­вады, по достижениям вашего отделения судили мы о всей нашей Армии Советской. И очень приятно нам, отцам, что сыновья наши – добрые хлопцы».

Прямо душа у меня кричит от этих слов! И приятно за батьку, что стал он не таким, каким я знал его с детства, и горько, что видит во мне того же Максима, какой был в Яблонивке, – ветрогона и хвастуна. Неужели непонятно, что если он там с каждым днем вроде на вышку подни­мается, то я в армии тем более!

Словом, мерили мы друг друга старыми мерками…

«И еще догадываюсь я, – пишет дальше батька, – что получил ты мое письмо и обиделся. Подумал: «Учусь я как следует, не так, как ты когда-то учился – «на первый сорт».

Прямо в точку попал. Ей-ей, не голова у него, а теле­визор! Удивительно, как он в этот телевизор не сумел раз­глядеть, что Максим в армии другим стал.

И о своей давнишней учебе у батьки особое мнение имеется. И такое мнение, что хоть политинформацию про­води по нему. Говорит батька в письме, чтобы я его исто­рию с «первым сортом» на носу себе зарубил и товарищам о ней рассказал. Пусть знают, как в старину наука людям доставалась. Иначе невозможно оценить ту жизнь, кото­рую принесла советская власть нашей молодежи. «А на­счет теперешних дел твоего батьки можешь судить по тому, что закончил он с отличием колхозную агрошколу, хотя и кузнецом является. И суди не только о батьке, а о всех колхозниках наших».

Вот тебе и батька!..

Никак не пойму, кто кого обгоняет, то ли мы своих отцов, то ли они нас. Впрочем, какая разница – кто кого? Лишь бы отстающих не было!

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

И кто бы мог подумать, что мне, Максиму Перепелице, придется в самой Москве – понимаете, в Москве! – при­нимать участие в таком тонком и деликатном деле, как организация концерта?!

Может, не нашлось большего ценителя искусства, чем я? Не-ет, вряд ли! Тут есть другая причина. А корень этой причины, я бы сказал, в моем перепеличьем характере. Впрочем, может, характер здесь и ни при чем. Просто – нелегко живется на белом свете тому, кто любит кра­сивую дивчину. Очень нелегко!.. Но расскажу все по порядку.

Возвращаюсь я с тактических занятий, а дневальный вручает мне огромнейший пакет. В нем – газета «Вiницька правда». Чем-то домашним дохнуло на меня. Газета, которую каждый день читал я в Яблонивке. Добрая газета! А на первой странице!.. На первой странице портрет моей Маруси и яблонивского агронома Федора Олешки, кото­рый приходится внуком деду Мусию, самому говорливому старику в нашем селе.

Гляжу я на портрет Маруси… Ага… Понимаю.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13