Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Джек Восьмеркин американец

ModernLib.Net / Отечественная проза / Смирнов Николай / Джек Восьмеркин американец - Чтение (стр. 6)
Автор: Смирнов Николай
Жанр: Отечественная проза

 

 


      На покатые грядки, что засеял Джек табаком, целый день жарило солнце, так что он иногда даже оставлял рамы на день. Как-то Пелагея шла в амбар мимо грядок и увидела, что Яшка поднял одну раму и смотрит. Пелагея зашла ему за спину и тоже глянула. И тут увидела она, что на грядке взошли чудные зеленя, ярче озими после дождя. Пелагее стало легче на сердце. Она перекрестилась и пошла по своему делу: ей надо было зерно отвезли на мельницу для помола. Пока она запрягала лошадь, Яшка на четвереньках стоял перед грядками, как будто их пропалывал.
      Пелагея уехала на мельницу, а когда вернулась, то увидела толпу мужиков у своего двора. Она сейчас же догадалась, что опять Яшка чудачит.
      Действительно, за время отсутствия матери он из жердей сделал переносную лестницу, поставил ее к яблоне и теперь обрывал завязи. Делал он это тщательно и медленно, внимательно присматриваясь к каждой веточке, как будто что ворожил.
      Яшка работал на лестнице, а мужики стояли поодаль и гоготали, что вот нашелся в Починках человек, который деревья полет. Пелагее сделалось очень обидно, и она, не помня себя, вдруг закричала тонким голосом:
      — Добрые люди, вы же видите… Помогите мне его связать и в город, и в город…
      Мужики перестали смеяться. Некоторые из них даже подошли к лестнице. Раздались голоса:
      — Слазь, Яков. Будет тебе мать мучить.
      Яшка повернулся на лестнице, но не слез, а стал пространно объяснять, что в Америке всегда обрывают плохие завязи. Так яблоки получаются крупнее, и общим весом с яблони больше. Мужики слушали Яшку внимательно. А потом Бутылкин сказал Пелагее:
      — Слышала? Чего же ты орешь как зарезанная? Может, оно и правда так. Вот посмотрим, что осенью выйдет, а тогда на будущий год все на деревья полезем.
      Пелагея ничего не поняла из объяснений Яшки. Вернее, поняла только одно: сын сел ей на шею и нет ей против него никакой поддержки, даже от крестьянства.
      Впервые в голову Пелагеи пришла мысль, что лучше было бы, если б Яшка помер или остался в Америке навсегда. Жизнь для нее теперь сделалась сплошным мучением.
 
      В середине мая растеньица на грядах сильно подросли, и им стало тесно. Джек хорошо вспахал картофельные участки, прошелся и бороной, а потом опять плугом — наделал борозд. Утром заявил, что надо приступить к высадке табачков в поле. Объяснил, как это делать, и заставил женщин взяться за работу.
      И вот началась страдная пора, по сравнению с которой жатва показалась Пелагее праздником.
      Табачки были мелкие, с булавку, и очень хрупкие. Рассаживать их было трудно, тем более что Яшка работал тут же. Он сразу замечал все промахи и заставлял их исправлять.
      В первый день все трое высадили четыре тысячи табачков. Со всем полем провозились десять дней. Джек вставал рано, в три часа, и сейчас же будил женщин. Работать было до того трудно, что к вечеру ныло все тело. Пелагея и Катька часто вспоминали, до чего легко и хорошо жилось им в прошлом году, когда Яшки не было. Сейчас спины у них болели, как будто раскололись.
      За десять дней в поле было высажено шестьдесят тысяч высадков. Пелагея была рада концу работы, думала, что пришел отдых. Но оказалось, что надо еще таскать воду из колодца — поливать табак.
      Колодец был далеко, и воду таскали ведрами целые сутки. Джек даже по ночам носил воду: все боялся, что табачки не примутся. Но они прижились хорошо, окрепли, и поле зазеленело.
      Теперь уже все в Починках знали, что Яшка разводит американскую махорку. Затею эту считали пустяковой и невыгодной. Некоторые крестьяне сажали немного махорки у себя на огородах, а высадки покупали в городе. Но занимать под табак целое поле никому в голову не приходило, тем более что Яшка принужден был ради этого отказаться от картошки и пшеницы. Катьку допрашивали девки, как она из табаку будет хлеб печь осенью. Девчонка сначала отшучивалась и крепилась, но как-то расплакалась перед всей деревней.
      Начала просить.
      — Девоньки, милые, не трожьте меня Христа ради. Я уже себе мешок сшила. Как пройдет покос, пойду в город сухари под окнами собирать.
      И после этого не выходила гулять к девкам, а все больше дома сидела.

Джек получает кредит

      За хорошей весной пришло лето, раскаленное, как жар в печи.
      Собаки весь день дышали учащенно, золотая пыль стояла в воздухе, и по вечерам трава не покрывалась росой. Крестьяне начали беспокойно поглядывать на небо. Засуха была частой гостьей в тех местах, и последствия ее были всем хорошо известны. Говорили, что дождь нужен непременно, иначе погорят всходы.
      На плантации у Джека тоже не все было благополучно. Его ковшичков с водой явно не хватало, и табачки опустили свои неясные листья. Джек без отдыха таскал ведра, но полить всего поля из колодца не мог. Труд его изнурял. Он похудел и плохо спал. Ночью во сне бормотал что-то, а один раз под утро вдруг закричал:
      — Горит… Горит…
      Пелагея разбудила сына и спросила:
      — Яша, Яша, что с тобой?
      Джек дико ворочал глазами и ответил отрывисто:
      — Табак мой горит, мать! Горит табак!
      И опять повалился на постель.
      Пелагея понимала, отчего Яшка мучается, но помочь сыну ничем не могла. Вместе с ним и Катькой она поливала поле и ясно видела, что втроем здесь ничего сделать нельзя.
      Наконец Джек окончательно выбился из сил.
      Как-то днем он бросил ведра, лег под яблони и долго лежал без движения. Потом поднялся и пошел в избу.
      Пелагея двинулась за ним следом и увидела, что Яшка выводит что-то углем на большом листе бумаги.
      Сама Пелагея была неграмотной, но писание сына почему-то показалось ей подозрительным. Она вышла в сени, подозвала Катьку и шепотком просила ее прочесть, что такое пишет Яшка.
      Катька вошла в избу, побыла там недолго, потом выскочила, бледная, к матери. Закрыла глаза и сказала:
      — Мама…
      Дальше говорить не могла, залилась слезами.
      — Что? — закричала Пелагея, видя, что пришла настоящая беда. — Говори, что?
      — Мама… Он лошадь продать хочет. Написал: «Продается мерин пяти лет в избе у Восьмеркиных»…
      Этого Пелагея вынести уже не могла. Она явилась в избу с громким протяжным воем, схватила бумагу, разорвала ее и без слез закричала:
      — Ты что же, нас совсем по миру пустить хочешь, сынок? Один твой табак проклятый жевать будем осенью. Да я на тебя в суд подам.
      Катька поддержала мать и даже плюнула Джеку в спину.
      Джек побледнел, но сейчас же совершенно спокойно начал объяснять, что при огородном хозяйстве, которое они ведут, лошадь держать невыгодно. Если за все лето подвода понадобится несколько раз, то всегда можно нанять. И заплатить за это есть чем — овес после мерина останется.
      — Вон! — закричала Пелагея, не желая ничего слушать. — Вон!.. Чтобы духу твоего не было! Все равно не позволю мерина продавать. Он нами нажит, сынок дорогой, пока ты по Америке шлялся. Не твоя лошадка.
      Джек тяжело вздохнул.
      — Надо продать мерина, мать, — сказал он твердо. — Деньги нужны.
      — На что, на что? Скажи, злодей, на что?
      — Мать! — сказал Джек почти шепотом. — Разве не видишь, что на дворе делается? Засуха пришла. Надо колодец рыть на дворе завтра с утра. Иначе табак пропадет.
      — И пусть пропадет. Пусть пропадет, проклятый!
      — Молчи, мать. Ты знаешь, какой табак у меня растет в огороде? Настоящая «вирджиния», из нее сигары делают, лучшие в мире. Их сам президент курит. Поняла? Нет? Так молчи. Здесь у меня табаку на пять тысяч…
      Пелагея, услыхавши о такой баснословной сумме, не успокоилась, а разозлилась еще больше. Она решила, что Яшка хочет обмануть ее. Велела Катьке сейчас же увести лошадь к Сундучковым, а сама продолжала кричать и даже нарочно разбила ухватом старый горшок.
      Катька проскакала мимо окна на мерине. Джек выскочил на крыльцо и закричал, чтоб она его подождала. Но Катька подхлестнула лошадь и исчезла в пыли.
      Первый раз за все пребывание в деревне Яшка рассердился по-настоящему. Он хлопнул дверью так, что вся изба задрожала. Без картуза выскочил на улицу и пошел куда-то.
      …Джек пришел в Чижи к своему приятелю Скороходову и попросил у него в долг сто рублей.
      — О-о! — сказал Скороходов испуганно и даже не захохотал, как всегда. — Что больно много?
      — Засуха на дворе, — ответил Джек. — Колодец рыть надо. И бревно нужно на насос.
      — О-о! — произнес Скороходов задумчиво. — Уж больно ты, Яша, шустер. Может, дождь еще пройдет, а уж ты — прямо колодец. У нас ни у кого на дворах колодцев нет.
      — Вот теперь будет.
      — Так. А когда деньги отдашь?
      — Осенью отдам. Как табак соберу, так и отдам.
      — А почем я знаю, что ты отдашь? Ведь продать-то у вас нечего… Вот разве что: под твои зубы золотые одолжить. Больно они мне нравятся. Открой-ка рот.
      Джек открыл рот. Скороходов пересчитал зубы.
      — Ладно, — сказал он, садясь за стол. — Дам тебе по дружбе сотнягу. Только чтоб осенью сто пятьдесят принес.
      Джек заявил, что процент слишком большой. Торговались долго. Скороходов уступил десять рублей. Джек подписал вексель на сто сорок. Немного подумав, Скороходов написал еще собственноручно:
      ОБЯЗАТЕЛЬСТВО:
       Если осенью, по сбору табака, не уплачу Пал Палычу Скороходову сто сорок рублей, то ничего не имею, ежели он выдерет у меня изо рта клещами в присутствии свидетелей принадлежащие мне золотые зубы.
Яков Восьмеркин.
      Джек был принужден подписаться и под этой бумажкой.
 
      Вечером того же дня два нанятых Джеком колодезника принялись за работу. Они выбрали место пониже, недалеко от оврага, и начали рыть землю. Работали день и ночь, и Яшка им помогал.
      Вода оказалась глубоко, на пятом метре, но все-таки оказалась. Сначала шла желтая, как краска. Но осадили сруб, наладили насос, и пошла прозрачная, хоть пей.
      Деревня разделилась надвое.
      Одни говорили, что Яшка слишком поторопился с колодцем. Может, дожди еще пойдут, а он сто рублей в землю закопал. А другие твердили: «Вот это хозяин так хозяин…»
      А Джек сделал желоб к табакам и целый день качал воду. Табачки подправились, начали поднимать листья. Джек повеселел и даже опять свистеть начал. А тут вдруг дождь прошел, славный, боевой. Всю ночь шумел и бил крупными каплями по листьям. Напитал землю так, что поливка надолго была не нужна. Опять смех в Починках над Яшкой поднялся.
      Но Джек считал, что он маху не дал. Прошел дождь — хорошо, не будет дождя — ничего. Он себя от засухи обеспечил. Ведь колодец остался при нем.
      Значит, у него была теперь маленькая ферма с водой.

Таинственный «Робинзон»

      Как-то после обеда Джек вышел на свою плантацию и вдруг почувствовал, что она ему не мила. Он долго не мог понять, в чем дело, но в конце концов догадался: это от усталости. Да, он устал, устал от всего: от тяжелой работы, от вечных ссор с матерью и сестрой, от неладов с крестьянами. И он в первый раз за все время пошел гулять без дела, куда глаза глядят.
      Но все у него выходило по-особому. Он пошел напрямик от огорода, без дороги, по полям и так шел целый час. Наконец устал, остановился у незнакомой березовой рощицы и вдруг запел во все горло свою любимую американскую песню:
 
Мы хобо — бродяги,
упрямы, как турки.
Курим сигары,
но чаще — окурки.
Твиндентли, твиндентли, гой!
На запад, на запад, мой бой!
 
      Джек пел эту веселую песню громко, и она подбодрила его. Сразу стало как-то легче, словно случилось что-то приятное. И тут вдруг Джек разгадал и причину своей тоски: он совершенно одинок в деревне, кругом нет ни одного человека, который бы понял его планы и надежды. Раньше, за работой, Джек никогда не думал об этом, а теперь подумал и тяжело вздохнул. Вдруг пожалел самого себя, решил лечь на траву у рощицы и полежать с закрытыми глазами.
      Он начал выбирать себе местечко получше и тут заметил, что на траве валяется книга в красном переплете. Джек поднял ее и раскрыл на первой странице. Он даже вскрикнул от удивления — книга была на английском языке: «Робинзон Крузо».
      Джек сел на траву и начал проглядывать страницы. Ему очень приятно было читать по-английски, да еще такую интересную книгу. Раньше ему не приходилось читать «Робинзона». И он умилился при мысли, что судьба его, Джека Восьмеркина, несколько похожа на судьбу этого английского мореплавателя. Тот также строил свое хозяйство без посторонней помощи.
      Джек читал с увлечением. Только через час он оторвался от книги и начал размышлять, откуда «Робинзон» мог появиться в траве. Никакого ответа на этот вопрос нельзя было и придумать. Кругом безлюдье, где-то кукует кукушка, и жилья поблизости нет. Джек побродил вокруг места, где нашел книгу, но, кроме следов скота, ничего не заметил на траве. Тогда он вырезал из молодой березки кусочек бересты, послюнил его и написал химическим карандашом по-английски:
       «Здесь я нашел книгу «Робинзон». Сообщите на обороте, куда я могу вернуть ее».
      Бересту Джек прикрепил к палочке, а палочку поставил на то место, где нашел книгу. Потом забрал «Робинзона» и бодро пошел домой.
      Вечером после ужина он долго читал при свете лампы. Книга доставляла ему огромное удовольствие. Ему нравилось, как Робинзон вывел из одного зерна целое поле пшеницы, как приручал животных. Джеку сделалось даже весело. Ведь Робинзону приходилось тяжелее его, а он все-таки не унывал!
      Джек дочитал книгу на другой день к вечеру, и у него появилось желание послать «Робинзона» Чарли. Наверное, ему тоже понравится книга.
      Он мысленно составил письмо своему другу, которое начиналось так:
      «Дорогой Чарли, я живу, как Робинзон, книгу о котором прилагаю».
      Но тут Джек вспомнил, что Чарли ждет от него не описания жизни и не книги, а плана фермы. Стало стыдно, что он до сих пор ничего не написал американцу. Но что писать, что писать? Если послать ему план картофельных участков, то Чарли упадет духом. А если увеличить размеры участков в десять раз, то Чарли сейчас же приедет. Лучше уж он не будет посылать Чарли ни письма, ни книги. Лучше остаться в печальном одиночестве. Или нет, найти хозяина «Робинзона» и с ним познакомиться! Наверное, это молодой, веселый парень, да еще знающий английский язык. Конечно, надо отыскать его и завести с ним компанию.
      Но пока отыскивать хозяина книги не было времени. Надо было работать: табак подрос на плантации и требовал окучивания.
      Джек сходил в Чижи, и там кузнец сделал ему из зуба бороны мотыгу. С этой мотыгой Джек целыми днями ползал по плантации, окучивая растения и делая длинную борозду. К этой работе он женщин не допускал. Один работал без устали и только изредка поднимался, разминая спину, и, улыбаясь в небо, спрашивал сам себя по-английски:
      — Чей же это «Робинзон»? Чей?
      И он почувствовал, что мысль о каком-то неведомом хозяине «Робинзона» скрашивает его жизнь.
 
      Однажды под вечер на плантацию к Джеку пришли ребята, его старые товарищи. Они уселись в сторонке и долго смотрели, как работает Джек. Наконец Маршев закричал:
      — Эй, Жек, поди сюда!
      — Некогда, — ответил Джек минут через пять после того, как его позвал Маршев.
      — Поди, говорю. Ты нам нужен для обстоятельного разговора. Будем, что ль, коммуну образовывать? Сегодня утром инструктор приезжал в Чижи, говорил, что надо заявление о земле теперь же подавать.
      Джек промолчал.
      — Да ну, Яш, иди! — закричал Капралов. — Семеро одного не ждут.
      Джек вдруг поднялся во весь рост.
      — Чего вы ко мне, ребята, пристали? Сказал же я вам, что некогда. Не знаю я никакой коммуны!
      Ребята еще посидели немного на огороде, поговорили вполголоса. Потом поднялись и пошли, ругая Джека отборными словами. Только один, Николка Чурасов, ругаться не стал, а подошел поближе к Яшке и сказал злобно:
      — В кулаки хочешь выбиться, Яша? Ну подожди, мы тебе осенью покажем, что здесь не Америка. Враг ты наш навсегда!
      Этот Николка Чурасов был самый бедовый парень во всей деревне. В летнее время ходил он без рубашки, только в одних трусиках, но всегда с ружьем. Хозяйство вел вместе с братом, и у него оставалось много свободного времени. Но он не знал, куда девать это свободное время. Стрелял из ружья ястребов на лету, а потом разносил их по дворам, чтобы бабы развешивали дохлых птиц на шестах. Любил говорить о политике и на сходах ругал мужиков за темноту. Но крестьяне его не уважали за то, что он ходит голый. Думали, что это он от бедности жалеет рубашку, хотя Николка часто объяснял, что он загорает для здоровья, и советовал всем так ходить. Джек сначала приглядывался к Николке, а потом решил, что проку от него никакого не будет, и перестал обращать на него внимание.
      И сейчас он только усмехнулся и опять согнулся над табаком. Так до темноты и провозился на огороде.
      Только через неделю, когда все растения были окучены, Джек решил, что теперь можно отдохнуть. Под отдыхом он подразумевал прогулку к березовой роще. Он надеялся, что, может быть, там уже есть ответ на его записку.
      Сейчас же после обеда он попросил Катьку посмотреть за плантацией, а сам вышел за овраг и двинулся по прямой линии. Без особого труда он нашел местечко, где валялась книга, и издалека увидел свою палочку. В расщепе палочки, где раньше была береста, теперь торчало письмо в конверте. Письмецо, очевидно, было уже давно положено, роса его подмочила, бумага покоробилась, и чернила полиняли. Однако Джек сумел разобрать несколько строчек, написанных по-английски:
       «Таинственный незнакомец! Если вы серьезно намереваетесь вернуть найденную вами книгу, идите на запад два километра. У большого дуба сверните направо. Входите в ворота и мимо теннисной площадки пройдите к флигелю. Там вас встретят. Полевые библиотекари».
      Джек с большим интересом прочел эту шутливую записку.
      И хотя «Робинзона» у него с собой не было, он решил идти на запад и во что бы то ни стало отыскать сегодня же английскую полевую библиотеку.

Новые знакомые

      Джек прошел ровно две тысячи шагов на запад и действительно оказался перед старым дубом. Он свернул направо и поднялся на горку, с которой начиналась дубовая аллея. Шагая по этой аллее, он уперся в открытые каменные ворота.
      Джек вошел во двор и увидел перед собой развалины огромного дома. Должно быть, дом сгорел много лет назад. На его стенах выросли кусты бузины и крапивы, и зелень виднелась в квадратах его выбитых окон. Четыре каменные колонны без покрытия торчали, как фабричные трубы. Налево от дома Джек увидел теннисную площадку, о которой говорилось в записке. На площадке два крестьянина в шлепанцах играли в теннис, причем, играя, они свободно перебрасывались принятыми в игре английскими терминами.
      В стороне от площадки стоял довольно большой каменный флигель, за ним тянулись сараи. Перед флигелем какая-то тоненькая миловидная женщина с палкой кричала на мальчишку:
      — Ты негодяй, я не хочу с тобой разговаривать! Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не смел у Байрона волосы дергать. И ниток тебе давала… А ты все свое…
      Увидевши Джека, женщина перестала кричать и запрыгала к нему на одной ножке. Обе ноги ее были забинтованы. Но, помогая себе палкой, она двигалась довольно быстро и была похожа на бабочку с подшибленным крылом.
      Джек вежливо поклонился.
      — Меня искусали осы, — сказала женщина смущенно. — Поэтому и ноги забинтованы. Но башмаки у меня есть. Впрочем, может быть, вам это неинтересно. Что вам угодно, собственно говоря?
      Джек объяснил, что нашел в поле книгу, оставил об этом извещение на бересте и теперь получил пригласительную записку. Он даже протянул женщине письмецо. Она посмотрела на бумажку, засмеялась и сказала:
      — Я не знаю английского. Это письмо написал мой брат Валентин несколько дней тому назад. Он очень любит придумывать разные штуки — скучает в деревне, А книгу потерял мой отец. Он гуляет в тех местах и вечно теряет что-нибудь. Заходите к нам.
      И она запрыгала к флигелю, забралась на крыльцо и закричала в сторону тенниса:
      — Толя, Валентин, чья сегодня очередь додавать самовар?
      Но мужики на площадке продолжали играть с азартом. Женщина уселась на ступеньку террасы, и тут Джек разглядел, что волосы у нее разного цвета: и белые, и желтые, и темные. Должно быть, выцвели на солнце.
      Женщина подняла к Джеку лицо и заговорила:
      — Вы, вероятно, никогда не бывали в наших местах. Мы — бывшие помещики Кацауровы, и место это называется Кацауровка. Мой отец, что потерял книгу, — адмирал, он объехал на кораблях весь мир. Он очень умный, и у него есть печатные труды. Поэтому нас отсюда не выгнали, а оставили нам немного земли и этот флигель. А большой дом сгорел еще в семнадцатом году.
      Затем женщина, все время смущаясь, начала рассказывать Джеку, как они ведут хозяйство. Оказалось, что старик адмирал не просто гуляет у березовой рощи, а пасет там двух коров и телку. Братья работают в поле. Она, младшая в семье, Татьяна, ведет домашнее хозяйство, ухаживает за курами, выполняет множество различных дел.
      — Вы обратите внимание, какие у меня руки жесткие, — сказала она и протянула руку.
      Рука действительно была как бы покрыта воском с ладони, а сверху шершавая.
      Джек поинтересовался, как идет хозяйство. Татьяна ответила, что средне. Братья ненавидят землю, но ехать в город не решаются — боятся, что не найдут места. Да и отца бросить не хотят. Оба они образованные, учились еще до революции, а вот Татьяну революция застала девочкой, и она мало что знает. При пожаре дома удалось спасти часть книг, но все они на иностранных языках. Братья и отец читают, а она ничего не понимает.
      Татьяна вздохнула и тихо попросила:
      — Принесите, голубчик, самовар из кухни. Сама я не могу, а они, вижу, заигрались.
      Джек принес самовар на террасу. Татьяна заварила смородинный лист вместо чая и подала чашку Джеку. Чашка была с золотым дном, но без ручки. Татьяна придвинула молоко и вдруг спросила, откуда, собственно, взялся Джек и почему знает он английский язык. При этом она посмотрела на него с любопытством, словно только что увидела.
      Джек хотел уже рассказать ей свою историю, как за дверью раздалось пение:
 
Буденный наш братишка, с нами весь народ…
 
      И на террасу вышел бритый старичок с красным лицом. Брови у него были пушистые и длинные, как усы. Одет он был во все белое. Джек понял, что это адмирал. Он поднялся со своего места, поклонился и сказал по-английски:
      — Я нашел вашего «Робинзона» у березовой рощи и прочел с удовольствием. Только вот сейчас не захватил.
      Адмирал посмотрел на него внимательно, засмеялся и ответил по-русски:
      — Ничего, пусть у вас побудет. Совсем я постарел. Что ни возьму, то потеряю. Поверите ли, только один носовой платок остался. А насчет книг, если вы интересуетесь, мы можем вам еще дать. Откуда вы английский-то знаете?
      Джек начал подробно рассказывать свои похождения. Во время его рассказа пришли бородатые и загорелые братья Кацауровы. Они молча поздоровались и уселись за стол. Потом еще пришли две женщины: одна — в капоте и с длинными ногтями, жена старшего брата Валентина, другая — деревенская баба, Дуня, жена младшего брата. Джек принял ее сначала за кухарку. Но она уселась за стол со всеми и больше других расспрашивала его о жизни в Америке.
      Чай разливала Татьяна. Но сахар у каждого был свой, в отдельных стаканчиках. Джека Татьяна угощала из своего стаканчика. Когда разговоры об Америке кончились, братья Кацауровы без всякого повода начали подсмеиваться над Татьяной. Из их намеков Джек понял, что у Татьяны нет башмаков и она порезала себе ногу. Поэтому теперь и ходит в тряпках, а осы здесь ни при чем. Татьяна все время старалась перевести разговор на другую тему, и Джек думал, что вот-вот произойдет ссора.
      После чая адмирал пошел показывать Джеку флигель, и Татьяна сзади прыгала со своей палочкой. Флигель был построен для гостей в старое время, с разными причудами. Двери резные, замки со звоном. В первой комнате был большой мраморный камин, теперь в нем лежали седло и упряжь. У адмирала в кабинете был телефон наверх, в комнату Татьяны. Телефон был не электрический, а старинный, трубочный. С адмиралом иногда случались припадки удушья по ночам, и тогда он по телефону вызывал Татьяну. На стене у адмирала висела огромная карта всего мира с английскими надписями, на окне стоял большой глобус. На столе Джек заметил много исписанной бумаги, очевидно, старик что-то писал.
      После кабинета осмотрели другие комнаты и даже поднялись наверх, в спальню Татьяны. Но братья в свои комнаты не пустили — сказали, что там у них беспорядок. Потом пошли осматривать усадьбу.
      Джек особенно интересовался коровником и конюшней. Коровник был светлый, каменный, на сорок коров, а помещались в нем теперь только две и телка. Конюшня была на двадцать лошадей, а стоял один мерин — Байрон. В саду перед сгоревшим домом когда-то цвели розы и пионы. Но теперь все розы выродились в шиповник, а на пионах бутоны поели муравьи. Старый дом стоял как развалины древнего храма, и Кацауровы боялись к нему подходить, говорили, что могут упасть колонны.
      За старым домом начинался огромный фруктовый сад, но за деревьями никто не ухаживал. Многие из них раскололись пополам и лежали на земле. Все это не понравилось Джеку.
      Потом смотрели круглый пруд. Адмирал называл пруд «Тихим океаном» и тут же рассказал Джеку, что копали «океан» еще при Александре I крепостными руками и на работу ушло пять лет. Посредине пруда был высокий остров, и на нем росли деревья. Раньше в этом пруду водились золотые карпы, а теперь только лягушки квакали.
      Джек ходил по Кацауровке, чмокал языком и все время думал о том, что хорошо бы привести имение в порядок и наладить в нем крупное молочное хозяйство. Но сказать этого адмиралу он не решился. Старик был убежден, что все идет хорошо и что они богатые люди. Когда стемнело, адмирал начал рассказывать, как раньше жилось в Кацауровке. Но до конца свой рассказ он не довел, махнул рукой и вдруг запел:
 
Буденный наш братишка, с нами весь народ…
 
      Татьяна закричала:
      — Стоит ли старое вспоминать! Проживем и теперь, папочка.
      Но Джек понял, что сказала это Татьяна для утешения отца и что живется сейчас в Кацауровке скверно.
      Часов в десять вечера Джек, захватив с собой две английские книги, пошел домой. Прощаясь, Кацауровы просили его заходить еще и сами обещали «нагрянуть» в Починки посмотреть плантацию.
      Братья Джеку не понравились. Но адмирал и Татьяна были ему симпатичны. И он решил в ближайший же свободный день опять прийти в Кацауровку, чтобы вернуть «Робинзона».

Джеком заинтересовываются

      На плантации Джека табак бурно шел в рост: стояло жаркое лето, а поливка растениям была хорошая. В конце июля Джек обломал верхушки растений, и теперь листья быстро увеличивались и зрели. Они были уже широкие и длинные, с толстыми жилками, липкие, как бумага для мух.
      Джек оставил порядочно кустиков и на семена; по его предположениям, они должны были вызреть, цвели хорошо. Вокруг участка Джек построил забор из жердей и еще раз окучил растения, а Катька с Пелагеей выпололи сорную траву. Теперь плантация выглядела нарядно.
      Хорошо шла американская пшеница, особенно «манитоба». Каждое зерно дало целый кустик колосьев, и мужики приходили смотреть на нее чуть ли не каждый день. Похваливали, завидовали, говорили только, что мало.
      Однажды перед избой Восьмеркиных остановилась телега, и из нее вышли три немца. Они сняли шляпы и попросили у Джека разрешения осмотреть плантацию: до них дошли слухи, что у него хорошо идет «вирджиния». Сами они сеяли легкие табаки, но других сортов, и каждым новым сортом интересовались.
      Джек повел их на плантацию, и они внимательно оглядели каждый кустик, а потом долго говорили по-немецки. Наконец один из них подошел к Джеку и попросил у него семян «вирджинии» на будущий год. Но Джек ответил, что продавать семена не будет, оставил немного только для себя.
      Как-то под вечер в Починки пожаловал и сам Скороходов. Прежде всего он попросил Джека показать зубы и, когда увидел, что они в целости, повеселел. Обошел плантацию, подивился пшенице. Потом осмотрел колодец, похлопал рукой по насосу и сказал:
      — Моя водица.
      Как бы между прочим спросил, сколько табаку рассчитывает Джек снять. Джек ответил, что около восьмисот кило. Скороходов наморщился, а потом ахнул:
      — О-о! Что же кило-то стоит?
      — Рублей семь, — ответил Джек. — Ведь табак будет высшего качества.
      Скороходов задумался. Потом вдруг закричал:
      — Что ж, это выходит, что ты с лишком пять тысяч за лето заработал?
      — Да ведь нас трое работало, — сказал Джек.
      — Бабы не считаются, бабы не считаются! — закричал Скороходов и попросил поставить самоварчик.
      Пока пили чай, Скороходов все похваливал Джека. Видно было, что у него есть какая-то затаенная мысль, но он высказать ее не решается: Так ничего и не сказал. Поблагодарил за чай, надел картуз и уехал.
      Не успел Джек проводить Скороходова, как на плантацию явились Кацауровы.
      Джек уже успел подружиться с ними и часто по вечерам ходил в Кацауровку. Там разговаривал по-английски с адмиралом и рассказывал Татьяне, как американцы выводят цыплят в инкубаторах и как доят коров электричеством. Татьяна любила сельское хозяйство и всем этим интересовалась, может быть, потому, что ни о чем, кроме кур и коров, не знала. Но Джек видел, что дела в Кацауровке идут из рук вон плохо. Работают только двое — Татьяна и Дуня, жена младшего брата. Адмирал был стар, а братья только и делали, что играли в теннис. Во время покоса вдруг вспомнили о шахматах, взяли с собой доску в поле и целый день играли под кустами. А Татьяна и Дуня ворошили и убирали сено. Все это Джеку очень не нравилось, но Татьяна никогда не жаловалась ему, наоборот, говорила, что все идет хорошо.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23