Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Коровка, коровка, дай молочка

ModernLib.Net / Современная проза / Семенов Анатолий Семенович / Коровка, коровка, дай молочка - Чтение (стр. 11)
Автор: Семенов Анатолий Семенович
Жанр: Современная проза

 

 


— А она к этому никак не относится, — сказала, хохотнув, Маргарита. — Она не знает, что это вы.

Виталий Константинович посмотрел на доярку в недоумении.

— Не знает, — повторила Маргарита. — Мы сговорились держать пока в секрете. Пусть сама вас увидит здесь. Но долго она не выдержит. Подкараулит вас здесь не сегодня завтра. Берегитесь, Виталий Константинович!

— Да-а, — задумчиво произнёс Завадский. — Нехорошо получается. Я был уверен, что она знает. Подумал: возражений нет, значит можно приходить.

— Вы шибко-то не переживайте. Мы все за вас. Вот сколько Нас есть тут доярок, все как одна — за вас. В случае чего в обиду не дадим.

— Ну спасибо.

— Не переживайте, — уверенным тоном сказала Маргарита. — Всё будет хорошо. Ну, я побежала. Надо солому запаривать…

Маргарита быстро пошла по коридору в сторону кормокухни.

12

… Галина Максимовна легла в постель. К голове приложила свёрнутое в несколько рядов мокрое полотенце.

Пришла Людмила Васильевна.

— У тебя, что, мигрень? — спросила подруга, входя в комнату.

— Мигрень, — ответила Галина Максимовна.

— Вот не будешь шляться по ночам. — Людмила Васильевна присела на стул возле кровати. — Что же ты говорила, что Завадский не придёт больше? Пришёл… Вся деревня гудит как улей. Обсуждают вас. Вот доярки до чего ушлый народ! Устроили всё-таки вам встречу в коровнике…

— Ничего не устроили… Я сидела в закутке, пока он не ушёл.

— А чего люди болтают? Говорят, Маргарита застукала тебя там… Позвала Завадского.

— Врут все. Я сама вышла к Маргарите, когда он ушёл.

— Значит, ты с ним не разговаривала?

— Не о чём мне с ним разговаривать.

— Дура ты дура! Такого мужика поискать надо. Выходи за него. Пока не раздумал. Годичный траур соблюла. И по мужу. И по сыну. Чего тянуть, если такой мужик подвернулся. Ты, говорила, скоро у Любки день рождения. Пригласи гостей. Его пригласи. Я помогу стол накрыть. Пора выгонять из дома злого духа. Жизнь состоит не из одних поминок.

13

Дежурная доярка Евдокия Муравьёва сидела за столом, заваленным журналами и газетами, и дремала.

Из часов выскочила кукушка и прокуковала пять раз.

Евдокия встрепенулась. Встала из-за стола и ринулась на своих длинных ногах — ходулях в сторону кормокухни.

В кормокухне несколько мужиков — мужья доярок — сидели и курили на лавках. Ввалился ещё один здоровенный, широкоплечий, в огромной лисьей шапке.

— Здорово, архаровцы!

— Здорово, Петро! — весело ответили мужики. — И ты — тоже? Ха-ха! Но, молодец!

— По приговору народного суда! — оскалил зубы Петро.

— Не приговор, а частное определение, — поправил его пожилой тощий мужичок, муж Марьи Дмитриевны. Добавил дружелюбно: — Дубина стоеросовая.

— Ну всё равно. Теперь уж мне никто не скажет, что я не уважаю свою Анфису. — Петро состроил рожу и развёл руками.

Мужики засмеялись.

— А где она, Анфиса-то? Спит или поднялась?

— Поднялась.

— А чё ей делать теперь такую рань?

— Шти варит.

— Моя тоже стряпню затеяла. Хоть пирогов с грибами поем… в кое веки.

— О, Евдокия! — воскликнул Петро, когда доярка вошла в кормокухню. — А ты чё тут? Васька твой где?

— Дежурю, чё… Дома Васька.

— Шти варит? Взрыв хохота.

— Ага. Как раз, — ворчала Евдокия, подкручивая вентиль кормозапарника. — Будет Васька шти варить.

— Гони его завтра сюда поганой метлой.

— Придёт. Никуда не денется. Все так все. Чё я буду тут одна среди вас…

— Ну ладно. А чего тут делать-то, мужики? С чего начинать?

— А вон корзины в углу. Самая большая — твоя. Нагружай её брюквой, взваливай на горбушку, и — пошёл вдоль по питерской.

— Помыть надо сначала брюкву, — строго сказала Евдокия.

— Эх, была не была! Где она, эта брюква?

— Вон у входа навалена, — сказала Евдокия. — Целая гора. Шёл не видел, что ли?

— А где Завадский. Сбаламутил нас, а сам — в кусты?

— Здесь Завадский. В коровнике. С Галиной Максимовной.

— А чё они там делают?

— Трудятся.

— В каком смысле?

— В прямом.

— А я думал — в переносном. У них ведь, говорят, вторая молодость.

— А тебе завидно?

— Конечно, завидно. У меня и в двадцать лет такого не было. Пришёл из армии: здорово, Анфиса! — Здравствуй, Петя — Пойдёшь за меня? — С большим удовольствием. — Петро опять под дружный смех скривил рожу. — Вот и все дела.

Вошли бригадир Бархатов и фуражир Наумов — весь в муке, как мельник.

— Ну, мужики, — сказал Бархатов. — работать так работать. Нечего тут дымить. Копоти и так хватает.

Мужики как по команде встали со своих мест, побросали окурки в мусорное ведро.

14

Галина Максимовна и Завадский стояли возле наполненных сеном кормушек. Завадский воткнул вилы в деревянный пол и опёрся на черень. Галина Максимовна ворошила сено руками. Из одной кормушки, в которой слишком много, перекладывала в другую, в которой поменьше.

Дверь кормокухни открылась, и оттуда высыпали мужики с вилами в руках.

— Да, — сказала Галина Максимовна, глянув искоса на Завадского. — С вами, Виталий Константинович, не соскучишься. Организовали все это хорошо, честное слово, — душа за баб радуется. Но надолго ли?

— До начала полевых работ, — ответил Завадский. — А потом после уборки урожая, если к тому времени транспортёр ещё не поставят, снова на ферму. Помогать своим жёнам. Все равно всю зиму лежат как сурки… Помочь своей жене в тяжёлой работе — это же так естественно. Я удивляюсь, что раньше никому им в голову это не пришло.

15

Афанасий, оглядываясь воровато, возился в огороде на тропе, которая вела к ферме. Что-то спрятал в ямку, присыпал сверху землёй, прелыми листьями. Поднялся, наконец. Огляделся вокруг и быстро пошёл по тропе к ближайшему дому. Скрылся за углом. Из-за угла посмотрел на тускло освещённые окна фермы.

16

Завадский шёл с фермы по тропинке через огород. Вдруг — щелчок под ногой. Виталий Константинович вздрогнул всем телом и медленно опустился на землю, взвыв от боли. Отдышался. Приподнял ногу, которая попала в капкан. Капкан с проволокой. Проволока привязана к ближайшему столбу изгороди.

Подошёл Афанасий с ружьём. Уставился на Завадского, как удав на кролика. Глаза их встретились. Завадский не выдержал ледяного взгляда. Опустил голову, Афанасий пошёл прочь.

— Ты что делаешь, подлец, — выдохнул вслед ему Завадский.

Афанасий резко повернул назад, подошёл вплотную и приставил ружье к виску Завадского.

— Я тебе сейчас не то сделаю.

Завадский под дулом ружья закрыл глаза, но нашёл в себе силы заговорить:

— Стреляй.

— Прямо сейчас?

— Стреляй прямо сейчас.

— Застрелю как собаку! Кто тебя просил таскаться по ночам на ферму?

— Никто. Сам догадался.

— Ну — короче. Даёшь слово, что не появишься больше здесь? Отвечай! Даёшь слово?

— Нет.

— Значит, не отстанешь от Галины?

— Но… С какой стати?

— Я молюсь на неё уже пятнадцать лет! Ещё с тех пор, когда и духу твоего тут не было! Понял?

— Понял.

— Я люблю её! Предупреждаю: с огнём играешь.

— Ты — чокнутый. Тебе лечиться надо.

— А ты — умный? В мозгах извилин много? Да? Хотелось бы посмотреть на твои мозги собачьи. Жаль, картечь разнесёт их по всему огороду. А может они у тебя из чистого золота? А? Так я не поленюсь. Соберу их в поганое корыто. Отнесу на приёмный пункт.

— Дурак! Галины не видать тебе как своих ушей. Даже если убьёшь меня. А не убьёшь, она сегодня же станет моей женой.

— Она тебя пригласила сегодня?

— Ага. Пригласила.

— Но ты не доживёшь до вечера.

— Доживу.

— Сейчас сдохнешь как бешеная собака.

— Я ещё тебя переживу.

Афанасий размахнулся ногой и носком кирзового сапога ударил Завадского по лицу. Кровь хлынула из носа и рта. Завадский прикрыл ладонью лицо.

— Сейчас я не буду тебя казнить, — срывающимся голосом произнёс Афанасий. — Но знай, ты приговорён. Если сегодня подойдёшь к Галининому дому и сделаешь хоть один шаг к ней во двор… Хоть один шаг!.. Этот первый твой шаг будет последним. Так и знай. Понял? На, паскуда! — Афанасий ещё раз пнул Завадского в лицо.

17

Галина Максимовна шла домой по той же тропинке, по которой шёл Завадский. Она увидела его, сидящего на земле. Подошла. В этот момент он высвободил кое-как ногу, но остался сидеть на земле. Он был весь в крови.

— Что случилось? — Галина Максимовна оцепенела.

Виталий Константинович поднялся с земли, отбросил капкан в сторону.

— Вот кто-то видимо решил, что тут волчья тропа. Поставил капкан на волка, а угодил в него я… Случайно, — сказал Завадский шутливым тоном.

— Это не случайность. Я знаю кто это сделал. Вы подрались?

— Нет, мы не дрались. Немножко поспорили о высоких материях.

— Ну что ж, — вздохнула Галина Максимовна. — Опять тюрьма…

— Зачем тюрьма?

— Конечно. А что! Прощать ему такие выходки. Я пойду в свидетели. Напишу заявление.

— Не надо ничего писать. Это наши мужские дела. Сами разберёмся.

— Ой, господи! На кого вы похожи! Идёмте скорее ко мне. Отмыться же надо!

— Да, — согласился Завадский. — К счастью ваш дом близко. Педагогу в таком виде идти по селу не совсем прилично.

— Идёмте скорее.

И они пошли. Виталий Константинович слегка прихрамывал.

Афанасий спрятался за углом и слышал весь разговор. Пошёл следом за ними с ружьём наперевес: стволы направлены чуть вниз, приклад под мышкой.

Галина Максимовна и Завадский вошли в дом. Виталий Константинович разделся и пошёл к умывальнику. Галина Максимовна дала ему свежее полотенце. Принесла из комнаты домашнюю аптечку. Виталий Константинович, вымывшись, вытер лицо полотенцем, сел на стул поближе к окну. Галина Максимовна стала накладывать лейкопластырь на раны. Когда залепила последнюю ранку, из детской комнаты вышли Нинка и Любка. Поздоровались. Виталий Константинович ответил им. Слегка сконфузился.

— Что делать с вашей рубашкой, — спросила Галина Максимовна. — Вся запачкана. Земля откуда-то. — Спросила шёпотом: — Он что, пинал вас?

— Пойду стираться домой, — уклончиво ответил Завадский.

— В таком виде?

— Ничего. Я какой-нибудь шарфик у вас одолжу до вечера. Замотаю шею, и незаметно будет. Есть шарфик?

— Конечно есть. . Нинка подошла к Завадскому.

— Не уходите, Виталий Константинович, — сказала она. — Я постираю вашу рубашку… Можно?

В ясных голубых глазёнках её, поднятых кверху, святая простота, неподдельная искренность.

— Ну что ж, — Завадский ласково улыбнулся. Глаза его заблестели. Даже немножко навернулись слёзы. — Я рад, если так. Как вы, Галина Максимовна?

— А что я? — растерялась мать. — Если хочет, пусть стирает.

Нинка повернулась к сестре.

— Люба, приготовь гладильную доску! Принеси утюг!

Любка стремглав бросилась выполнять просьбу. Галина Максимовна удивлённая, потрясённая стояла посреди комнаты. Она вдруг обмякла, опустила голову.

Пока Любка искала в комнате гладильную доску и утюг, здесь, в прихожей, стояла тишина. Завадский смотрел на Галину Максимовну, затаив дыхание. Она молчала, но напряжение возникшее между ними в сей роковой миг, достигло наивысшей точки.

— Вот и решилась ваша судьба, — сказала она еле слышно. Подняла глаза на Завадского, который не верил своему счастью, и добавила твёрдым голосом: — Снимайте рубашку…

18

В соседнем доме между Марфой Николаевной и Афанасием происходил тяжёлый разговор.

— Ирод ты! — кричала старуха. — В кои веки пригласили как человека в гости, так будь же человеком-то!

— Она тебя пригласила, а меня — так, для виду, — ответил Афанасий. — И тебя бы не пригласила, если б не смотрела за домом, за хозяйством. Не помогала поминки делать.

— А ты что, не помогал?

— Я сказал не пойду, и точка! И заглохни на этом… Собирайся и иди одна.

— А ты куда навострился?

— На охоту.

— На какую охоту?

— На такую…

— По тюремной похлёбке соскучился? Афанасий не ответил.

19

Галина Максимовна стояла возле сдвинутых обеденных столов, накрытых белыми скатертями. Протирала полотенцем фужеры и ставила их к тарелкам.

Вошёл Афанасий. Вошёл как-то непривычно медленно, несмело, как петух входит с оглядкой в незнакомое жилое помещение, если дверь открыта.

Галину Максимовну этот хоть и званый гость, но слишком ранний, встревожил, но виду старалась не подавать. Продолжала своё дело.

Афанасий сел на стул возле двери.

— Готовишься? — спросил он.

— Готовлюсь.

— Гостей ждёшь?

— Жду. И ты приходи. И Марфе Николаевне скажи, чтоб не опаздывала. Я ей уже говорила, но ты ещё напомни.

— Ладно, напомню. Помолчали.

— Учителя позвала? — спросил Афанасий.

Галина Максимовна ответила не сразу. Она по-прежнему протирала фужер, но движения её стали медленны и скованны.

— Позвала, — сказала она, наконец. — Зачем избил его? Это нечестно. Поймать в капкан, а потом бить безоружного.

— Пусть скажет спасибо, что легко отделался… Ишь какой шустрый! Мы с Павлом привезли, установили всю мебель. Корячились, собирали кровать. А этот конь будет валяться на ней?! Пока я жив, этому не бывать. Я его между прочим предупредил: застрелю! Сегодня же прикончу, если сунет сюда свой нос.

Галина Максимовна покрылась пятнами. Дрожащей рукой поставила фужер на стол.

— Ну что ж, — сказала она. — Стреляй и меня. Афанасий рухнул на колени.

— Не доводи до греха, Галина! Люблю я тебя. Не могу больше жить так. Что же мне делать, если снишься кажду ночь. О, Боже мой! — Афанасий заплакал. — Ну подскажи ради Христа, что делать… Я ведь и сам не рад, что наваждение такое на меня Бог послал. Я не вижу другого выхода, окромя как убить этого молдавана.

— Всё равно я не выйду за тебя, Афанасий. Хоть стреляй из ружья. Хоть на куски режь. — Лицо Галины Максимовны сделалось каменным.

Афанасий привычным движением сорвал с головы шапку и, уткнувшись в неё, готов был забиться в истерике.

— Встань, Людмила Васильевна идёт, — сурово сказала Галина Максимовна.

Хлопнула калитка.

Афанасий наспех вытер лицо шапкой и поднялся.

— Я пойду сейчас в лес. Повешусь.

Подруга вошла с целым ворохом посуды в руках. Афанасий шмыгнул в дверь как паршивый бездомный пёс, отовсюду гонимый.

— Что это он? — спросила Людмила Васильевна.

20

Виталий Константинович, залепленный лейкопластырями, но в праздничном одеянии с рюкзаком, перекинутым через плечо, подошёл, насвистывая и слегка прихрамывая, к дому Галины Максимовны.

Из чердака дома Бобылевых, который стоял по-соседству, высунулась двустволка.

Виталий Константинович увидел ружье. Остановился. До калитки на глазок шагов пять. Он снял с плеча рюкзак, поднял его на уровень своей головы, но так, чтобы прикрыть им и верхнюю часть грудной клетки. Быстро пошёл вперёд. Только хотел открыть калитку, она вдруг распахнулась, и навстречу вышли Нинка и Любка.

Афанасий опустил ружье.

Завадский, радостно улыбаясь, вошёл в ограду и стал подниматься на веранду.

Нинка и Любка стояли в проёме калитки, загораживая собою учителя. Смотрели ему вслед.

— Что он принёс? — спросила Любка.

— Не знаю, — Нинка пожала плечами.

— Пойдём посмотрим.

— Нам что было сказано? — Нинка строго посмотрела на сестру. — Идти за тарелками. Пошли!

Любка ещё раз посмотрела вслед Завадскому.

Афанасий, приготовившийся стрелять с колена, аккуратно спустил взведённые курки. Положил ружье рядом с собой. Вдруг зажмурил глаза, скрючился и застонал, будто сам был смертельно ранен.

Галина Максимовна, Людмила Васильевна и Завадский собрались на веранде. Завадский начал вынимать из рюкзака бутылки с вином и ставить их на стол.

— Боже мой! — воскликнула Галина Максимовна. — Куда же столько?

— Всего-то двадцать бутылок. Это разве много… Сколько будет гостей?

— Да гостей-то много. Но ведь я тоже купила.

— Ничего. Пусть лучше останется, чем не хватит.

— Ещё и подарок…

— А как же без подарка. — Виталий Константинович, достав со дна рюкзака большой целлофановый пакет, добавил с улыбкой: — Подарок — главное. А вино — это так. Для защиты от всевозможных непредвиденных обстоятельств.

21

Гостей собралось действительно много. Пришли доярки с мужьями, бригадир Бархатов с женой, из колхозного начальства — Олейников и Шитиков с жёнами, из посторонних — председатель профкома леспромхоза Дементьев с женой и учительница Антонина Трофимовна с мужем, а также ближайшие соседи. Но и, разумеется, был приглашён человек, без которого не обходится ни один сабантуй в посёлке — лихой баянист Жора.

Все собрались, но за стол не садились.

— Кого ждём? — спросила Анфиса.

— Соседку, — ответила Людмила Васильевна. — Марфу Николаевну.

— Вот так всегда… Кто ближе всех живёт, дольше всех собирается. А именинница где?

— Пошла вместе с Нинкой за ней. И чего она так долго копается?

В большой комнате были сдвинуты несколько стволов. Накрывать столы помогали Маргарита и Людмила Васильевна.

Наконец заявилась соседка в сопровождении девочек. Старуха подошла к Галине Максимовне.

— Афанасий куда-то запропастился.

— Придёт. Куда он денется. — Галина Максимовна нахмурилась. — Садитесь за стол. Все уже собрались. Вас ждём.

Галина Максимовна пригласила гостей к столу. Шумно уселись. Мужики стали откупоривать бутылки и наливать вино в бокалы. Нинка с Любкой налили сладкого морсу из брусники. Единогласно выбрали тамадой Дементьева. Дементьев стоя произнёс первый тост.

— Ну вот, — сказал он, поднимая свой бокал. — Пришёл праздник и в этот дом. Как говорится, слава Богу.

Все разом оживились, повторяя, слава Богу, слава Богу!

— Не даром оптимисты говорят, — продолжал тамада: — Будет и на нашей улице праздник. Хорошая пословица. Хотя сегодня мы собрались по поводу младшенькой, — Иван Васильевич с улыбкой посмотрел на Любку, которая сидела между Нинкой и матерью и при этих словах тамады застеснялась и, съёжившись, прижалась к матери, — я предлагаю первый тост, который не слышали эти стены в течение последних двух лет, за хозяйку.

— Правильно, — сказал кто-то из мужиков. И одобрительные возгласы прокатились по обе стороны составленных впритык к друг другу столов.

— Она выдержала все напасти, вернее даже сказать — выдюжила. — Иван Васильевич окинул взглядом всех гостей будто хотел найти человека, который мог бы возразить. — И не только выдюжила. Сохранила дом и очаг. И воспитывает своих дочерей так, как дай Бог нам воспитать своих детей. За хозяйку. Прошу всех до дна. — Дементьев чокнулся с Галиной Максимовной, которая сидела поблизости, с несколькими соседями и стоя выпил вино.

Все встали со своих мест и начали чокаться друг с другом, стараясь дотянуться до Галины Максимовны. Выпили и стали закусывать.

— Я опьянела, — сказала Анфиса. — Песню хочу.

— Погоди с песней, — сказал Дементьев. — Мужики, наливайте по второй.

Мужиков упрашивать в таком деле не надо. Быстро все бокалы были наполнены.

— Теперь выпьем за здоровье именинницы, — сказал Иван Васильевич, поднимаясь со своего места. — Будь здорова, Люба. Расти большая. Продолжай и дальше радовать мать и всех нас своими успехами в учёбе. — Дементьев выпил вино и сел на своё место, поддевая на вилку скользкий небольшой белый груздочек с бахромой на краях, лежавший у него на тарелке вместе с пластиками холодного мяса.

— Закусывайте, гости, закусывайте, — угощала Галина Максимовна. — Может горячее принести?

— Ты не суетись, погоди с горячим, — сказал Дементьев, накладывая в тарелку салат с яйцом, майонезом и овощами. — Тут этого всего невпроворот. Горячее пригодится. Ещё не скоро до него дойдёт очередь. Я скажу когда подавать.

— Ну, ладно. Ешьте, закусывайте.

Гости закусывали. У многих развязались языки, и начались громкие разговоры, споры.

— Песню хочу, — решительно заявила Анфиса.

— Не-не! Погоди! — воскликнул Бархатов. Подогретый вином и хорошим настроением, он был явно в ударе. — Я хочу речь сказать.

— Ты не речь, а хороший тост скажи, — произнёс сосед, сидевший напротив.

— Ну, тост. Я и имел в виду тост. Разреши, Иван Васильевич.

— Разрешаю, — ответил Дементьев.

— Мужики, давайте нальём сначала, чтоб никто не отвлекался, когда буду говорить, — категорически потребовал Бархатов.

— Ой, батюшки! — воскликнула его жена, сидевшая рядом. — Чего уж такое сказать собрался, что все слушать должны.

— А вот такое важное хочу сказать. А ты мне не мешай.

— Начинай, Александр Егорович, у нас всё готово, — сказал один из гостей, наполняя последний бокал.

Бархатов встал, выставив вперёд огромное брюхо, на котором не застёгивались пуговицы даже крупноразмерного серого в полоску пиджака, и постучал вилкой по графину с морсом, стоявшим посреди стола.

— Прошу внимания, — сказал Александр Егорович. — Много всякого разного было на нашей ферме за прошедший год. И война была. И осада. И штурм. И чего только не было. Теперь мы все в мире и сидим за одним праздничным столом. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон. Тем более, что транспортёр новый, наконец, привезли. На днях начнём устанавливать. Но прежде чем сказать тост, я хочу спросить сидящих здесь председателя колхоза и главного зоотехника. Ответь мне, Кузьма Терентьевич, только честно, положа руку на сердце: ты верил, что Максимовна сможет у нас работать? Только честно.

— Нет, — ответил Олейников, — не верил.

— Ты, Гордей Игнатьевич?

— А я сразу ей посоветовал бросить эту затею, когда она принесла заявление, — ответил Шитиков. — Предложил ей работу в конторе.

— Вот, — сказал Бархатов. — И я, старый дурак, каждый день ходил к вам и докладывал: не выйдет из неё путевой доярки, не выйдет. Устаёт шибко. Разменивается по мелочам. Без конца скоблит коров этим самым… скребком железным. Чего она, думаю, их скоблит каждый день. Устроила тут парикмахерскую, понимаешь. Чистит стойла. Совсем не её работа, а скотников. Собирает каждую соломинку с полу. Горсть насобирает — в кормушку. Насобирает горсть и — в кормушку. Дойку заканчивает самой последней. Вечно шофёр молоковоза матерится — задержки из-за неё. Ну, думаю, куда это дело годится? Вот мы все трое тут — председатель, зоотехник и я. Все трое со дня на день ждали, когда она запросится на другую работу. Я уже место ей приготовил — телятницей в цех отёла. Хотел сделать её врачом нашего родильного дома… — После этих слов, как пишут в официальных отчётах, наступило «оживление в зале». — А что получилось? Сейчас весна. У многих доярок надои поползли вниз. Даже у самых опытных. А у Максимовны как было всю зиму десять литров, так до сих пор и даёт по десять литров на каждую фуражную корову. Раз такое дело, скажу ещё кое-что. Знаю, Кузьма Терентьевич за это будет ругать меня. Не положено разглашать раньше времени секреты. А я все равно скажу. Будь что будет. Тебя, Максимовна, за старательность, за трудолюбие, представили к медали «За трудовую доблесть». — Гости словно взорвались, наградив оратора и хозяйку бурными аплодисментами. Когда шум утих, Бархатов продолжал: — Вот так. Вот за это я хочу выпить. — Бархатов одним духом выпил вино и взмахнув рукой, под аплодисменты сел на своё место.

— За то, что разболтал секрет, мы тебя вздрючим, — с улыбкой сказал Олейников. — Но за первые успехи Галины Максимовны в таком трудном деле как животноводство, выпить надо.

Послышались одобрительные возгласы и звон бокалов. Многие, сидящие по-соседству с Галиной Максимовной, чокались с ней, и она в смущении благодарила всех.

Анфиса завела свою любимую: «Сорвала я цветок полевой, приколола на кофточку белую…» И все хором подхватили:

— Ожида-аю свиданья с тобо-о-ой…

Пели так дружно и так громко, что баяна почти не слышно было, и Жора наклонился в три погибели, прижимая ухо к клавишам, чтобы не сбиться и не сфальшивить мелодию.

Кто-то из мужчин сказал:

— Хорошо поем, но в горле пересохло. Смочить надо.

Налили по новой.

Анфиса решила засвидетельствовать своё почтение уважаемому гостю.

— Виталий Константинович, у вас есть любимая песня? — спросила она.

— Конечно есть, — ответил Завадский.

— Как она называется?

Виталий Константинович, нагнулся к баянисту и что-то шепнул ему. Тот сходу дал проигрыш популярнейшей мелодии Дунаевского. Первую строчку «Как много девушек хороших» пропел кто-то из мужчин, следующую «Как много ласковых имён» подхватили уже несколько голосов, а дальше:

Но лишь одно из них тревожит, Унося покой и сон, — грянули все. В следующем куплете подъем нарастал с каждой строчкой:

Любовь нечаянно нагрянет, Когда её совсем не ждёшь. И каждый вечер сразу станет Удивительно хорош…

22

Афанасий у себя дома устроил свой пир. На столе — начатая бутылка водки и стакан. Вошла Марфа Николаевна. Заголосила:

— Ой, за что же мне несчастье-то такое?! В чём же я виновата перед тобой, Господи?! За что же ты меня так наказываешь? — Старуха стала на колени перед образами: — Вразуми, Господи, блудного сына мово! Не дай ему сбиться с пути! Блаженный он у меня-я! С детства такой непутевы-й!.. О-о-ой!

— Ладно! — крикнул Афанасий. — Завыла как волчиха.

Марфа Николаевна при последнем слове вздрогнула, осеклась и горько-горько покачала головой.

— Я не волчица, — сказала она, поднимаясь. — А вот ты — волк. Как у тебя язык повернулся сказать такое матери… Волк ты! Волком жил и волком сдохнешь. Ни семьи, ни детей, ни царя в голове. Вот потому тебе такая волчья судьба. Уходи из мово дома! Чтоб глаза мои тебя не видели!

— Не ори! Уйду хоть сейчас.

— Вот сейчас прямо и уходи! На все четыре стороны! Чтоб духу твово тут не было!

23

Афанасий собрал кое-какие пожитки и в полночь ушёл из дома.

Он шёл по просёлочной дороге с вещевым мешком за плечами. На небе ярко светила луна.

Из лесу вышел сохатый с огромными ветвистыми рогами. Увидел путника и остановился.

Афанасий не видел зверя и подошёл к будочке на шоссе, где автобусная остановка. Снял с плеча вещевой мешок, вынул из него зачехлённое ружье. Мешок поставил на землю и сел на него, прислонившись спиной к будке. Зачехлённое ружье положил себе на колени. Задумался.

24

Гости один за другим сытые и довольные стали расходиться. Последним уходил Шитиков. Жена его уже оделась и ждала, когда Гордей Игнатьевич решит с Завадским вопрос о лекции на международную тему для доярок.

— Лекцию я прочитаю, — сказал Виталий Константинович.

— Где лучше? На ферме или в конторе? — спросил Шитиков.

— Мне всё равно, — ответил Завадский. Шитиков кивнул.

— Пойдём, отец, — теребила его жена. — Хватит мучить человека. Скоро утро уже.

Еле подняла и одела разговорившегося мужа. Наконец, они простились с хозяйкой и с Завадским.

Галина Максимовна и Виталий Константинович остались одни.

— Надо навести маломальский порядок, — сказал Завадский. Снял с себя пиджак и повесил на спинку стула. Развязал галстук, бросил туда же его, сверху пиджака. Расстегнул пуговицу белоснежной сорочки, чтобы освободить шею, и стал засучивать рукава. Галина Максимовна надела фартук поверх голубого шёлкового платья и подала ему второй фартук. Волнуясь слегка от домашней уютной обстановки в поздний час и от близости друг к другу, они приступили к уборке посуды.

25

Афанасий вынул из чехла ружье. Соединил стволы с цевьём и прикладом. Стал рыться в вещевом мешке. Достал патрон. Зарядил ружье и опять крепко задумался.

Человек, задумавший самоубийство и сразу не решившийся, никогда этого не сделает. Афанасий выстрелил в воздух.

Сохатый, услышав выстрел, поднял могучую голову и повёл глазами в ту сторону, откуда донеслось раскатистое эхо. Постоял и пошёл в лес, гордо подняв к небу ветвистые рога.

Афанасий выглянул наружу. В какой-то миг вдруг увидел будто новый для себя мир. Крупный лось бредёт среди поля и ночной тишины, полная луна ярко светит на небе, сказочный тёмный лес притаился вдали — это была величественная картина жизни. Зачем же покидать столь прекрасный мир раньше времени?

ЭПИЛОГ

Прошло время. Люба Верхозина, красавица-студентка торопилась и с трудом лавировала в свободном пространстве на тротуаре, обгоняя всех, кто шёл впереди и (стремительно вошла в магазин «Союзпечать», расположенный в центре города. Она спросила у продавщицы газету «Известия». Продавщица ответила, что только что, буквально сию минуту продали.

Люба ринулась было на улицу искать другой магазин или киоск в надежде, что где-нибудь всё равно остался хоть один экземпляр, но у входа обратила внимание на мужчину, который стоял в сторонке лицом к окну и развернул как раз «Известия», очевидно одну из газет, проданных в последнюю минуту, и просматривал бегло заголовки. Люба остановилась. Мужчина был пожилой, представительный и суховатый на вид, и она не сразу осмелилась обратиться к нему с просьбой. Внимательно огляделась вокруг в надежде найти человека помоложе и попроще. Людей в магазине было немного — как обычно после обеда приходят к шапочному разбору лишь случайные покупатели. Они сидели за столиками и читали газеты и журналы. Но ни у кого в руках не было «Известий». И лишь у одного человека, который спрятав лицо, сидел в углу и читал спортивную газету могла быть она — перед ним на столике лежала целая кипа изданий. Люба помешкала немного и раздумала спрашивать у того, когда тут вот есть на глазах, и правильно сделала, что не пошла в угол, потому что там сидел Юрий Александрович Воронин, тот самый, инженер-строитель, который помог оформить пенсию Верхозиным, и он специально спрятал лицо, чтобы она его не узнала.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12